Ловец бабочек. Мотыльки

Глава 4. О союзниках неожиданных

Во мне постоянно борются добро и зло, но все время побеждает дурь.

Из заключительной речи некоего пана Н., мздоимца, мошенника и многоженца, произнесенного перед высоким судом Лодзи.

Пан Белялинский, против ожиданий, был еще жив. Он лежал на кровати, глядя в потолок и силясь позвать кого-нибудь. Однако же из открытого рта раздавался лишь тяжкий сип. И сомнительно было, чтобы кто-нибудь его услышал.

И табличка на двери… пан Белялинский просил не беспокоить…

…кто ж знал?

…она расстроится… или нет? Переменилась… куда исчезла та хрупкая застенчивая девочка, которая так радовалась каждой безделице?

…или не было ее никогда? Выдумал… сочинил… теперь вот поплатился.

С хрипом пан Белялинский все ж сумел повернуться на бок. Боль в груди усилилась и разлилась, заполняя все его тело. И потому, когда протяжно заскрипела дверь, пан Белялинский сперва решил, что скрип этот ему почудился.

Бывает перед смертью, он слыхал.

Но нет.

Вот и пол застонал. И свет окна заслонила знакомая фигура.

– Т-ты… – получилось сказать.

– Я.

Он присел на кровать и положил руку на грудь пана Белялинского.

Полегчало. Боль отползла. И сердце застучало ровно, спокойно.

– Ты… меня все равно убьешь?

– Лежи тихо, – велел гость, руку убирая. Тотчас жар нахлынул, но был он… потише? Полегче? Да, пожалуй что… и терпимо уже.

Гость же снял перчатки и положил их на прикроватную тумбу.

Пальцы размял.

– А говорили же тебе, обратись к целителям, – с упреком произнес он. – Нет, упрямый.

– Я… обращался…

– И что?

Он сам расстегнул сорочку пана Белялинского и провел белесым ногтем по груди, будто разделяя эту грудь пополам. И холод от прикосновения проник сквозь кожу. Рот наполнился вдруг горькою слюной, которую пан Белялинский глотал, но ее лишь прибывало и прибывало, пока он не понял, что вот-вот этой слюной захлебнется.

– Плюй на пол, – велел гость.

– Зачем ты…

– Я забочусь о своих партнерах, – он воткнул пальцы в грудь, и те пронзили, что бледноватую пупырчатую кожу, что дряблые мышцы, что кости. Последние только хрустнули, и пан Белялинский ощутил, как расползлись они, будто мокрый сахар, пропуская чужую руку. – Не бойся. Будет неприятно, но результат того стоит.

Пан Белялинский закрыл было глаза: слишком уж страшно было видеть этакое – руку, торчащую из его груди.

– Твое сердце в отвратительном состоянии, – пальцы сдавили это самое сердце.

И пан Белялинский глаза открыл.

Нет уж, лучше смотреть, чем ощущать шевеление там, где шевелиться ничего не должно.

– Скажу больше, судя по всему ты должен был умереть еще месяц назад. Почему ты не принимал лекарства?

– Ганна…

– Твоя жена?

– Закончились, – говорить было тяжело, но разговор отвлекал.

– А новые купить? Мы платим тебе достаточно.

Пан Белялинский сглотнул и губы облизал, не зная, что ответить. Проклятая слюна текла, свисала тонкими нитями, которые пан Белялинский хотел бы вытереть, но сил его не хватало руку поднять.

– Ганна… мы… много тратим…

– Она много тратит, – спокойно произнес гость. – Платья? Драгоценности? Приемы? Так?

Пан Белялинский только и сумел, что кивнуть.

Становилось легче. Эти пальцы внутри, они обминали сердце, будто поправляя его, и заодно уж вытягивали опасный жар.

– Ты рискуешь. Свободой и даже жизнью, – гость потянул руку, и пан Белялинский зажмурился, потому что стало вдруг невыносимо больно. Ему пришлось закусить губу, чтобы не заорать. – Ты совершаешь то, что тебе противно. Я вижу. И все это потому, что твоей супруге захотелось жить красиво. Я не осуждаю…

Тянул.

Не сердце, но что-то иное, будто крючок, засевший в груди. И получалось, что крючок этот раздирал слабую плоть, причиняя почти невыносимую муку.

– …мне лишь хочется понять. Ты настолько ее любишь?

– Любил, – сдавленно произнес пан Белялинский. – Я очень ее любил…

– Раньше?

– Да.

– Что изменилось? – он не спешил.

Почему он помогает? Не проще было бы избавиться от ненужного свидетеля? Пан Белялинский не обманывался. Партнер? Такого партнера найти несложно… нет… и сантиментов гость не испытывал, а потому в добрую волю его верилось слабо.

– Я изменился. Она… мы… я больше не хочу… не стану… я перееду… тут… открою магазин…

– Похвальное желание, – крючок-таки выскользнул, и пальцы, которые – пан Белялинский осмелился подсмотреть, – были чисты. – Но к сожалению, ты мне еще нужен. Ты же понимаешь, что теперь я никак не могу отвлекаться на поиски нового партнера.

– Д-да…

– Замечательно, – он все же отер пальцы платком. – И позволь совет. Избавься от нее.

– От кого?

– Твоей жены.

– Как?

Гость пожал плечами и очень тихо произнес:

– Обычным путем… она ведь тоже женщина? Красивая для своего возраста женщина… так почему бы и нет?

Мысль ужаснула.

Оглушила.

И все-таки… все-таки не вызвала отторжения.

– Ее… – пан Белялинский облизал губы. – Ее станут искать.

– Пускай, – гость кривовато усмехнулся. – Не найдут… если, конечно, тебе не нужно, чтобы ее нашли… а так… скажи, что сбежала с любовником…

…объявить себя банкротом?

…нет, это чересчур… скорее уж признаться, что давно уж пребывает в затруднительном положении. Выставить дом на торги. Сколько б ни удалось выручить, а все пойдет кредиторам. Там, рассчитавшись, можно будет приобрести другое жилье, попроще… можно и комнату снять, в городе сие дешево. А ему много не надо…

Дочери, конечно… девочки вряд ли поверят в побег… или… если грамотно построить все… плохо, что он, сердечной слабостью обуянный, перестал понимать, что происходит в доме. Что им известно?

Вряд ли многое. Да и обе слишком рациональны, чтобы отправиться в полицию…

– Я… я пока не готов.

…это ведь Ганна. Не безвестная девица, которую, конечно, было жаль, но супруга. С ней он без малого три десятка лет прожил… две дочери… и она по сути своей неплохая женщина, просто запуталась.

И он запутался.

– Никто к такому не готов. Но сам посуди, разве ее небрежение вашим здоровьем не напоминает убийство? Не думаю, что ваши лекарства столь уж дороги. Более того, я знаю людей, готовых расстаться со всем, лишь бы дорогой им человек жил. От твой супруги этакой жертвенности не требовалось, но она оставила тебя без лекарств, прекрасно, полагаю, понимая, что для тебя в нынешней ситуации это почти приговор.

Он сложил платок и спрятал в боковом кармане.

– Обрадуй ее, что здесь тебе помогли… скажи, что теперь твое сердце выдержит еще пару лет… да, – ответил гость на молчаливый вопрос, – оно действительно выдержит еще пару лет, хотя я бы все же настоятельно рекомендовал принимать вам укрепляющую настойку. Но приступ больше грозить не будет… как думаете, обрадуется ваша супруга?

– К-конечно.

– Что ж… хорошо, если так… но возьми, – из кармана гостя появился камешек на веревке. – Носи у тела. Если нагреется, вас отравили…

– Что? Ганна никогда… Ганна…

Гость ответил печальной улыбкой, мол, хотел бы он разделять уверенность пана Белялинского, однако же сомнения не оставляют.

– Амулет одноразовый, но зато способен нейтрализовать почти любой яд. Или проклятье средней силы… да… – гость поднялся. – А теперь вынужден откланяться.

Он ушел.

И дверь не скрипела.

Он ушел, будто его и не было, осталась лишь тягучая боль в груди, холодный камень и растерянность. Ганна желала его смерти?

Нет, конечно, нет…

Вечером того же дня Себастьян, сердечно поприветствовав квартирную хозяйку, которая появлению его откровенно удивилась – неужто и вправду живым увидать не чаяла? – поднялся к себе. Он отворил окна и с наслаждением вдохнул сырой промозглый воздух.

Было хорошо.

Свободно.

Вот ведь… а там, на той стороне, он и не замечал, как давило… что давило? Все ведь было таким, почитай, как здесь. Город как город. Улочки там. Магазины. Ресторации. Гостиница, опять же вполне приличного свойства. Люди… и все одно, иначе.

Будто небо ниже.

Воздух плотней. И за каждый вдох воевать пришлось…

– Нагулялись? – раздался тихий голос.

Этак с них и вправду нервическое расстройство получишь. И главное, моментец подобрал душевный… подобрал и испоганил.

Себастьян окно закрыл.

– Извести желаете? – осведомился он найлюбезнейшим тоном. – Так есть способы попроще…

– Отчего ж извести? – тайник весьма удобно расположился в кресле. В любимом, между прочим, Себастьяновом кресле. Сидит себе, книжицу листает пальчиком, и вид при том имеет задуменный, мечтательный даже. – Зачем извести? Вы нам, княже, дороги безмерно…

– Как таракану тапки, – пробормотал Себастьян.

– Не сердитесь, – тайник книжицу закрыл. – Я понимаю ваше возмущение, оно оправдано, но и вы поймите… лучше уж я к вам, чем вы к нам…

В этом была толика истины.

– Отчет писать заставите?

– Хотелось бы… да, хотелось… – Лев Севастьяныч зажмурился. – Отчет вышестоящему начальству многие грехи с души подчиненной снимает…

– Это вы сейчас о чем?

– О том, что вашим прошлым все наше управление, уж простите, зачитывалось. Очень познавательно… а уж некоторые особо героические моменты…

– Медаль вручите.

– Всенепременно, – пообещал Лев Севастьяныч. – У вас, однако, талант, князь… талант…

– Я за себя рад.

Лев Севастьяныч махнул рукой.

– Вы не стесняйтесь. Переодеться хотели с дороги? Ванну принять?

– А вы мне спинку потрете?

– Если родина попросит…

Себастьян дернул плечом, очень надеясь, что родина все же об этаком просить не станет. И вообще, какое дело ей, родине, до Себастьяновой спины, если разобраться? А помыться хотелось. И чем дальше, тем больше. Вдруг показалось, что он весь, от макушки до пят и от пят до макушки покрыт не то пылью, не то грязью, но чем-то тяжелым, плотным. И если это нечто не отскоблить, оно присохнет к коже намертво.

– Зачем вы здесь? – Себастьян кинул пиджак на кровать.

– Затем, что мы о вас беспокоимся… скажем, вчера вы изволили не вернуться.

– Снег был…

– И снег, и дождь, и ветер… да, не лучшая погода для прогулок, но все-таки… вы понимаете, князь, что являетесь фигурой весьма важной, исчезновение которой может иметь самые непредсказуемые последствия?

Легкий упрек в голосе. Еще бы пальчиком погрозил.

– Многим не по нраву наметившееся потепление… многие желали бы вернуть прошлое, когда граница на замке, занавес и все такое… – Лев Севастьяныч провел пальчиком по столу и поцокал. – И эти многие… непатриотично настроенные личности способны предпринять некоторые шаги…

Он замолчал, позволяя Себастьяну осмыслить услышанное. Осмысливать не хотелось. Хотелось помыться. Сесть в любимое кресло. И чаю… или кофию… даже панну Гжижмовску тревожить не станет, сам спустится на кухню, сварит на песке черный и густой, к которому тут и пристрастился.

И с кофием да в кресло.

Пледик на колени.

Тоску в душу, глядишь, сочинилось бы по старой памяти чего-нибудь этакого.

– Вы уж больше не пропадайте, князь, – молвил Лев Севастьяныч, поднимаясь. – И за вашим… коллегой приглядите.

– Пригляжу.

– А то ведь… и там не все рады, да…

– И нигде все не рады, – Себастьян ослабил петлю галстука. – Так вы за этим приходили?

– Нет. Не совсем… завтра вы ведь здесь встречаетесь? Развлеките девушку. Сводите в театр там… по магазинам…

– На расходы выделите?

Лев Севастьяныч развел руками: мол, и рад бы, да бюджет, холера лихая, давно уж расписан и этаких излишеств, как магазины для посторонних девиц, не предусматривает.

– Билеты в ложу, – он вытащил их и положил на столик. – И еще гостиничный номер… на двоих.

– Зачем на двоих?

– А вы не захотите продолжить знакомство? – приподнятая бровь и этакое наигранное удивление, от которого кулаки чешутся. – Ходят слухи, что вы, князь, несколько… невоздержанны в том, что касается слабого полу…

– Не верьте. Врут люди.

– Надо же… а все-таки… если родина попросит…

– Вот когда родина сама попросит, – Себастьян кинул галстук на пол, – тогда и поговорим, а теперь будьте так любезны…

– Буду, несомненно…

– Хотя нет, постойте. Что у вас есть на Белялинского? – раз уж приперся тут со своими домыслами препогаными и настроение столь замечательное испортил, пусть пользу делу принесет.

– Белялинский… – Лев Севастьяныч изобразил глубочайшую задумчивость. – Вы ведь с ним знакомы, верно? Бывали в их доме…

– Я много где бывал, – Себастьян и рубашку стянул, с трудом удержавшись, чтобы не вытереться ею. Ощущение грязи не исчезло, напротив, усилилось.

– Что ж… простого звания… всего, что говорится, достиг сам. Начал с небольшой лавки скобяных товаров. Дело пошло и лавка разрослась. Потом был магазин и другой, и третий. В числе первых ему удалось получить разрешение на торговлю с Хольмом… проверку их тоже прошел. Возил сперва всякую мелочь. Грабли. Лопаты. Дверные ручки и засовы. После перешел на похоронные принадлежности…

– Когда?

– Когда? – переспросил Лев Севастьяныч и задумался, на сей раз не притворно. – Когда… дай, Вотан, памяти… а лет так с пять тому… меня только назначили. Помнится, первый груз я еще лично досматривал. Каждый гроб велел вскрыть…

– И что нашли?

– Две дюжины шелковых чулок и перчатки лайковые. Пять пар.

– Сотрудничает?

Лев Севастьяныч слегка поморщился.

– Исполняет долг… кстати, весьма и весьма ответственный человек, если подумать, несколько раз крепко помог нам… информация, княже, это многое, если не все…

– Информация, значит… информация…

– Он не тот, кто вам нужен, – Лев Севастьяныч поднял шляпу, которую водрузил на макушку и прихлопнул ладонью, чтоб села покрепче. – Я говорил с ним. Тихий суетливый человечек, озабоченный исключительно денежным вопросом. Его вершина – шелковые чулки без декларации…

…в этом он ошибался.

Себастьян был уверен, что дражайший пан Белялинский, с которым ему ныне днем случилось иметь беседу, куда как непрост.

И на умирающего он похож не был. Напротив, выглядел весьма и весьма бодро.

…сидел в ресторации, будто бы ждал.

Столик круглый под пальмою.

Скатерка белая с красным шитьем опустилась до самого пола, скрывая и колени пана Белялинского, и тонкие изогнутые ножки столика. На скатерке – ваза с фруктами.

Тарелочки.

Салфеточки.

Серебро столовое. Стекло сияющее до того, что глядеть больно. И в этом серебре да стекле отражалось бледноватое лицо пана Белялинского. Щеки его пылали румянцем, и сам он, слегка ошалевший, но явно радостный – уж не с графинчика ли настою на перце и лимонных корочках, которым радостно Себастьяна попотчевал – выглядел беспредельно счастливым.

– Пейте, пейте, – он самолично наполнил рюмку на высокой ножке и подал Себастьяну. – А то я заказал, а пить… пить неможно, сердце, понимаете?

И рученьку к груди приложил.

– Вчера вот грешным делом прихватило, думал, душу богам отдам… ан нет, попустило… и вот такая радость, такая радость… – он осекся, понимая, что счастье его незваные гости не готовы разделись. И чуть тише пролепетал. – Такая радость…

– Какая?

– Ах, оставьте, князь… вы к нам уже и не заходите… совсем дорогу позабыли… Ганна обижается… а узнает, что я тут с вами… – он кивнул на чарку, – и вовсе… знаете, у моей Ганны характер не сахарный. Не женитесь… послушайте моего совета… человека, который думал, что он в браке счастлив, а после осознал, что сие счастье – исключительнейшим образом иллюзия дурная.

Он всхлипнул тихонечко и, рюмку отнявши, опрокинул ее. Занюхал перцовку кусочком яблока и всхлипнул:

– Извести меня пытается…

– Заявление подавать будете? – поинтересовался Себастьян, отодвигая стул. Но Катарина покачала головой, мол, постоит лучше.

– Заявление? Ах, бросьте… какое заявление? Скажут, оклеветал… а я не клеветник… я понимаю, прекрасно понимаю, она ведь ничего дурного не делает, а что пилит, так все такие… и что лекарства не купила… мы разорены… почти разорены… что-то я много говорю.

– Вы гробы возите? – Катарине надоело слушать этот пьяноватый лепет. А было ясно, что пан Белялинский изрядно набрался, уж не понятно, с радости ли иль с печали.

– Гробы? – он растерянно моргнул. – Гробы… ах, да… гробы… вожу… вот давече привез двадцать штук. Двадцать!

Он поднял палец.

– Куда?

– Туда, – пан Белялинский махнул рукой. – Смотрите, пан воевода… женщины, они все такие… сперва сладкие и ласковые, что зефир твой…

Он огляделся, но зефира в обозримой близости не отыскал и потому наполнил рюмку вновь. Поднес крепкою рукой к носу, скривился.

Выдохнул.

Да и опрокинул, осушивши одним глотком. Закусывать на сей раз не стал, так занюхал собственным рукавом и содрогнулся всем телом.

– Ох… хороша… о чем я? А… зефир. Вы зефир любите? А вот Ганна любит. В шоколаде чтоб… и три злотня за коробку. А коробка-то махонькая. Спрашивается, за что платить? Три злотня! – пан Белялинский поднял палец. – Три!

– Мы поняли, – ответила Катарина, поморщившись. Пьяных не любила?

– Вот… я ей сказал, чего платить, когда на рынке такой же за два сребня можно взять. А она нос воротит, мол, на рынок только бедные ходят. И зефир там прогорклый… я ж сам пробовал. Найсвежайший. И знаете, – он огляделся, будто опасаясь, что драгоценная супружница изволит пребывать рядом, поманил Себастьяна пальцем. Пришлось наклоняться. – В последние-то годы у меня дела не ахти шли… совсем не шли… и я коробочку-то в кондитерской прикупил, а зефир на рынку брал. Экономно выходило. А она… не заметила она… только нахваливала, мол, хорош…

Пан Белялинский пьяненько захихикал.

– Только вы ей не говорите, ладно?

– Не скажу, – пообещал Себастьян, испытывая странную неловкость. Человек этот, волей ли или неволей замешанный в делах престранных, был все ж соотечественником, а потому видом своим нынешним, состоянием, позорил не только себя самого, но и целое королевство.

– Вот и ладно… а гробы? Что гробы… документы у меня имеются. В номере. Изучать станете?

– Станем, – ответила за Себастьяна Катарина, но пан Белялинский ей пальцем погрозил и сказал:

– Ша, девка… нос у тебя короток, чтоб в мои бумаги лезть… я свои права знаю…

– Хотите проблем?

– Смотря у кого они возникнут, – пан Белялинский подбоченился. – Она пусть остается… не люблю, когда наглые бабы в мою жизнь лезут. А вы, пан воевода, сходите… почитайте… авось и вычитаете чего…

И ключ кинул.

Себастьян ключ поймал, а заодно явственно осознал, что ничего-то в номере он не найдет. Однако же поднялся. И дверь открыл. И хмыкнул, убеждаясь, что этот конкретный номер был куда похуже того, в котором остановился сам Себастьян.

Победней.

Потесней.

И темный какой-то, неуютный…

Бумаги отыскались на столе и, как следовало ожидать, были в полном порядке. Из них следовало, что накануне пан Белялинский пересек границу, сопровождая груз в два десятка гробов деревянных с суконной обивкой цвета «экрю», полусотни венков похоронных и еще всякой прочей мелочи, подробный перечень которой составлял полтора листа.

Накладные.

Разрешение на реализацию.

Договор. И подпись некоего гражданина Шумского, груз принявшего. Акт сдачи и приемки. Чек, небрежно сложенный пополам… а гробы познаньские в Хольме изрядно стоили. Но… не то.

Не так.

Неужели ошибка вышла?

Себастьян прислушался к себе. В комнате воняло. Он даже не сразу понял, откуда исходил этот омерзительный запах, чем-то напоминающий смрад тухлых яиц. Сперва едва ощутимый, он, стоило обратить внимание, сделался вдруг резким, почти нестерпимым. Себастьян заткнул нос и повернулся.

Прошелся по комнатушке.

Остановился у разобранной постели… а ведь от нее воняет. Он и наклонился, осторожно вдохнул и едва не потерял сознание, до того резким сделался запах. Себастьян отпрянул.

Чихнул.

И спешно распахнул окно, но… запах не исчез и не стал слабей. И стоило признать, что происходит он вовсе не от причин естественных.

Себастьян сделал вдох и заставил себя вернуться к кровати.

Воняло.

Резко.

Едко.

И явно… и слева больше, чем справа.

Ему удалось определить место, но… что за обряд здесь проводили? Ведьмака вызвать? Откуда в Хольме ведьмаку взяться. Кого из местных? Но… можно ли верить местным?

Нет.

Если все так, как Себастьян предполагает, пана Белялинского стоит оставить в покое… временно… а то ж ему слово, а он, паскудник, перепугается и в бега. Поди-ка, разыщи тогда его на Хольмских просторах. А коль и разыщешь, то не факт, что доберешься до беседы.

Пущай уж, коль жив, домой возвернется, там Себастьян с ним душевно и побеседует. Воевода он аль так, хвост собачий?