Ловец бабочек. Мотыльки

Глава 5. В которой вновь появляется демон

Только очень ленивая женщина выходит замуж один раз.

…запись в дневнике панны Кульбачей, сделанная аккурат после четвертого ее замужества.

Катарину ждали в парадной.

Ждали, судя по всему, давно, потому что стоило ей толкнуть тяжелую дверь, и в лицо пахнуло перегаром. Запах его, застоявшийся, тяжелый, был столь отвратителен, что Катарина сделала шаг назад. Это, собственно говоря, ее и спасло.

Громыхнуло.

Оглушило.

И ослепило вспышкой. И все это как-то сразу… она отшатнулась. Щеку обожгло жаром, и Катарина, прежде чем понять, что, собственно говоря, происходит, выбросила руку. Пальцы сами перекрестились, оживляя встроенный в перстень амулет. Песчаный вихрь вырвался из руки, эту руку выворачивая, болезненно, почти до перелома. И Катарина стиснула зубы, сдерживая стон.

Кто-то закричал.

И снова громыхнуло. А вихрь, разворачиваясь, полоснул шершавыми крыльями по лицу, заставляя опомниться.

Отступить. Упасть.

Перекатиться.

И плевать, что новые чулки, а с ними и юбка – отличнейшая, между прочим юбка, к которой Катарина успела душевно привязаться – испорчены. Холод опалил колени. И подтаявший за день снег забился в сапоги.

…крик перешел в визг. А визг был заглушен шелестом. Песчаный змей, воплотившись на мгновенье, выглянул из темноты. Он, огромный, с трудом помещался в тесноте парадной, и золотые кольца его заполнили и саму парадную, и узкий лестничный пролет, и площадку.

…только бы никто не выглянул…

…в золоте колец, таком ярком, что иного освещения не требовалось, тонули люди. Двое?

Нет, трое.

Третий уже почти исчез в раззявленной пасти змея, чьи черные глаза смотрели на Катарину. С насмешкой? С жалостью?

…хочеш-сь… хочеш-сь я дам тебе попробовать? – этот голос прошелестел в голове. – Коне-с-ш-но хочеш-с-с…

– Уйди, – попросила Катарина, затыкая уши пальцами. Кажется, по щеке плыло что-то мокрое. Кровь?

– З-саш-шем? – демон наслаждался. Он, получив свободу, пусть и ненадолго, не собирался упускать ни секунды. – Ты сама меня позвала…

– Позвала. А теперь уходи…

Человеческая тень растворилась в золоте, и змей повернулся ко второй жертве…

…они ждали…

…Катарину ли?

…или…

…нет, дом ее, пусть и не на центральной улице, но и не на окраине…

…да и время не сказать, чтобы позднее. Наверняка, люди проходили… да… проходили… и будь банальный грабеж… уже бы нашли кого-то… и сгинули… и вообще…

– С-смешные мыс-с-ли, – произнес демон, заглотив вторую жертву. До Катарины донеслась волна удовольствия. – Хош-шешь я позволю тебе расспросить?

– А взамен?

– Еш-шо один, – демон медленно выбирался на улицу.

…а сигналки сработали.

…не могли не сработать, и скоро появится дежурный наряд Особого отдела…

…вопросов избежать не выйдет. Дядя Петер учил ее отвечать правильно, но… все зависит не от ответов Катарины, а от того, насколько она действительно им нужна.

– Нет, – она сглотнула. – Уходи…

– Как с-скаш-шешь… – демон был на редкость сговорчив, что внушало определенные подозрения. И выкатившись из подъезда – третья тень исчезла, будто стертая песчаной его чешуей – змей рассыпался.

Ушел.

И остался.

Свернулся в перстне кольцом силы, ныне темной, сытой… довольной. А Катарина поднялась на карачки. Надо же, а еще утром ей казалось, что хуже уже не будет.

…группа зачистки.

…оцепление.

…красная лента с флажками, на которые быстро налип снег.

Холодный стальной бок повозки. От него пахнет спиртом и еще едковатой полынной настойкой, которой человек в черном протирает руки. Он не смотрит на Катарину, то ли занят своим делом, то ли счел ее слишком ничтожной, чтобы обращать внимания.

Никто не стал связывать ей руки.

И ноги свободны.

И вовсе она стоит, просто стоит, а могли бы запереть… не опасаются побега? Ну да, куда ей бежать-то… вот и стоит. Смотрит. Прижимает к щеке носовой платок… да уж, была красавицей, а стала и того лучше…

…а демон мог бы изменить все. Стоило лишь намекнуть…

…красота? Что есть красота… Катарина получила бы куда более ценный дар – очарование… и за малую цену.

– Заткнись, – прошипела она и со злостью ударила в стену, будто та могла бы причинить проклятому перстню вред.

– Не отстает? – раздался знакомый голос, в котором послышалась толика сочувствия. – Демоны, они такие… кстати, уровень третий?

– Второй.

Запираться не имело смысла.

…что теперь будет? Сочтут ли ее действия превышением пределов допустимой самообороны? Вовсе немотивированным нападением? Она ведь знает, как легко представить почти любую нужную картину. Свидетелей ведь не осталось.

– Второй, – задумчиво произнес Нольгри Ингварссон. – Ну да, конечно… стоило подумать… Песчаный змей Ассшара… вот, значит, куда он подевался… наследие учителя?

– Да.

…прощальный подарок, который она не желала принимать, но дядя Петер не привык к отказам. Обругал. И сказал, что перстень не должен попасть в чужие руки, а он попадет. Вон, соседи добрые уже хоронят, а похоронив, станут делить нехитрые пожитки…

…тетка, колечко увидав, стала требовать, чтобы Катарина его отдала. Конечно, куда ей, шестнадцатилетней посвистушке, серебро? Тетке нужней… тетка знает, как кольцо продать, а деньги… деньгам в хозяйстве всегда применение найдется.

…и ссора вышла.

Безобразная такая… из-за этой ссоры Катарина и ушла. А еще из страха, что тетка найдет способ кольцо отобрать…

– Позволите? – Нольгри Ингварссон стоял во дворе.

Темный плащ.

Высокие ботинки. Черная кожа. Белые шнурки. Странно это… кто так носит? И кто заправляет брючины в голенища? А на ботинки галоши надевает, но в этом как раз-то смысл имеется, да. Собственные туфли Катарины промокли.

И холодно.

В ноги тоже.

Разбитая коленка саднит… а могла бы затянуться сразу… если не очарование, то восстановление… разве не чудесно было бы забыть о ранах? О болезнях? О старости? Нет, не вечная жизнь, люди к ней не приспособлены, однако очень и очень долгая…

Катарина стинула зубы.

И попыталась стянуть серебряное колечко с мизинца. Как всегда – безуспешно.

– Настроился на вас? Бывает, – Нольгри Ингварссон взял руку Катарины. – Вы поранились… сильно досталось?

– Нет… ерунда… царапины… я даже не поняла сразу, что происходит…

– Но среагировали. Вас хорошо учили… да… поставьте за того, кто учил, свечу…

– Демон…

Он был рядом, заточенный в серебро, плененный и все равно куда более сильный, нежели Катарина. Всеведущий? Нет, но знающий много больше, чем жалкие людишки. И если бы она согласилась, демон рассказал бы многое…

…о ее снах.

…о ее врагах.

…и о тех, кто притворяется друзьями.

…о забавной игре с женщинами-бабочками и о том, кто считает себя учителем. Демон, пожалуй, мог бы указать на этого человека. И подсказать, как справится с ним. И многого не попросил бы, нет… всего-то пара жизней…

– Искушает? – Нольгри Ингварссон повернул руку влево. И вправо. Наклонился к самому кольцу, будто желая обнюхать его.

– Да.

– Не поддавайтесь.

– Не поддаюсь, – Катарина вздохнула. – Я знаю, дядя Петер рассказывал… и показал даже… мне было двенадцать. Старый козел. И пустырь. И демон… он не сразу этого козла несчастного…

– И вы испугались? – ее руку отпустили.

– Я… да… я перестала к нему приходить. Не к демону. К дяде Петеру. Я решила, что не смогу так… и не хочу так… и он сам меня нашел. Во дворе. Обозвал трусихой. Слабохарактерной. Он думал, я крепче, а я испугалась… я до сих пор боюсь, что однажды он сожрет меня…

…смех демона, что шелест песка. И кажется, Катарину затягивает в эту песчаную яму.

– Скажите, вы можете его снять? – она дернула кольцо, которое приросло к коже.

– Боюсь, что нет, – Нольгри Ингварссон наблюдал за ее попытками с немалым интересом. – Даже если отрезать вам палец, оно, полагаю, материализуется на другом… от подобных подарков непросто избавиться.

– Как… я никогда раньше… никогда… он учил выпускать, но я… я боялась… проклятье… я убедила себя, что это просто кольцо…

– Его не видят. Знаете? – Нольгри Ингварссон вытащил флягу. – Вот, выпейте. Вам не помешает. Демоны делятся на несколько категорий. Первая – разрушители. Само собой, названия условны, поскольку все они в той или иной степени разрушительны для нашего мира… дестректурирующие объекты.

Коньяк.

Опалил горло.

И демона почти заткнул. Вспомнилось, что демоны не любят пьяных, в затуманенное алкоголем сознание сложнее проникнуть…

…а ведь цена не так и высока. Пара жизней всего…

…и он не говорит, чьих жизней… пусть это будут какие-нибудь ублюдки… всегда ведь есть кто-то, кто заслуживает смерти… Катарина не согласна? Демон не станет спорить… но те девочки, которые умерли, неужели Катарине их не жаль? А других, что еще живы, но как надолго? Она ведь понимает, что игра началась и ставки выросли? И сама она не справится.

– Разрушители не отличаются умом, но обладают невероятной силой. Стереть с лица земли дом? Просто… что дом, они и с городом справятся без особого труда. Некогда эту способность разрушителей пытались применить. Идеальное ведь оружие… мощь, неуязвимость.

От коньяка становилось тепло, но вот голос в голове не исчез.

Он был слабым, не голос – эхо его…

…Катарина боится наказания? Но при толике таланта наказания избежать легко. Сегодня она убила троих, но ее оправдают, если бы не желали оправдать, разве вели бы просветительскую эту беседу?

– …однако выяснилось, что в силу своего… скажем так, небольшого ума, разрушители почти не поддаются контролю. Они с равным удовольствием стирали и свои армии, и вражеские… да и земли после их… скажем так, войн, становились совершенно непригодными для жизни. Однако при всем том куда более опасной была признана группа Менталистов. Опять же, понимаете, название весьма условное, – Нольгри Ингварссон практически силой вложил флягу в руки Катарины. – Пейте. Не стесняйтесь.

Она не стесняется.

Она пьет… и демона не слушает. Это ведь крайне неразумно, слушать демона, даже когда кажется, что говорит он разумные вещи.

– Они слабы… для демонов. Любой демон много сильней человека, что физически, что магически. И если бы не их неспособность существовать в нашем мире, нам было бы сложно, да…

…ничтожное создание, которое пытается поработить Катарину, использовать ее в собственных жалких целях. Его стоило бы сожрать.

Катарине достаточно захотеть и…

– Менталисты обладают способностью чувствовать людей. Они всегда знают, что предложить. Наши недостатки, жадность там или честолюбие, или вот жажда справедливости…

– А это недостаток?

С сожалением Катарина вернула флягу.

– Смотря насколько она сильна, – Нольгри Ингварссон убрал флягу и похлопал себя по плечам. – Быть может, продолжим беседу в месте куда более удобном? Скажем, не желаете ли пригласить меня на чай?

– Не желаю.

– А придется. Так вот, менталисты умеют проникать и сюда, – особист коснулся головы, а затем и сердца. – И сюда. Они питаются эмоциями, причем не слишком-то разборчивы… что радость, что боль…

…ложь.

…радость сладкая. И боль сладкая. По-своему. Но люди ничего не понимают в оттенках души. Эмоции – лишь часть ее… те трое были горьковаты, подпорчены… это как плесень на сыре. Катарина пробовала сыр с плесенью? Нет? Конечно, она слишком бедна… а вот наставник ее не брезговал. Катарина полагает его идеальным? Отнюдь. Он был редкостной сволочью, помешанной на своих экспериментах. И далеко не все они были безобидны. Катарине хотелось бы узнать больше?

– Поэтому и убивают, если случается, жертву медленно, сполна наслаждаясь агонией. Вашей вины в том не было, не стоит и думать…

Нольгри сказал это как-то так, что Катарина моментально ощутила себя виноватой. Из-а нее ведь… те трое… она могла бы иначе… оружие… револьвер… и выстрелить… убежать и вызвать подмогу… а она демона выпустила…

– …вы сделали то, чему вас учили. Вот к вашему наставнику, останься он жив, у нас были бы вопросы, – Нольгри Ингварссон подал руку.

Он провел ее мимо группы зачистки, которая завершила работу и теперь неторопливо сматывала красные предупреждающие ленты. Завтра явится жрец, чтобы наново освятить дом…

…соседи.

…кто-то что-то видел… кто-то всегда что-то да видит, пусть и не особо охотно увиденным делится. Но смерть Нинель – одно, а демон – другое…

Нольгри Ингварссон довел Катарину до дверей.

И дверь открыл.

Собственными ключами. У нее же не осталось сил на возмущение.

– Пальто испорчено. Завтра вам привезут новое. Что еще? Вас стоит приодеть… и лицо… попросите у князя о помощи.

– Зачем? – она отстранилась, не позволив особисту прикоснуться к разбитому лицу.

– Затем, что вы определенно ему симпатичны… знаете, он отослал наших девочек…

– Сочувствую.

…змей смеялся. И Катарина чувствовала себя колоколом, который заполняется этим безумным болезненным смехом. Кажется, у нее кровь носом пошла и пришлось нос закрыть ладонью.

– Умойтесь, – неожиданно жестко велел Нольгри Ингварссон. – И приведите себя в порядок. Разговор предстоит не самый приятный.

Еще бы…

Она ведь уже знает, что ей скажут. И потому умывается долго, трет щеку и прикладывает к ссадине – через всю щеку – жесткое полотенце. Дерет гребнем всклоченные волосы. Возится с чулками, которым самое место в мусорной корзине…

Нольгри Ингварссон устроился в гостиной, подвинул кресло к окну, сел боком, чтобы и улицу видеть, и комнату. И подумалось, что Хелег держался точно также.

– Вот так-то лучше. Успокоились? – спросил он, указывая на второе кресло.

…мебель Катарина приобрела в комиссионном магазине. Повезло наткнуться на почти новую. Вернее, дело не в везении, а в Вареньке, которая при комиссионке работала и в ее парне, имевшем дурную привычку Вареньку поколачивать. И в том деле, где этот парень всплыл… всплыл и сел.

А Варенька осталась.

Ее Катарина пожалела, вычеркнула из материалов, и Варенька за жалость отплатила по-своему.

– Садись. Еще коньяка?

– Спасибо. Нет.

В голове и так шумело. То ли от выпитого, то ли от пережитого, то ли просто от усталости.

– Мы постараемся разобраться быстро. Итак, от Петера тебе достался некий артефакт, потенциально, прошу заметить, опасный артефакт… ты знала про демона?

– Да.

Врать не имело смысла.

– Сколько тебе было, когда ты получила кольцо?

– Шестнадцать.

Читает. И не скрывает этого. Неприятно. Опасно и… и не Катарине сопротивляться.

…она могла бы, если бы захотела… что человек против демона? Стоит пожелать и…

– Не поддавайтесь, – посоветовал Нольгри Ингварссон, глядя пристально, изучающе. И в какой-то момент Катарине показалось, что он и вправду не отказался бы препарировать ее. Нет, не здесь, не в квартире, но в тихой лаборатории, где найдется для Катарины и тихая комната без окон, и стол блестящий, и новехонький набор инструментов…

– Не поддамся, – пообещала она без особой, впрочем, уверенности.

– Он ищет ваше слабое место.

– Он нашел изрядно моих слабых мест, – вынуждена была признаться Катарина.

– Теперь вы осознаете, насколько подобные контакты опасны?

Осознает.

И даже раскаивается. И знай она то, что знает сейчас, скорее позволила бы убить себя, чем…

– Почему вы не заявили? – особист указал на кольцо. – Я понимаю еще юный возраст… шестнадцать лет, сложная жизнь… вы тогда подали первое заявление в школу? И вас приняли… да, благодаря рекомендательным письмам вашего наставника…

Катарина кивнула. К чему слова? К чему вообще этот разговор издалека? Они оба взрослые и оба понимают, что сейчас произойдет.

– Но вы стали старше. И все равно молчали.

– Я… я опасалась, что… что мне не поверят…

Нольгри Ингварссон погрозил Катарине пальцем.

– Не лгите. Конечно, звучит правдоподобно, но мы-то знаем, вам просто не хотелось расставаться с вашим демоном.

– Нет!

Ложь.

Она бы рассталась. Немедленно. И Катарина отчаянно попыталась подцепить колечко, тонюсенькое такое колечко, которое…

– Тогда в чем дело?

– Я… – она сглотнула, понимая, насколько неправдоподобно прозвучат ее слова. – Я забыла… я просто-напросто забыла про него… я не лгу…

А он молчал.

Смотрел и молчал. И глаза такие… стеклянные глаза. Нельзя, чтобы у людей были стеклянные глаза. Это противоречит… всему противоречит.

– Хорошо, – наконец, соизволил сказать Нольгри Ингварссон. – Вот в это я верю. Все-таки демон-менталист второго уровня на многое способен и в заточении. Да, не удивляйтесь.

Она не удивлялась.

Слишком устала, наверное. И в кресло не села – упала. Закрыла лицо руками.

– Он… он не может… воздействовать на меня… не может… дядя Петер обещал…

– Дядя? Вы по-прежнему воспринимаете его своим родственником? Хотя… естественно… вы сирота, в доме вашей тетки ощущали себя чужой… и тут кто-то, кто проявляет интерес… детей легко приручить. Вы были его экспериментом, Катарина. Последним. И вижу, что удачным. Когда-то он написал докладную… развернутую рекомендацию, где изложил свои взгляды на обучение. В частности, рекомендовал начинать его в куда более юном возрасте, нежели принято. Лет этак с десяти. Или девяти. Сколько вам было?

…ложь.

– Не отвечайте. Еще он рекомендовал создавать устойчивые группы. Несколько учеников и один учитель, он же куратор. Максимально плотный контакт и прочные доверительные отношения. А в результате – непререкаемость учительского авторитета. Рычаги влияния… да… особое внимание уделять сиротам. Эффект замещения, так он это назвал… у нас в отделе к нововведениям относятся скептически и доклад… не восприняли. А он, выходит, решил доказать, что методика работает. И знаете, что самое удивительное? Она действительно работает!

…а ведь демону он на один зуб… нет, зубов у Песчаного змея нет и плоть как таковая ему не нужна, если разобраться, то плоть даже лишнее, слишком уж она упорядочена, чтобы безболезненно поглотить, однако он не побрезгует.

– Вам неприятно? Понимаю, вы полагали себя особенной. И по-своему вы особенная, да… а что касается демона, то это распространенное заблуждение, что он не способен влиять на носителя. Он не способен причинить вред, – Нольгри Ингварссон провел пальцем по подоконнику и скривился. – А вы уборкой себя не балуете.

– Чего вы хотите?

– Демоны подводят вас к мысли… к мыслям… о том, скажем, что вы достойны большего… лучшего… или что способны спасти этот несчастный мир… сделать его чуточку получше… главное, решение принимаете вы сами. Сначала одно, потом другое… а там, глядишь, и с ума сойдете, освободите страдальца. Долго, конечно, он не просуществует, но и того малого времени, которое будет отведено ему, хватит, чтобы ранить мир. Ваш перстень опасен. Вы сами, Катарина, потенциально опасны для общества. И мой прямой долг – эту опасность устранить.

– Как?

– Физически, – меланхолично заметил Нольгри Ингварссон. – Согласно инструкции носители артефактов второго и первого уровня в случае отказа сотрудничать подлежат ликвидации.

– Я… не отказываюсь.

– Вы способны снять кольцо? Нет? Следовательно, отказываетесь.

– Но… – это было несправедливо.

…девяносто девять, девяносто восемь. Мысли о справедливости никогда и никого не спасали. Ее ведь доводят… нарочно… девяносто семь. Девяносто шесть. Счет должен быть четкий.

– Я понимаю, что вы хотели бы избавиться от этой опасной ноши, но это не в ваших силах. Вы не знаете, как… ваш наставник не открыл вам секрета…

Голос стал мягким, убаюкивающим.

…девяносто пять… девяносто четыре.

– И если бы вы знали способ, то не стали бы скрывать… демоны опасны… и вы теперь опасны, Катарина… нет, я безусловно верю, что вы не сойдете с ума… в ближайшее время…

…восемьдесят семь. Восемьдесят шесть…

– Но вы должны понять, что, оставляя вас на свободе, я нарушаю все возможные предписания…

…семьдесят девять. Что ему нужно?

Что-то на редкость неприятное…

– …и потому я должен быть уверен, что делаю это…

…семьдесят три… и семьдесят два…

Если цифрам придавать цвета, то считать сложнее. Семерка зеленая. Единица красная. А вот шестерка – темно-лиловая…

…шестьдесят девять – лиловый с оранжевым. Неприятное сочетание.

…а ведь и демон заткнулся…

…перстень стабилизировался? Или дело в этом проклятом счете… шестьдесят четыре – лиловый с зеленью. Тоже не самое удачное сочетание. Лиловому вообще крайне сложно найти пару.

– Мне нужно от вас послушание. Полное. – Нольгри Ингварссон замолчал.

Правильно.

Эта пауза – для Катарины. Она должна испугаться и обрадоваться шансу, и поклясться исполнять малейшую прихоть куратора. И она поклянется…

– Я сделаю, – она облизала губы, продолжая счет.

Пятьдесят девять.

Пятерка ослепительно белая, как давешний снег…

– Я сделаю, что вы хотите…

– Отлично, – он хлопнул в ладоши. – Я в вас не сомневался. Итак, давайте поговорим о ваших с князем отношениях… вы ведь не станете возражать, если отношения эти станут немного более… личными?

Глава 6. Где говорится о вреде бессонницы для здоровья и репутации

На скользкой поверхности количество воспитанных людей значительно сокращается.

Себастьяну не спалось.

Он был абсолютно уверен, что, стоит прилечь и он провалится в сон. Но нет… вдруг простыни стали жестки, подушка – слишком мягка, одеяло показалось душным, да и сама комната донельзя напоминала клетку.

Не в комнате дело.

А в этой чужой игре, в которую его втянули.

Себастьян некоторое время ворочался, упрямо зажмуриваясь. Попробовал было овец посчитать, однако те упорно отказывались прыгать через заборчик, а потом вовсе скинули безобидные овечьи шкурки…

…пан Белялинский, за ручку ведший панну Белялинскую. Две дочери ее держались в стороночке, подмигивая Себастьяну то правым, то левым глазом, отчего лица их кривились, будто бы приличные панночки корчили вовсе неприличные рожи.

…купец и сестрица его покойная, в чьих очах читался упрек.

…мошенник опечаленный.

…контрабандист-художник… хорошая, однако, компания… и гробы вереницею…

На гробах терпение лопнуло и Себастьян поднялся. Может, кофий не стоило на ночь потреблять, а может, беседы беседовать со всякими преподозрительными личностями, но сон ушел. И Себастьян, сделавши круг по комнате, остановился у окна.

Морозило.

Узоры на стекле. Трава седая. Поблескивают выбеленные морозцем крыши, и луна, с одное стороны похудевшая, зависла над забором, приглашая прогуляться.

Отчего б и нет?

Холод.

Запах хвои и дыма. И странное ощущение нереальности происходящего. Себастьян выбрался на подоконник, а там, повинуясь внутреннему порыву, развернул крылья. Душа стремилась к полету, а тело, слишком тяжелое для хрупких с виду крыл, тянуло к земле. И земля эта больно ударила в пятки.

Себастьян зашипел.

Выругался.

И крылья убирать не стал. Прохладно, однако… он завернулся в них, что в плащ.

Отчего б и нет?

Шел… а куда глаза глядят, и шел… неспешно.

Не спалось и панне Ошуйской. Трепетная натура ее плохо переносила полнолуние, впрочем, как и новолуние, а еще луну растущую и убывающую. Супруг, черствейшая личность, не способная уловить тончайшие эманации сущего, засыпал легко, сразу, о чем и возвещал громогласным храпом.

И ныне вот вытянулся.

Колпак съехал с лысоватого его чела.

Из-под пухового одеяла выглядывали заскорузлые пятки и некрасивые пальцы. Особенно мизинцы были отвратительны, темные, поджатые, напоминали они панне Ошуйской не то червей, не то колбаски, не то еще какую мерзость.

Она горестно вздохнула и подтянула одеяло, скрывая от больных глаз своих этакое непотребство…

Супруг лишь ногою дернул и на бок перевернулся.

…давно пора бы сделать раздельные спальни, где она, в тиши и покое будуара, могла бы предаваться страданиям, не отвлекаясь на такое непотребство, как этот храп.

И ведь с присвистом.

С причмокиванием. А пенять станешь, скажет, что он работает много. Устает. И что, если б сама панна Ошуйская не почивала б днем, то и ночью спала б спокойней… а как ей не прилечь, когда после ночной бессонницы дурнота так и накатывает?

И капли не помогают.

И стихи.

Она вздохнула и встала.

Накинула на плечи шаль, с которой не расставалась, подозревая за супругом своим дурное: он как-то пригрозился шаль эту подарить кухарке, мол, в ней панна Ошуйская на призрака похожа…