Механическое сердце. Искры гаснущих жил

Глава 1

Кэри ненавидела игру в прятки.

– Раз… два…

Голос брата разносился по пустому холлу, поторапливая. Бежать.

Куда?

Вверх по лестнице.

– Три…

Налево. Темнота коридора и прямоугольники-двери.

– Четыре и пять…

Он не торопится. А Кэри спешит, дергая ручку. Заперто… и следующая тоже… в этом доме полно запертых дверей.

– Я иду тебя искать…

Дверь открывается с протяжным скрипом, и Кэри ныряет в пыльный полумрак комнаты. На третьем этаже давно никто не живет, и Кэри запрещено сюда заглядывать, но… где еще ей спрятаться?

Комната невелика. Почти всю ее занимает огромная кровать с пропыленным балдахином. Старые гардины плотно сомкнуты, словно сшиты паучьей тонкой нитью. Еще есть стол и гардеробный шкаф с резной дубовой короной. И Кэри, прислушавшись – бесполезно, он всегда ступает бесшумно, – забралась в меховую, набитую старыми шубами утробу.

– Кэри… – Его голос долетел издалека. – Ты где?

Он приближался. Неспешно, хотя наверняка уже взял ее след.

– Здесь? Не, здесь заперто… и тут заперто… и эта тоже…

Ближе и ближе. С каждым шагом.

– А здесь открыто… Кэри, ты же не выбрала эту комнату? Не разочаровывай меня, сестричка. Ты должна была хорошо спрятаться… так хорошо, чтобы я не нашел тебя.

Кэри замерла, жаль, что вонь отсыревшего меха не так сильна, чтобы перебить ее след.

– Где наша Кэр-р-ри? – Он остановился напротив гардероба. – Под кроватью, быть может?

Он знает. Но тянет время, ведь если откроет дверь, то игра закончится. А ему нравится играть в прятки, не прятаться – искать.

Охотиться.

Раньше они вместе охотились в саду на майских жуков, и Сверр приносил их в кулаке, раздраженных, шелестящих, а Кэри подставляла металлическую коробку от монпансье. Внутрь она заботливо клала траву, чтобы жукам было что есть, а Сверр пробил в крышке дырки, и жуки могли дышать. Они возились в жестянке, скребли лапами, жвалами, норовя выбраться, и Кэри, прижав коробку к уху, подолгу слушала. Чудились ей возмущенные жучиные голоса, а вечером они вместе жуков отпускали, чтобы поутру было на кого охотиться вновь.

Тогда Сверр был другим.

Добрым.

Зато теперь Кэри знает, каково было тем жукам.

– Нет, под кроватью ее нет. Да и что маленьким девочкам делать под пыльной кроватью? Тогда… за гардинами прячется, Кэр-р-ри?

Кольца скрипят, сдвигаясь. И верно, потревоженная пыль окружает его, заставляя чихать.

– И здесь ее нет. – В его голосе проскальзывает легкое удивление. – Как хорошо спряталась наша Кэр-р-ри. Быть может, я и вовсе ее не найду?

Он отступает и трогает дверь, Кэри слышит ее скрип, но этот звук – часть игры. И Кэри, упираясь ногами и руками в дно гардероба, пытается отползти, спрятаться в мехах. Длинный ворс щекочет щеки, лезет в рот, пыль забивается в нос… и шкаф не так уж глубок.

– Найду, конечно, найду.

Его голос близко.

– Например, вот здесь!

Он распахивает дверцы, едва не срывая их с петель.

– Я тебя нашел!

Его пальцы впиваются в руку Кэри и тянут. Она же упирается, понимая, что это лишь сильнее разозлит его. Но ей так страшно…

…Однажды Сверр вырвал жестянку и швырнул в костер.

– Поймал, поймал! – Вытащив Кэри, он позволяет ей встать на ноги и сам одергивает платье. – Измялось. И пыль в волосах. На кого ты похожа, Кэри?

Она знает, как правильно отвечать на этот его вопрос и, опустив взгляд – он ненавидит, когда она смотрит ему в глаза, – говорит:

– На выродка.

– Умница. – Наклоняясь, Сверр касается холодными губами лба, и Кэри застывает: нельзя его провоцировать. – Но тебя оставили в приличном доме. И ты должна быть благодарна.

– Я благодарна.

Он аккуратно снимает пыль и паутину с ее волос, расправляет каждую складочку на платье и, коснувшись сжатых кулаков – Кэри тотчас разжимает руки, – произносит с упреком:

– Недостаточно благодарна, если позволяешь себе так выглядеть.

Ему нравится воспитывать ее… иногда.

Вечером мисс Гранж, в кои-то веки молчаливая, хмурая, сама поможет Кэри раздеться и, смазав свежие ссадины сандаловой мазью, уложит в постель. Она расчешет волосы и заплетет рыхлую косу, а потом, вместо того чтобы просто уйти, как делает всегда, присядет рядом.

– Скоро он уедет, – скажет она. – Потерпи… терпение – главная добродетель женщины.

– Почему? – Однажды, когда он сделал слишком больно, Кэри задала этот вопрос. И сунула руку под подушку, где прятался украденный на кухне нож.

Она устала терпеть, и завтра, когда Сверр захочет поиграть снова, Кэри ответит.

– Потому что, милая, – лицо мисс Гранж вдруг сделалось старым, некрасивым, – этот мир принадлежит мужчинам. И если ты хочешь выжить…

Она сунула руку под подушку и вытащила нож. Кэри не собиралась разжимать пальцы, но мисс Гранж покачала головой.

– Тебе надо научиться делать то, что они хотят. Иначе будет хуже… много-много хуже, Кэри. Поэтому терпи. Помни, что терпение…

– Главная добродетель женщины, – ответила Кэри, выпуская рукоять. Наверное, мисс Гранж права. Вряд ли у Кэри получится ударить его, а если получится, то что тогда?

Он разозлится, и… да, будет много хуже.

– Он скоро уедет. – Мисс Гранж наклонилась и поцеловала Кэри в лоб. – Думай об этом.

…раз, два, три, четыре, пять…

Сверр ушел навсегда, но его голос вновь пробирался в сон Кэри.

…я иду тебя искать…

Смотри, Кэри, найду – пожалеешь. Прячься хорошо…

Длинная тень скользит по стене. У нее изломанные руки и тонкие пальцы, которые шевелятся, словно за стену цепляются.

Ближе и ближе.

Сбивается дыхание. И сердце замирает в тщетной надежде, что тень не услышит его.

…Кэр-р-ри…

Вздрагивают гардины.

…раз-два-три…

Снова и снова он повторяет ненавистные слова.

…четыре-пять…

Тень изгибается в причудливом поклоне.

…я нашел тебя, Кэр-р-ри.

Он тянется и, не способный дотянуться, шипит от злости. Еще немного…

…я нашел тебя.

Кэри проснулась, закусив губу, сдерживая крик.

Тишина. Темнота. Квадрат окна, разрезанный узорчатой решеткой. Тяжелый запах роз, недавно казавшийся раздражающе резким, успокаивает.

Розы.

Ваза. Прикроватный столик, на котором стоит графин с водой и стакан. Темное озеро зеркала на противоположной стене.

Сон. Всего-навсего сон. Очередной кошмар, к которым она привыкла.

И Кэри, сев на кровати, коснулась пальцами пола.

Холодный… осень на дворе. И тот, кто преследует Кэри во снах, несколько недель как мертв.

– Мертв, – повторила Кэри, пробуя слово на вкус. – Мертв… умер… совсем умер и не придет.

Она смахнула слезу, и вторую тоже, закусив губу, приказала себе не плакать: леди Эдганг обладала на редкость острым слухом, а стены во дворце были удивительно тонки.

Кэри поднялась и на цыпочках, стараясь не потревожить паркет, подошла к окну. Забравшись на широкий подоконник, она прижала ладони к холодному стеклу. Покрытое рябью дождя, оно утратило прозрачность, но Кэри, как когда-то в детстве, упрямо пыталась разглядеть, что же находится по ту его сторону.

…старый сад и два куста шиповника, что сплелись ветвями, создавая удивительный узор белых и красных цветов.

…трехцветная кошка, которая имеет обыкновение дремать в тени этих кустов.

…и воробьи, прилетающие поглазеть на ленивую кошку.

Кэри бросала им хлебные крошки, воробьи суетились, верещали, а кошка приоткрывала то один, то другой глаз. Хвост ее вздрагивал, но кошка была слишком старой для охоты.

И доверчивой.

Кошка привыкла, что в старом поместье к ней относятся с уважением. Она и не попыталась убежать. Да и, наверное, она тоже помнила Сверра другим.

Кэри часто заморгала, отгоняя непрошеные слезы.

Умер. И не вернется.

Никогда.

На подоконнике она просидела до рассвета и очнулась, когда где-то далеко скрипнула дверь и раздался громогласный голос Элоис. Старая горничная была глуховата и имела чудную привычку говорить сама с собой. И вот теперь она приближалась, ворча:

– Спина ноет и ноет… придумали… слякоть… кой день кряду… а и камины…

Кэри слышала отдельные слова, которые перемежались вздохами, и тяжелую поступь Элоис, ее кряхтение и кашель. Вот горничная остановилась у двери леди Эдганг и постучала. Ответа она не дождалась, надавила на ручку всем своим немалым весом. И раздался недовольный голос леди Эдганг:

– Сколько раз вам повторять, что я не нуждаюсь в вашей помощи.

Кэри поморщилась, представив гримасу презрения на лице леди Эдганг.

– И я бы хотела побеседовать со старшей горничной. Вы передали мое желание?

Она сидит в кресле, придвинутом вплотную к камину. Его топят, конечно, но слабо, так что рыжая пленка огня едва-едва покрывает сырые дрова. Лишь к обеду пламя разгорится, плеснет недолгим теплом. И стены, быть может, немного прогреются.

Эта часть дворца была старой, и стены, поросшие снаружи виноградом, изнутри пестрели многочисленными трещинами. Их замазывали, скрывали за дорогими панелями или вот обоями, но ведь теплее от этого не становилось.

И леди Эдганг мерзла, что не улучшало ее настроения.

– Тогда почему старшая горничная до сих пор не явилась? – Она наверняка встала и подошла к Элоис вплотную. И та потупилась, не зная, что ответить, дабы не обидеть гостью.

Впрочем, и Кэри, и самой леди Эдганг ответ был известен: они не столь значительные персоны, чтобы старшая горничная тратила на них свое время. И быть может, уже завтра их переведут из этих комнат в городскую тюрьму. А там и вовсе казнят…

– Да уберетесь вы с глаз моих или нет? – Леди Эдганг повысила голос. И значит, настроение у нее ныне более мерзкое, чем обычно. Плохо…

Кэри со вздохом покинула насиженное место и, сунув озябшие руки в подмышки, нырнула под одеяло. Пуховое, некогда оно было роскошным, но за многие годы истончилось. Его досыпали пером, и то лезло сквозь ткань.

А простыня за ночь заледенела.

– Леди Кэри, – Элоис не стала утруждать себя стуком, просто толкнула дверь, – вставайте. Светло уже. Солнышко встало, а вы в постели.

В громком ее голосе, в самом облике, тяжеловатом, неуклюжем – и этот факт леди Эдганг сочла оскорблением, – было что-то уютное. И Кэри нравилось смотреть на Элоис. Вот она, прихрамывая, подбирается к шторам, берет в руки крюк и тянется, цепляя подвесы. Шторы расползаются, впуская рассеянный свет. Вот Элоис переминается у подоконника, метелкой из куриных перьев стирая невидимую пыль, вот, вздыхая, идет к гардеробу…

Он заполнен едва ли на треть, и все платья сшиты из серой грубой ткани. Пожалуй, в них Кэри и сама похожа на горничную. Ну или на гувернантку.

Гризетка.

Сверр бы одобрил.

– В мое время, – ворчит Элоис, вытягивая очередной наряд, который ничем-то не отличался от вчерашнего, – молодые девицы вскакивали засветло… вот помню…

Воспоминаний у Элоис было слишком много, и они не удерживались в ее голове, но выплескивались на собеседника ворохом слов. Порой Элоис забывала, о чем шла речь, и перескакивала с одной истории на другую…

– …и все-то сама делать спешила. Не то что нынешние. – Усадив Кэри перед зеркалом, она взялась за гребень. – Бедная ты моя девочка…

– Я?

Кэри удивилась: прежде Элоис при всем дружелюбии не позволяла себе подобного.

– Ты, ты. – Массивная ладонь Элоис коснулась волос. – Кто ж еще… сиротка… мамаши небось знать не знаешь?

– Не знаю, – согласилась Кэри и мысленно пожелала себе прикусить язык. Конечно, ее происхождение ни для кого не секрет, но не хватало еще со служанкой о родителях сплетничать.

– А батюшка помер… вот и говорю, сиротка… некому заступиться. – Тяжко вздохнув, Элоис вернулась к прерванному занятию. Несмотря на грубые руки и толстые пальцы, с волосами она управлялась ловко. – Замуж тебя отдадут. Слышала… – Она вдруг перешла на шепот и, склонившись к самому уху, заговорила: – Слышала от Марты, а у нее сестра при ее величестве служит, что сговорили тебя.

– За кого?

Новость была не то чтобы неожиданной, скорее Кэри не думала, что ее судьба решится так быстро. Но… замуж? Все лучше, чем в тюрьму и уж тем паче – на плаху.

Элоис ловко заплела косу, которую подвязала простой синей лентой.

– Оден. Из рода Красного Золота.

Сильный род… и, наверное, это хорошая партия, особенно для такой, как Кэри.

– Говорят, – Элоис наклонилась ниже, и теперь тяжелая грудь ее давила на плечо Кэри, – будто он сумасшедший… бедная моя девочка…

Ее жалость была липкой, как патока. И Кэри с облегчением выдохнула, когда Элоис, закончив убираться, вышла из комнаты. Причитания ее доносились и из коридора.

Бедная?

Скорее невезучая. Прикусив мизинец – это всегда помогало сосредоточиться, – Кэри бросила быстрый взгляд в зеркало и вздохнула.

Сумасшедший муж… что ж, ей приходилось иметь дело с сумасшедшими. И быть может, это тот, кто преследует Кэри во снах – она отказывалась вспоминать его имя, – мстит ей?

– Кэри, дрянная девчонка, – скрипучий голос леди Эдганг отвлек от размышлений, – что ты там возишься? Где мои капли? Тебе нельзя доверить и столь элементарного дела?..

И хозяйка у нее тоже сумасшедшая.

Сдавленно хихикнув, Кэри поднялась. Вдруг повезет и леди Эдганг, приняв капли, затихнет хотя бы на пару часов? Пара часов тишины и одиночества… разве так много Кэри просит?

И еще бы мужа такого, с которым не придется играть в прятки.

Она ненавидит эту игру.

Она вообще ненавидит игры.

В покоях ее величества было жарко.

Горел камин, облицованный белым камнем. Тепло исходило от стен, закрытых вишневыми шпалерами, от мраморного пола. Оно проникало сквозь тонкие подошвы атласных туфелек – их принесли Кэри вместе с платьем – и сквозь чулки, отогревая озябшие ступни. И Кэри с трудом сдерживалась, чтобы не подуть на руки.

Все-таки она замерзла…

– Какое очаровательное дитя. – Ее величество очнулись от дремы. – Подойди.

Кэри подчинилась и, остановившись на краю ковра, склонилась в глубоком поклоне.

– Очаровательное…

Голос королевы был холоден.

Да и сама она… Впервые увидев эту женщину, Кэри удивилась. И это королева?

Невысокая. Немолодая. Некрасивая.

У нее круглое одутловатое лицо с мягкими, поплывшими чертами и излишне белой кожей. Кэри не могла отделаться от ощущения, что само это лицо слеплено из мягкого воска. Немного тепла, и оно растает. Волосы ее величества имели неприятный желтоватый оттенок, и седина в них как-то очень уж бросалась в глаза. И одета она была просто, в темное, лишенное всяких украшений платье: ее величество пребывали в трауре, и не следовало забывать об этом.

– Встань. И подойди ближе. Наклонись, милая, дай на тебя полюбоваться. – Все тот же ленивый равнодушный тон. И влажное прикосновение пальцев к подбородку. – Девочка и вправду миловидна. Сколько ей?

– Пятнадцать, ваше величество, – ответила леди Эдганг.

– Маловато… но ничего.

Королева поворачивала голову Кэри влево и вправо, разглядывая.

Наконец Кэри отпустили, и ее величество обратили внимание на леди Эдганг. В тусклых глазах королевы мелькнула тень, но исчезла прежде, чем Кэри успела понять, что же эта тень означает. Ее величество молчали долго, и Кэри не знала, как следует себя вести.

– Мой сын надеется, что вы осознаете ненадежность вашего положения. – Ее величество поднялись. – И то, что дальнейшая ваша судьба, леди Эдганг, зависит исключительно от вашего благоразумия.

О Кэри словно и забыли.

– Мой род…

– Предал корону. – Ее величество взмахом руки велели замолчать, и леди Эдганг поджала губы.

Она злится.

И потом, вечером, сорвет злость на Кэри.

Так было и так будет.

– Поведение вашего сына и вашего мужа… – Шелестели юбки королевского платья, но голос ее величества пробивался сквозь этот шелест. – Поставили всех нас перед крайне неоднозначным выбором. К сожалению, мы не можем закрыть глаза на то, что произошло. Но нам не хотелось бы, чтобы столь древний род погиб.

– Он уже погиб. – Леди Эдганг не сдержалась.

– Еще нет. Пока есть эта милая девочка…

Королева обошла Кэри, и та сжалась. Сейчас эта мягкая некрасивая женщина отчего-то внушала истинный ужас. Кэри затаила дыхание. Ее поворачивали, наклоняли, вновь ощупывали, словно толстые пальцы ее величества способны были увидеть нечто скрытое от глаз.

– Сильная кровь возродит род Лунного Железа. – Ее величество убрали руку, и Кэри смогла дышать. – Мой сын нашел вам мужа, милая.

Тишина.

Надо ответить, но как?

– Правда… – Щелкнули пальцы, и Кэри вздрогнула. Она подняла голову и замерла, зачарованная взглядом. Глаза у королевы были блеклыми, безжизненными и в то же время невероятно притягательными. – Есть одно крайне неприятное обстоятельство. Ваш будущий супруг… несколько упрям. И не горит желанием связывать себя узами брака… с вами.

Ее величество отступили, оказавшись между Кэри и леди Эдганг.

– Оден вбил себе в голову, что женат на… альве. Но этот брак недействителен.

Кэри ничего не поняла.

– Мой сын желает исправить допущенную ошибку, и как можно скорее. – Теперь ее величество повернулись к леди Эдганг: – От вас же требуется одно: сделать все, чтобы воля моего сына была исполнена. Ясно?

Как?

Но, видимо, леди Эдганг знала ответ на этот вопрос. И, согнувшись в поклоне, она глухо произнесла:

– Да, ваше величество.

– Надеюсь, вы сумеете объяснить вашей воспитаннице, – при этом в голосе королевы скользнула насмешка, – как следует вести себя.

– Да, ваше величество.

– Замечательно…

Ее величество вернулись к креслу, корзинке с рукоделием и засахаренным фруктам. Впрочем, не прошло и минуты, как королева погрузилась в полудрему. И леди Брюнн, статс-дама ее величества, знаком велела удалиться.

Их не провожали.

А вечером Элоис, помогая Кэри приготовиться ко сну, щедро делилась сплетнями.

Будущий супруг Кэри был старше ее на двадцать лет.

И он четыре с половиной года провел в плену.

Он сошел с ума и влюбился в альву.

А еще убил брата Кэри. И Кэри, слушая жадный захлебывающийся шепот горничной, кивала, думая о своем: стоит ли сказать ему спасибо?

В холодной постели – Элоис, желая услужить, сунула в нее грелку, но та остыла и протекла – Кэри смежила веки, пообещав себе, что сегодня будет спать без снов. Но стоило луне заглянуть в окно, как Кэри услышала знакомый голос:

– Раз-два-три-четыре-пять. Я иду тебя искать.

Глава 2

Женщина сидела у камина, и пламя тянулось к ней, отблески его ложились на волосы, добавляя потускневшим прядям цвета, скользили по лицу. И женщина по-кошачьи щурилась, порой вскидывала руку, касаясь щек, на которых горел болезненный румянец.

– Жениться тебе надо, – проворчала она, убирая выбившуюся из поредевшей косы прядь. – А не со мной сидеть.

– Это позволь мне решать. Ешь. – Брокк закрепил на подлокотниках кресла переносной столик. – Доктор сказал, что ты должна поесть.

На столике появились чашка с бульоном и высокий стакан с травяным отваром.

– Не хочется.

– Надо, Дита.

Ей было стыдно. За бледность. За слабость. За то, что руки дрожали, с трудом удерживая ложку.

– Вот так. – Брокк расправил белоснежную салфетку. – Давай, ложку за меня…

– Прекрати.

– И вторую тоже за меня…

Она попыталась улыбнуться, хотя боль, терзавшая ее изнутри, не отступала ни на мгновение. Не спасали ни диета, ни травяные отвары. Лишь лауданум дарил забвение, но дозу приходилось увеличивать.

– И третью… я крупный, за меня много надо.

Дитар глотала бульон, который казался одновременно и горьким, и невыносимо сладким.

– Умница. А четвертую за Лили. Ты ей писала?

– Писала, но… Брокк. – Дитар облизала сухие губы. Пить хотелось почти всегда, но вода причиняла новую боль. – Я… не смогла.

– И хорошо. Незачем девочку волновать. Вот приедет на зиму, тогда и…

– Если я доживу до зимы.

– Доживешь. – Он был упрям, как все псы. И порой Дитар начинало казаться, что именно это его упрямство удерживает ее среди живых. Рядом с Брокком болезнь отступала, и пусть передышка была недолгой, но она позволяла собраться с силами.

И протянуть день.

Или два.

– Брокк, ты… не должен возиться со мной.

В конце концов, это были странные отношения, которым давным-давно следовало прерваться.

– Давай я сам решу, что я должен, а чего не должен.

– Хватит. – Дитар отвернулась, чувствуя, что еще одна ложка – и ее просто-напросто стошнит. – Чуть позже, ладно?

Он согласился легко.

– Травы?

– Нет. Не сейчас. – Дурнота накатывала волнами, и Дитар приходилось дышать часто, чтобы хоть как-то ее осадить. – Я выпью. Честно. Но чуть попозже.

– Хорошо. Может, ты прилечь хочешь?

Брокк снял поднос и поднял ее на руки легко. Дитар всегда поражала эта их сила, которую псы принимали как нечто само собой разумеющееся. Он перенес ее на кровать и, уложив, бережно накрыл одеялом. Сам сел рядом.

– Как твоя сестра? – Ей не хотелось спать, хотя в его присутствии у нее, пожалуй, получилось бы. Но Дитар жаль было тратить время на сон. Его почти не осталось.

– Уже лучше. – Он улыбнулся. – Но… – Он замолчал и, взяв ладонь Дитар, принялся растирать пальцы. – Эйо по-прежнему его ждет. И я знаю, что дождется. А мне это не нравится. Слишком рискованно.

Дитар не торопила. Смежив веки, она просто наслаждалась его близостью, голосом, прикосновениями. К ней сейчас редко кто прикасался вот так, не испытывая отвращения. Сестра милосердия, нанятая Брокком, и та с трудом скрывала брезгливость. Болезнь, терзавшая Диту, не была заразной, но сам запах ее, близость смерти тревожили людей.

– И да, – признался Брокк, – я не хочу ее отпускать. Это, в конце концов, нечестно! Я знаю, что не имею права ее удерживать, что у нее своя жизнь и… Эйо действительно его любит. А он сумеет о ней позаботиться, но…

– Но ты вновь останешься один?

Дитар достало сил прикоснуться к нему, отбросить прядь светлых, с рыжиной волос.

Вот что держало его рядом. Одиночество.

Пять лет тому именно одиночество привело его к дверям дома Дитар, раздраженного, колючего, почти готового возненавидеть весь мир. Он прикрывал искалеченную руку здоровой, смотрел исподлобья и скалился, едва удерживаясь на краю. А она, разглядывая его, пыталась понять, стоит ли связываться с опасным клиентом.

– Ты откажешься от других, – сказал Брокк тогда, бросив на стол горсть неограненных аметистов. В ярком свете газовых рожков они казались тусклыми, ненастоящими.

И Дитар, подняв самый крупный, лилово-бурый, поднесла к глазам.

– Можешь позвать ювелира, если не веришь. – Пес расположился в ее кресле. Он сидел скособочившись, пытаясь спрятать пустой рукав в тени.

Брокк был бледен и худ, почти истощен.

– Почему же, верю. – Дитар смела камни в ладонь и протянула гостю. – Этого слишком много. Даже с учетом того, что мне придется отказаться от других… гостей.

Его губа дернулась, и пес зарычал.

А Дитар вдруг увидела, насколько ему плохо. И пришел он к ней лишь потому, что больше не к кому было идти со своей болью.

Молодой какой…

И уже несчастный.

– Я собиралась пить чай. – Она поднялась, оставив камни на столе. – И буду рада, если вы составите мне компанию. Тогда и обсудим условия нашего с вами… сотрудничества.

Он встал молча. И так же молча шел за ней. А в бирюзовой гостиной, просторной и светлой, – прежде Дитар никого сюда не водила, сохраняя эту комнату за собой, – остановился у часов.

– Сломаны?

– Давно уже. Я купила их такими… глупо, конечно…

Зачем кому-то часы, которые утратили способность следить за временем?

– Но они красивые.

Бронзовая цапля застыла в причудливом танце. Птица изогнулась, запрокинув голову, почти касаясь посеребренным хохолком спины. Крылья были расправлены. Тонкие ноги прочно стояли на бронзовом шаре.

– Хочешь, починю? – Он не стал дожидаться ответа, пусть бы Дитар и запоздало кивнула. Брокк снял часы и, устроившись в кресле, вытащил из внутреннего кармана куртки футляр. Зажав часы между колен, он разобрал их одной рукой и надолго погрузился в хитросплетения пружин и шестеренок, казалось, не замечая ничего, что происходит вокруг. Лишь когда скрипнула дверь и в бирюзовой гостиной появилась Лили, отвлекся. А Лили застыла на пороге, не зная, может ли войти.

– Ты что-то хотела, дорогая? – Дитар остро чувствовала и смущение дочери, и страх ее, и странный к ней интерес со стороны гостя.

– Это твоя дочь? – Пес отложил часы, ссыпал на стол металлическую мелочь, которую держал в ладони, и поднялся. – Как ее зовут?