Очень древнее зло

ГЛАВА 5

Где случаются сюрпризы

«А когда нужда случается отбыть по делам, надлежит не столько увещевать жену строго, ибо пусть даже внемлет она уговорам, но всякому ведомо, сколь слаб дух женский и сколь падок он на всякие искушения. И потому человек разумный не станет полагаться лишь на слова, предпочтя им действия. Увези жену из града великого, оставь её в поместье малом, окружи верными слугами да приставь сродственницу из тех, что богата годами, но и только. И пускай она со всею страстью блюдет честь родовую»

Теттенике открыла глаза.

Она… она была.

Где?

И… и что с ней случилось-то? Она помнила. Туман. И зеркало. И золотые тропы, что сами легли под ноги. Выбирай любую. Только потянись, и откроется, отворится тайное. Теттенике потянулась, перебирая одну за другой. И… что дальше-то?

Что-то произошло.

Она ведь почти поняла. Почти выбрала правильную тропу. Почти… и нить лопнула. Громко так. Так громко, что…

Она села.

Чихнула.

В носу что-то… что-то не то… пахло знакомо так. Сеном сухим и влажною, едва-едва скошенною травой. Так пахнет… где?

Хлебом.

Навозом.

Конюшня? Голова болела. Просто таки невыносимо.

– Эй ты, – в бок пнули. – Ишь, разлегся…

Больно! От боли она зашипела. И от непонимания. Как… кто… посмел…

В сумраке было видно крупное круглое лицо, а вот черты его расплывались перед глазами. Во рту пересохло. Сердце колотилось.

– Вставай, вставай! – её снова толкнули, опрокидывая на слежавшуюся солому, из которой отчетливо пахло плесенью.

Что произошло?

Что…

Теттенике с трудом, но поднялась. Сперва на четвереньки, потом… потом просто.

– На от, вычисти… дали боги помощника, даром, что рожей смуглый, а ленивый… – в руки сунули скребок. – И гляди у меня, хоть соринку на шкуре найду…

В нос сунули кулак.

Большой.

– Чего ты с ним возишься? – раздалось откуда-то сбоку. – Дай затрещину, чтоб место знал.

– Ага, а он еще нажалуется. Да и то… мало ли… кто их, желторожих, знает.

И человек отступил. Правда, недалеко.

– И хилый он больно. Не дайте боги, помрет ненароком… эй, есть хочешь?

Теттенике осторожно кивнула.

Она ничего не понимала. Или… это все ведьма! Ведьма что-то сделала, и Теттенике… Теттенике была там, по другую сторону зеркала. А теперь оказалась здесь. И… и где это «здесь»?

– На от, – ей протянули флягу и кусок хлеба. – А коня все одно вычисти, а то хозяин вернется и заругает.

Коня?

Только теперь Теттенике рискнула обернуться.

Коня…

Самого… она видела его прежде. И даже ехала верхом, если можно так назвать сидение в паланкине, что закрепили на широкой спине самого огромного, самого страшного коня из всех, кого только пришлось встретить Теттенике.

Его массивная морда нависала над ней.

Тело терялось в темноте, но теперь близость его, опасность, от него исходившая, ощущались кожей. Конь тихонько вздохнул, и горячее дыхание опалило кожу.

Что…

Голова качнулась. И наклонилась так, что Теттенике увидела свое отражение в огромном выпуклом зеркале глаза. Это… это не она!

Смуглое лицо. Плоское. Грязное. Темные волосы обрезаны коротко и торчат в разные стороны. Мятая рубашка съехала с одного плеча. Оно выглядывает, узкое, уродливое, побитое оспинами.

Она задохнулась одновременно от страха перед конем и от ужаса, осознания того, что с ней произошло. Драссар же, устав стоять, потянулся к Теттенике и осторожно, бережно, коснулся мягкими губами пальцев.

– Ишь… зверюга, – раздалось откуда-то из-за спины. – К такому-то и подойти боязно.

– Ай, тебе и не надо. Сказано же ж, что желторожий приглядит. Вот пусть нехай и приглядывает. А у тебя чего, иных делов нету?

Теттенике сглотнула.

Этот страх… драссары умные.

Брат говорил. А раз умный… Теттенике разжала пальцы, и конь осторожно, нежно даже, забрал горбушку хлеба. В животе заурчало. И… и кем бы ни был тот, кем стала Теттенике, он не ел довольно давно.

Ничего.

Она потерпит.

Она… она, содрогаясь одновременно от страха и странного предвкушения, протянула руку. И драссар ткнулся мордой в раскрытую ладонь. Горячее его дыхание опалило. И… нет, страх не исчез.

Но Теттенике сильнее страха.

А еще… еще она должна что-то сделать.

Вернуть.

Себя.

И… и с ведьмой сладить… рассказать… кому? Кто поверит мальчишке-конюшему? Пусть не рабу. Пальцы взметнулись к шее, и Теттенике выдохнула. Не рабу. Все-таки не рабу.

Из конюшни она выбралась чуть позже, обнаружив вполне себе удобную дыру, которую тот, кому принадлежало тело, хорошо знал. И потому тело это протиснулось меж двух досок, благо одна из них держалась на ржавом гвозде и поворачивалась легко.

Влево.

Там, снаружи конюшен, а то были совсем не замковые конюшни, пахло… странно. Людьми. Люди всегда пахнут одинаково. Лошадьми. И еще чем-то, чему Теттенике не имела названия. Этот запах, такой свежий, такой непонятный, пугал и одновременно манил.

И город сам.

Каменные дома. Она никогда не видела прежде столько домов из камня. Разных. Больших и маленьких, хотя даже самый маленький был куда больше роскошного отцовского шатра.

Деревья.

И цветы в кадках… в степи цветы живут недолго, а вот здесь их поливали. И не жалели воды. Это тоже было непонятно. Зачем? Одно дело, табуны поить, но вот цветы…

И в кадках.

Перед одной Теттенике остановилась, не в силах отказать себе в удовольствии потрогать мягкие лепестки. Нежные. Нежнее самого изысканного шелка.

– Чего творишь, оборванец! – тотчас завопила толстая женщина откуда-то из окна. И Теттенике поспешила убраться. Кто знает, может, цветы трогать нельзя.

Все-таки не замок.

И она – не дочь кагана, а… а не понятно, кто.

Очутившись на пристани, она зажмурилась, до того ярким было солнце, отраженное водами. И сами эти воды представились ей ожившим серебром. Оно переливалось, блестело, сверкало. И редкие лодки казались такими крохотными, игрушечными даже.

Налетел ветер.

Швырнул водой в лицо. И Теттенике, облизав губы, удивилась тому, что вода бывает горькой. Как?

– Море это, – сказал старик, что сидел на берегу и щурился, тоже ослепленный волнами. – Что, не видал никогда?

– Никогда, – Теттенике не стала приближаться к старику. – Море?

– Море, море… – вздохнул тот. – А ты чего? Вашего ищешь?

Теттенике кивнула.

И почесалась.

Проклятье! Да у нее клопы! И хорошо, если только они.

– Так поздно уже ж, – вполне искренне удивился старик. – Ушли оне. Еще вчерась.

Ушли?

Куда?

– Куда? – выдавила Теттенике.

– Туда, – старик махнул на серебристую гладь. – Девок спасать. Как издревле. Девка, она-то вечно в беде…

В беде.

Еще в какой беде…

– Кажуть, что до самого Проклятого города дойдуть. На от, – старик протянул кусок лепешки, и Теттенике не стала отказываться. Лепешка была сухой, но показалось, что ничего вкуснее Теттенике и не пробовала. – Жалко их… помруть все. А молодые… мой батько-то еще когда говорил, что нечего туды соваться. И дед… а дед дело говорил.

Он пожевал губу.

Он был очень стар. И сквозь седину его проглядывала темная кожа черепа. На лице эта кожа собиралась складками, и в них терялись и морщины, и ясные, словно небо, глаза старика.

– Садись он. Погляди… – старик похлопал по траве. – Небось, у вас такого нету?

– Нету, – согласилась Теттенике.

Уехали.

Брат.

Брат бы… брат бы, может, и выслушал бы. Поверил бы? Теттенике знала, что сказать. И… и поверил бы. Конечно. Она бы… она бы рассказала о том, как он однажды пробрался в шатер. И старуха Шоушан не посмела прогнать сына Владыки Степей. Она хмурилась. Недобро шевелила бровями. Кусала губы. Но притворялась любезною.

А он все равно понял.

И сунул кулак ей поднос.

– Вздумаешь обижать сестру, выпорю, – сказал он тогда. И пусть голос его был тонок, но… Шоушан ничего не сделала.

И об этом Теттенике тоже рассказала бы.

А еще о том, как они убежали смотреть на падающие звезды. И до утра лежали на траве, пытаясь сосчитать все, до единой.

Но… что ей делать теперь?

Брат ушел.

И… и это на самом деле опасно. Она ведь видела! Только она и видела! Только она и знает… а теперь знание мучит.

– Ты чего? Плакать? Ты это брось, – старик протянул еще ломоть лепешки и кусок белого, щедро приправленного травами, жира. – На от, съешь. Тощий больно. Ничего, были бы кости, а мясо нарастет. Я в твои годы тоже не больно-то…

Он махнул рукой.

А Теттенике приняла нежданный подарок и села рядом. Больше она старика не боялась. И лошадей тоже. Кажется. Если только самую малость.

– Море, – теперь она смотрела на него без восторга.

– Море… островитяне-то толк знают. Изрядные мореходы. Дед еще баил, что его собственный дед тех самых кровей. Не ведаю, только море мы завсегда чуяли. И эти он, что приличными людями казались, тоже море чуют… и было б простым, дошли бы. Думать нечего. Нет такого пути, который бы детям воды не открылся.

– Оно не простое?

Жир был соленым. И еще сладким. Он растекался по языку, по рту, и Теттенике зажмурилась. Что ей делать?

Что ей делать теперь?

В Замок…

– А то, еще когда… все случилось, туточки вовсе людям места не было. Только твари и были. И Замок от. А после-то… люди, они же ж как, было бы куда – пролезуть… там-то, по-за горами, небось, тоже не сладко. Вот и бежали, кому не было куда пойти. И охотники, и прочие, кто мог. Жили. Выживали. Кто как умел. Дед мой еще сказывал, что в иные времена Легионы крепко границу стерегли. А нонче, почитай, и нету этое границы, да…

– Море, – напомнила Теттенике. Слушать историю о стародавних временах желания у неё не было. Совершенно.

А кто её в Замке ждет? Будь она собою, то… то потребовала бы принять. И никто не посмел бы перечить. Не дочери кагана.

– Море… в море и так-то тварей всяких превеликое множество. Да… а уж когда тьма коснулась, так и вовсе сделались они ужасны. Еще мой прадед…

В душе шелохнулось раздражение.

У Теттенике тоже прадед имелся героический, но она же не приплетает его к каждому слову.

– …тот говаривал, что в бухте старой живет зверь-кракенус. Навроде осьминога. Видал осьминога?

– Нет, – Теттенике покачала головой.

– На рынок сходи, поутряни туточки свежих привозют. От такой он, – старик развел ладони. – Сам-то… голова пузырем и восемь щупальцев.

Жуть какая.

– А кракенус тоже, только огроменнейший. Может, с дом, а может, и поболе. Лежит он на дне, стало быть, зарывшись в ил. За годы многие зарос он песком, водорослями, каменьями вот. Будто его и нету, – голос старика сделался низок и тих. И Теттенике подалась, чтобы лучше слышать. Правда, стоило ли верить услышанному, она пока не решила.

В её видениях подобного существа не встречалось.

– Лежит он, стало быть, и лежит, ни жив, ни мертв. Но стоит какому кораблю подойти к бухте, тотчас поднимутся щупальца кракенуса! И обхватят корабль, обовьют. А потом разломят пополам. И сам он поднимется, ужасный до того, что любой человек прямо так и рухнет со страху…

Брат ничего не боится.

Ни кракенусов, ни лошадей, разве что женитьбы, и то об этом страхе никто не знает. Теттенике и сама лишь догадывается, но не так, чтобы наверняка.

– Никому тогда спасения не будет! – продолжил старик, руки поднявши. – А меж щупальцев кракенуса обретаются иные твари. Белоглазые акулы с бездонными животами, длинные мурены, покрытые ядовитою слизью, прозрачные медузы, которые любого человека обнимут, запутают и растворят в себе.

Жуть.

И вправду, жуть.

– Так что, – старик убрал руки. – Зазря они морем пошли. Надобно было старой тропой.

– А… где она? – робко поинтересовалась Теттенике.

– Так… вестимо где. Где и была. Хотя… – синие глаза сверкнули лукаво. И старик погрозил пальцем. – Ты гляди. Одному соваться – дело такое… сожрут.

– Кто?

– Может, волки. Может, криксы. Мало ли там, в горах, нежити… тут главное что. Я сам того не ведаю, но слыхал, что во времена стародавние…

– От прадеда? – не удержалась Теттенике. И старик хмыкнул.

– А от кого ж еще-то? Так от… во времена стародавние имелся прямо от Замка путь. И такой, который не каждому откроется, а кому откроется, так и приведет в город он. Вот. Прямиком.

Стоило ли этому верить?

Если бы в самом деле такой путь существовал, неужели не знал бы о нем Повелитель?

– Но тоже… мало ли чего люди бають? Вона, сказывали, что дракона видемши. А драконов еще когда приморили. Какие ноне драконы? Ящерки одни, – и старик поднялся. – Ты-то, малой, шел бы к своим, а то еще забидит кто. Уж больно хилый ты.

– Благодарю, – Теттенике тоже встала и поклонилась до самой земли. С неё не убудет. А старик… она пока не знала, как отнестись к его рассказу.

Но…

В Замок идти смысла нет. Или есть?

Кто там?

Если все ушли? То-то вот… а понять, куда ушли, надо. И как этот переход изменит будущее. То, виденное Теттенике.

Изменит ли.

И… и как знать, может, где-то среди золотых дорог найдется верная?

Старик ушел. А она еще раз посмотрела на море, вздохнула. Почесалась – верно, клопами дело не обошлось – и тоже двинулась к городу.

Думать.

И… и решать.

Пока она еще может что-то решить.

Теттенике вернулась к конюшням и нырнула в дыру. Огромный драссар лишь покачал головой. И виделась в том укоризна. Да, его все-таки надо бы почистить. И гриву расчесать.

Только…

– Ты прости, – сказала Теттенике, когда конь ткнулся в живот, выпрашивая то ли ласку, то ли лакомство. – Я… я, наверное, глупая. Но мне надо подумать. Очень серьезно подумать.

ГЛАВА 6

В которой море встречает корабли

«И облеглись тогда волны, и море смирило ярость свою. Тогда-то увидали люди камни, что поднялись из пучины, и дев, что на камнях возлежали. Были девы прекрасны, как видение. И стлались по воде волосы их, темно-зеленые, словно драгоценный камень-изумруд. Сияла белизною кожа. От сияния того ослепли моряки. Но когда девы простерли руки к несчастным и запели, то и разум покинул их. И стали бросаться моряки в воду, спеша к прекраснейшим созданиям, желая одного – коснуться этой белой кожи, но не вышло ни у кого, ибо попадали они в волосы дев, словно в сети. И спутанные ими, обезумевшие и ослабевшие, опускались на дно»

Что сказать о море? Оно ластилось к кораблям, норовило прыснуть в лицо белой пеной. И кричали где-то в вышине чайки. То ли о своем, о птичьем, то ли упреждая, что того и гляди беда случится.

Случится.

Всенепременно.

На душе было неспокойно, и Ричарда не отпускало престранное чувство, что он совершил ошибку. А главное, он раз за разом перебирал в голове и…

Да, ошибок он натворил немало.

Не следовало устраивать эти вот смотрины. И… и звать кого-то в замок, не разобравшись толком, что в замке этом происходит. Да и остальное тоже.

Чернокнижник.

Чернокнижница.

Её ведь так и не нашли, как и того, чье обличье она приняла. И вовсе не понятно, пересекал ли тот человек границу земель? Или его не стало еще там, в Вироссе?

– Неспокойно, – сказал Светозарный, подобравшись вплотную. Он глядел на волны и щурился. Море бликовало и слепило глаза, и потому ли, а может, скрывая слабость, люди прятались внутри корабля.

– Неспокойно, – согласился Ричард, донельзя благодарный за этот вот разговор.

– Я взял на себя смелость написать письмо. Изложить все, как оно есть… даже если мы не вернемся. Даже если случится…

Светозарный стиснул рукоять меча и нахмурился паче прежнего. Думать о смерти даже ему было неприятно. И Ричард вполне понимал его.

– Братья придут. Чтобы защитить людей. И… продолжить дело. Тьма и вправду со временем рассеется.

Хорошо.

То есть, рыцари – это хорошо… смешно, еще недавно они полагали Ричарда злом. Да и сам Ричард не относил Орден к числу света, но сейчас мысль о том, что хоть кто-то будет знать правду, грела душу.

Вот только…

– Возможно… – Ричард замялся, поскольку одно дело думать, а другое говорить о подобном вслух. – Возможно… она и вправду развеялась бы со временем. Если бы город оставили в покое.

Светозарный кивнул.

– Если тьма вырвется, ордена не хватит, чтобы совладать с нею. Это я понимаю.

Не только он.

Ричард вздохнул.

– Я виноват, – сказал он.

– И не только ты. Я тоже… – Светозарный приложил ладонь к глазам. – В хрониках Ордена много есть о чернокнижниках. И чернокнижии. Когда-то мы славились тем, что умели находить… проклятых. И изобличать их. Правда, сейчас поговаривают, что не было нужды в том изобличении. И что не так уж часто встречались чернокнижники, как горели костры. И что порой и Орден, и Храм был предвзят… не важно. Главное, что я-то должен был понять. Сразу.

– И много ты чернокнижников встречал?

– Я? Ни одного, – признался Артан. – Но меня ведь учили…

– И меня учили. Но выходит, одной учебы не достаточно.

– Именно. Остается лишь надеяться, что они еще живы.

– Живы, – подтвердил Ричард. – Иначе… сказали бы. И мне кажется, что они останутся живыми. Она их оставит.

– Хозяйка города?

– Хозяйка… – звучало вполне логично. – Именно. Хозяйка… ей нужны не они. Или не только они. Я.

– И ты придешь.

– Приду.

– Тогда стоит отдохнуть, – Артан погладил меч. – Мне не хочется с ним расставаться. Вот совершенно. И с короной. Я даже спал в ней. Нисколько не мешает.

Ричард хмыкнул. Было странно думать, что эта вот железяка немалого веса и не мешала. Он посмотрел на корону. Нет. Ничуть не изменилась. Железо. Ржавчина. И темные потеки патины, покрывающие металл. Ни тени величия и благородства.

Хотя… это скорее уж у него превратные представления о величии с благородством вкупе.

А море меняло цвет.

Незаметно, исподволь, как это бывает со стихией и вправду могучей. И бледная бирюза волн наливалась цветом. Да и сами они касались бортов уже не игриво, ласково, а с раздражением. И каждый удар их отзывался в теле корабля дрожью.

А Ричарду подумалось, что здесь, по-над водой он ничего не может.

И не только он.

– Знаешь, – пробормотал Артан, вглядываясь куда-то вдаль, – вот… появилось такое чувство, что надо было идти по суше.

Пожалуй, он был прав.

Матросы засуетились. И дэр Гроббе возник, словно из ниоткуда.

– Шли бы вы, ваши сиятельства… вниз.

– Мать, мать, мать, – хлопнул крыльями попугай и покосился выпуклым глазом на Ричарда. Хохолок его поднялся, а массивный клюв щелкнул, будто попугай собирался выразиться куда как определеннее, но промолчал.

В лицо плеснуло водой и резко, словно пощечину залепило.

Ричард отряхнулся.

– Неспокойно, – сказал он зачем-то.

– А то… – дэр Гроббе отер лицо рукавом. И перекошенное шрамом, оно скривилось. – Сейчас войдем. Тряхнет.

Корабль и вправду содрогнулся.

А небо, еще недавно светлое, высокое налилось чернильной чернотой. Кляксами поползли тучи.

– Вниз! – проревел дэр Гроббе, рукой махнув. – А то смоет.

Вниз не хотелось совершенно. И здесь, наверху, Ричард чувствовал себя беспомощным, а уж сама мысль о том, что он вот-вот окажется заперт в тесной коробке трюма и вовсе приводила в ужас.