- -
- 100%
- +
© Ярослав Демшин, 2022
ISBN 978-5-0056-2023-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Факультет любви
Любви и приключениям нашей молодости посвящается.
– Привет, – она подошла сзади и положила руку на плечо.
Наша оживленная беседа в ожидании поезда с одногруппниками, уезжающими в стройотряд на комбинат, прервалась. Я повернулся, незнакомая девушка в джинсовке с рюкзаком и сумкой стояла рядом и улыбалась.
– А я тебя знаю! Твоя шутка на КВНе про девчонок была прикольной, – продолжала она. – Люда. Кравцова. Филфак.
Она убрала руку с моего плеча и протянула её мне, я неловко пожал, удивлённо оглянувшись на товарищей по группе. Те тоже стояли с удивленными мордами, а Серый незаметно показывал большой палец и скривил губы, типа, норм деваха.
– Ну, привет, – сказал наконец я.
– А я записалась в твою бригаду, ты же бригадиром будешь? – Люда продолжала разговор, не обращая ни какого внимания, как будто вокруг никого не было.
– Ну, – тупо ответил я. – Буду. Бригадиром.
– Ты же не против?
– Нет, – сказал я и чуть не схватил «петуха» голосом.
– А шутка была смешная,– сказала она уходя. – Мы всем факультетом ржали, сам придумал?
Я только кивнул, потому что в горле у меня от неожиданности пересохло. Знакомиться со студентками филфака на железнодорожном вокзале мне еще не приходилось. Люда махнула мне рукой и ушла к своим девчонкам. Повернувшись к своим парням, меня чуть не снесло воздушным потоком. Это не был смех, это было ржание миллиона коней на выпасе.
– Нуууууу, товарищ начальник, вам – самое вкусное!
– Ну, бригадир, счастье само в руки приплыло!
– Не! Как так-то! А почему не мне?
– Дааааа, надо было в КВН идти…везёт кэвээнщикам…
– На его месте должен быть я!
– Усы отрасти сначала, как у бригадира!
– Зачетная краля! Фигуристая!
– Спроси, бригадир, у неё подружки есть?
– Ээээх! Атаман! Нас на бабу променял!
Мне пришлось всё это выслушать, качая головой, посмеиваясь и приговаривать:
– Ну вы и уроды…твари…
– Ну, что, – Серый высунул горлышко бутылкипортвейна из рюкзака. – Пора, бригадир, пора!
– Открывай! – я махнул рукой, надо было сменить тему, да и разве зря мы взяли двадцать бутылок портвейна?
Я взглянул в сторону филфака, Люда заметила это и махнула мне рукой. Вот черт! Подумал я, но стало приятно. Мне поднесли бутылку с вином.
– Ну, парни! За успех! За нас! И чтоб женщины любили! – сказал я и отхлебнул из горлышка.
– Зачетный тост, а что, всем надо говорить, или просто можно выпить? – спросил Лёха.
– Как хочешь, у нас не застолье.
Бутылка пошла по кругу.
– За третий курс!
– За бином Ньютона!
– За теорему Лагранжа!
– Это почему за неё?
– На экзамене попалась… и наконец-то три поставили!
– За Евклидово пространство!
– А почему за Евклидово? – Лёха постоянно задавал вопросы.
– Потому что оно сходится.
– Куда? – волновался Лёха.
– К кровати! – ответил Серый и все заржали.
Бутылка кончилась.
– Ну? – спросил меня Серый, уже запустив руку в рюкзак.
Все смотрели на меня вопросительно.
– А! Давай!
Раздался вздох одобрения. Вторая бутылка была опустошена быстрее и без тостов – скоро отправляться. Лёха достал батон с изюмом и батон тут же был уничтожен до последней крошки. Я еще раз посмотрел в сторону девчонок филфака – Люда оживленно разговаривала с подружками. Действительно, красивая, стройная, длинноволосая. Ко мне подошел Серый и пьяно обнял за плечи, тоже посмотрел на Люду. Глубоко, как-то по отечески вздохнул, как будто он что-то знает, а я – нет и предложил мне Беломор.
– Я не курю, – сказал я.
– Я тоже, – сказал Серый и глубоко затянулся.
Я взял одну размял и прикурил- нормально, едко, противно. Чем ближе было к отправлению, тем больше студентов доставали папиросы и сигареты. О, как! Перед вагоном курили уже все. Я поискал глазами Люду, ну, конечно! Филфак умудрился достать «Космос» – дорогущие и дефицитные сигареты! По громкой связи что-то сказали про десять минут до отправления, мы начали загружаться. С других факультетов тоже ребята поехали работать, но как я знал они ехали куда-то севернее, кажется в Лесосибирск, мы же ехали в Красноярск, на целлюлозный комбинат. Кого-то из химфака стошнило прямо на ступеньки вагона. Эээх! Химоза! Пить не умеют! Толстая проводница орала и грозилась всех высадить, но ей то начинали читать похабные стихи, то огрызались незлобно, то шутили, в конце- концов её довели до слёз и она закрылась у себя в купе. Вагон был общий, матрасов не было, пахло жутко и было жарко. Кое-как уместившись и подложив под голову рюкзаки и сумки и мы двинулись в путь. Ну тут-то и началось! Кто-то захотел чаю, кто-то достал магнитофон, кто-то стал меняться местами целыми купе, где-то тренькала гитара, где-то явно нетрезвые парни не поделили третью полку, предназначенную для багажа. И все хотели жрать. Вот прямо все! Но была только выпивка. Много. Мы с парнями засадили ещё бутылку. Я нащупал в кармане спецовки кусочек батона и стал долго жевать, пока он не станет сладким, пока не разложиться на углеводы. Ну, по крайне мере так знакомая рассказывала с биохима. Противно запахло копченостями, которые тут же съедались, просто мгновенно! Наша бригада не буянила, не дралась, ни кого в окна не выкидывала, а значит, можно было залезть на полку и поспать. Сон не шел, зато по вагону ходили, шумели, постоянно спрашивали – а кто здесь лежит? дергали за ноги и уходили. Я достал Джека Лондона первую попавшуюся книгу, что схватил перед отъездом, и начал читать, в надежде заснуть на первой странице…
Кто-то аккуратно снял книгу с моего лица, я тихо храпел.
– Тааааак. Нажрался винища и спит! Фу! Ну и запах!
Я открыл глаза, Люда стояла рядом и листала книгу.
– Физмат читает Джека Лондона! Ищет приключения на страницах книги, вместо того, чтобы поинтересоваться, как девушке жестко лежать на этих полках без матраца.
Я оторопел и выпучил на Люду глаза, та даже внимание не обратила на окружающих и их смешки.
–Оу! Моё любимое!
Она села на столик, взяла книгу и начала читать с выражением трагический рассказ о друзьях-предавших друг друга. Гам и шум постепенно смолкли, гитара замолчала, перестали сёрбать чаем на всё купе, к нам подтянулись со всего вагона, зашикали друг на друга, невероятная тишина стояла в вагоне. Все слушали рассказ Джека Лондона. До окончания оставалась немного, пошла самая развязка. Люда закрыла книгу, закрыла глаза и продолжила читать наизусть, она рассказывала сцену смерти друзей- неудачников с таким проникновением, что у девчонок, слушающих её, потекли слёзы. Я же, свесив голову с верхней полки, бесцеремонно уставился на её обтягивающие джинсы.
– «….тогда он прислонился к двери и мягко сполз на пол». – закончила она, и все заметили как у неё уже давным-давно из глаз текут слёзы.
Этот миг перед овацией был настолько тихий, что перестали стучать колёса. А затем вагон вздрогнул, все захлопали, девчонки в улыбке сквозь слёзы кинулись к ней на шею. Парни качали головами и посмеивались, восхищаясь. Наверное, это всё-таки было высокое искусство, и для некоторых впервые. Когда немного все успокоились, кто-то крикнул, всхлипывая:
– Ещё!
Люда полистала книгу и начала читать про голодного боксера, проигравшего бой и оставившего свою семью без денег. Дочитав рассказ до середины, она опять закрыла книгу и глаза, из под которых начали капать слёзы. Она негромко рассказывала неудачный боксерский бой и трагические мысли боксера. В этот раз хлопали и громче и дольше, девчонки размазывали сопли и слёзы по лицу и громко сморкались, кто-то кинул шоколадку.
– Ещё!
– Неееее, всё! – сказала Люда.– Пожалейте мои нервы!
К Люде враскачку подошел наш ловелас Гена, и, тряхнув кудрями начал что-то шептать ей на ушко. У Гены была куча отработанных схем по съёму девчонок, и половина из них работала безотказно. Гена этим всегда кичился и нарочито ходил по институту с новой подругой чуть ли не каждый месяц. За это мы никогда не брали его с собой в компанию, а его подружек считали дурами и курицами. Он перестал говорить и посмотрел на Люду, взяв её за руку. На что Люда тоже что-то прошептала ему на ухо, причем сделала это достаточно громко, ну, и, понятно, все услышали, как она его послала. Генка вскинул брови – он редко проигрывал в таких битвах, ещё немного постоял, прикидывая, чем можно парировать, или можно нарваться. Тем временем Люда встала на стол и забралась ко мне на полку.
– Подвинься, – по свойски сказала она, и мне ничего не оставалось, как прижаться к стенке.
Вопрос с Генкой был закрыт окончательно, и по вагону прошел вздох удивления и хохота.
– Тааэээк, надо брать пример с бригадира, пора обзаводиться парой!
– Командиру самая лучшая досталась, ишь как читает! До мурашек!
– В каком месте у тебя мурашки бегают? Давно проверялся?
–Да, сейчас начнёт ему в уши дуть!
– А ты с Машкой задружи, она считает как калькулятор!
– Да уней и сиськи как кнопки!
– Я сейчас кому-то в глаз дам за кнопки!
– Ну а ты покажи вначале!
Ехали мы весело, шутили беззлобно и сверх меры, пили много.
Около Люды было тепло и приятно, она вкусно пахла молодой женщиной. Я вдыхал этот запах с закрытыми глазами и представлял черте-что.
– Ты спишь? – спросила она.
– Нет.
– А о чем ты думаешь?
– Ох! Тебе лучше не знать.
– А у меня есть сыворотка правды, – и из какого-то кармана брюк он достала гнутую плоскую фляжку.
– У папы стащила, – гордо призналась она. – Коньяк!
– Где коньяк?
– Коньяк?
– У кого коньяк? – послышалось моментально со всех сторон, и люди завертели головами.
Она прыснула в кулак, аккуратно отвинтив крышку, отхлебнула и скривилась в гримасе.
– У тебя нет закусить?– не своим голосом спросила она с полным ртом коньяка.
– Первый раз что ли? – спросил я, шаря по карманам. – Вот. Когезийно-дисперсионно-структурированный хлеб.
Она наконец проглотила и уставилась на меня удивленно
–Козеиновый?
– Короче, хлебные крошки, – я высыпал ей в ладошку крошки с изюмом, она отправила в рот и зажмурилась.
– Ммммм. Какое вкусное название, сам придумал ?
– Всё придумано уже до нас, нужно только взять, что лежит на поверхности, – расплывчато сказал я.
– Не знала, что на физмате любят философию, – и она протянула мне фляжку.
– На физмате любят комплексный подход, – сказал я и отхлебнул, коньяк был классный, я даже не пил такой ни когда, отхлебнул ещё.
– Я бы не переставал пить такой коньяк по утрам!
– Ты читал «Карлсона»? —удивленна спросила она.
– И почему каждый факультет считает себя самым умным? – я передал ей флягу.
– Разрушим миф?
Я кивнул.
– А как ты пьешь и не морщишься?
– Нууу… я же мальчик, а нам нельзя делать козью морду.
– У меня козья морда?
– Ещё какая! Ты бы себя видела!
Она опять отхлебнула и скривилась.
– Лёха, – сказал я громко своему товарищу снизу.– Там нам шоколадку кидали, не можешь нам передать?
Над полкой медленно всплыло половина виноватого лица Лёхи.
– Нет, – сказал негромко пьяным голосом и показал мне обертку от неё.
Я только вздохнул.
– Ну… мы тоже тут сидим…обнимаемся…
– Всё, Лёха, поставлю тебя в ночную смену. Навечно!
Лёхино лицо также медленно опустилось вниз. Снизу послышался шепот:
– Говорил вам – давайте поделимся! А вы – забудут! Забудут!
– Да чо ты врёшь, кто с тобой обнимается?
Мы с Людой расхохотались от души. Через час я рассказал половину историй, которых знал, после каждой истории мы отхлёбывали по глотку. Люда так хохотала, что чуть два раза не свалилась с полки и один раз приложилась макушкой о третью. Когда я сказал, что истории уже кончились, она отхлебнула большой глоток коньяка и неожиданно приложилась к моим губам. Я почувствовал, как теплый обжигающий напиток течет вместе с её долгим поцелуем. Она оторвалась, сплюнула и сказала:
– Ну и гадость! Ну и гадость! Этот ваш коньяк! Не провожай.
Все опять заголосили про коньяк.
Осторожно спустившись, она, шатаясь, ушла к себе в конец вагона. В купе стояла тишина. Да… без тормозов девчонка. Всплыла опять половина лица Лёхи.
– Бригадир… если вы из-за шоколадки обиделись, то я …
– Лёха, будь человеком, уйди! – мне надо было подумать и осмыслить всё произошедшее.
Пришел Серый из другого купе, лицо у него было помятое и заспанное. Я протянул ему фляжку, он сделал гримасу типа: «ого-го», и отхлебнул, потом, раскрыв и без того свои большие глаза, за которые нравился девчонкам, отхлебнул ещё раз. И со знанием дела побултыхал около уха.
– Немного осталось, где достал такую прелесть?
– Купил за поцелуй.
– Надеюсь, у проводницы. А бутылку мог бы купить за ….? Коньяк больно хороший.
Мы рассмеялись.
– Так только ты бутылку сторговать сможешь, Серый…
Поезд приехал рано, в шесть утра, нестройной помятой толпой, пахнущей перегаром, мы высыпали из вагона. Я построил свою бригаду, провел перекличку, все на месте, живы, не сказать, что здоровы. Приехали автобусы и сопровождающий, увидев нас – ужаснулся, ругаясь, пошел куда-то звонить. Наконец, позвали бригадиров, вернувшись, мы разъяснили ситуацию:
– Ждали вахтовиков, а не нас. Будем жить в женском общежитии, – парни возбужденно загудели. – Теперь плохая новость – оно пустое.
Гул возмущения носился над стройотрядом.
– Хорошая новость, через неделю приедут штукатурки- молдаванки, – толпа загудела одобрительно. – Просили отнестись к ним по- братски.
Толпа студентов загудела.
– И ещё, филфак будет с нами жить.
Похоже, я даже слышал аплодисменты, только не понял с какой стороны. Общежитие было убитое, нового и чистого белья не было кровати сломаны. Комендант встречала нас с выпученными глазами и крошками у рта – завтракала.
– Кто? Какой ещё отряд? Сто человек?? Месяц??? – ей сделалось плохо, но человек показал ей какие-то бумаги и наорал на неё. Лучше ей не стало, но она побежала за ключами и какими-то вещами.
Началось распределение смен и работы. Большой человек вроде успокоился, глядя как мы оперативно составили и графики и распредели людей. Он даже поинтересовался с какого мы факультета, оказалось, что с разных: физмат, филфак, истфак и биохим. Удивленно покачав головой, пробормотал что-то насчет: ну… не зря вам государство стипендию платит. Как тут же нарвался с нашей стороны на: когда будут кормить? Народ голодный! И вообще! Разведя руки в стороны – мол, всё схвачено, пацаны!– он достал из кармана талоны – нате. В любой столовке накормят. На три дня. Распределив талоны, мы пригласили высокого товарища к нам на новоселье сегодня вечером, на что он категорически ответил – нет, и попросил окна не бить, коменданта оставить в живых, потому как в милицию за нас он просить не пойдёт.
– А завтра, товарищи, на работу! Первая смена к шести ноль-ноль!
Я вывесил списки работающих по-сменно. Завтра как раз выходила наша смена. Нас, шесть человек, поставили на упаковку тетрадей. Ну что ж посмотрим, что это такое!
Мы пили и танцевали всю ночь, днем кто-то умудрился отоварить свои талоны на питании: вместо горячего обеда из под полы взял горячительное. Вдобавок мы сперли почти весь бесплатный хлеб из ближайших столовок, и теперь они точно его не будут выкладывать на поднос в открытом доступе. А куски хлеба сушились на подоконнике – мало ли что. Серый умудрился зубами вырвать у комендантши цветомузыку – и теперь была невероятная обстановка. «Отель калифорния!» Под эту музыку хочется плакать и обниматься. Девчонкам плакать, а парням обниматься. Её включали раз десять за ночь.На утро, чуть не падая под трамвай, мы поехали на работу.
Работа была не сложной, но ответственной: пакуй тетради в коробки, да клей бирки. В клеточку – зелёная наклейка, в широкую полоску – синяя, для первоклашек – розовая, и ещё какая-то тетрадь была с косой чертой. Конвейер. Приспособившись, через час, мы уже работали нормально. На этом участке нас было шесть человек: я, Серый, Лёха. Люда, и две девчонки с филфака. Перед обедом к нам подошел мастер смены. Поглядел на нас, мягко говоря не вежливо, повертел какие-то бумажки небрежно и сказал:
– Эй ты, бегом сюда иди, – обращение было в пустоту, но раз я был главный, то я и подошел, на такое «вежливое» обращение надо было также отвечать.
– Позвольте же узнать, достопочтенный сударь, с кем имею честь разговаривать в столь Богоугодном заведении Вселенского масштаба, – сказал я, театрально окинув руками просто невероятных размеров помещение комбината.
Он остолбенел, все наши расхохотались, ему было ясно, что я не произнес ни одного оскорбительного слова, но что-то обидное всё же сказал, он нахмурил брови, пытаясь сообразить.
– Чо? – переспросил он.
– Хотел бы уточнить, на каком великосветском приёме у нас с вами был брудершафт «Вдова Клико», что вы по братски ко мне обращаетесь на «ты», многоуважаемый? – продолжал я, он молчал, наши укатывались от смеха.
– Ты чо? Самый умный что ли? – он понял, что надо хоть что-то говорить.
– Вы знаете, соплеменник вы мой рода человеческого,так же мне сказали на премудрейшей приёмной комиссии и взяли без экзаменов…
Наши валялись от смеха и ржали, заглушая весь производственный шум.
– Колька! – крикнул нашему грубияну какой-то седой мужчина, проходящий мимо. – Колька! Мать-перемать-туды-сюды-опять! Лясы точишь? Где накладные! Черт ты в пиджаке!
Мы ржали в голос, до хрипоты, до кашля. Такого фиаско этот Колька явно не ожидал. Красный как рак он отдал нам бумаги и ушел.
– Коля! Отчество твоё как? —крикнул я ему в след сквозь смех.
– Да пошёл ты!
Мы не могли работать ещё полчаса. Оказывается, этот Коля принёс нам талоны! На питание! А мы его вот так! Эээх! Какие мы подлецы! Я так особенно. Нехорошо получилось.
Получив талоны на питание мы пошли в столовую комбината. Это было что то! Огромное пространство, заставленное столами и вкусно пахнет. Тут были и рабочие в халатах и руководители в костюмах, и видимо, само высшее руководство в очень дорогих костюмах и в галстуках, и толстые дамочки с золотыми серьгами. Все обедали в одном месте из одного котла. Мимо нашей нестройной толпы прошел солидный мужчина в пиджаке.
– Кто такие?
– Студенты, – нестройно отозвались мы, глядя на это изобилие.
– Комсомольцы?
– А как же? Все как один!
– Нууу…, – протянул он, глядя на Лёху. – Хоть отъедитесь. Ишь как вас пообтесало- то. Пьете поди каждый день?
– Не без этого.
– Пейте-пейте, привыкайте. В жизни пригодится.
И ушёл. Дааа… Такой вот начальник, Как потом оказалось – это был главный инженер комбината.
Худой Лёха ещё сбросил пару кило за эти дни, и у него ввалились щёки.В тот день мы с парнями, как драные голодные коты с подворотни, прожрали по два талона. Работники, глядя на наш заставленный едой стол, только качали головами и перешептывались – кто такие? детдомовские что ли? или найдёныши какие? Распихав недоеденные котлеты и макароны по стаканам, а стаканы по карманам, мы пошли вздремнуть на десятитонных бумажных рулонах, что категорически запрещалось! Потому как если он покатиться, то от человека даже мокроты никакой не останется. Но на них было удобно и они были тёплые. К концу смены мы с Серым даже умудрились выполнить дневную норму – счетчик показывал, сколько упаковок мы скинули вниз, где их грузили. Девчонки еле-еле сделали половину. В пять часов вечера мы уже тряслись в трамвайчике до своего общежития.
– Какие планы на вечер? – ко мне подсела Люда.
– Я бы по городу погулял.
– Согласна. Встретимся в клубе!
– ….???
– Ну, это так товарищЖеглов говорил, помнишь?
– Аааа! Это где: бабу не проведёшь – она сердцем видит!
Люда рассмеялась и погладила меня по усам.
– Ну рожа у тебя, Шарапов, ой, ну и рожаааааа!
Мы заржали в голос на весь трамвай. Так, под недовольные взгляды уставших пассажиров – в основном это были работники с комбината – мы доехали до дома, перекидываясь цитатами из фильмов…
Мы шли по Набережной Енисея, было прохладно и хорошо. Люда была в каком-то невероятно красивом красном коротком платье, я даже неудосужилсяпереодеться, за что себя сейчас корил и обзывал оборванцем. Людей на набережной было много, кое-кто даже ловил рыбу. Слышался звук баяна, мы подошли к гармонисту, в его кепке лежало немного мелочи. Дед посмотрел на нас красными воспаленными глазами.
– Не идёт сегодня, паря, такие дела, – и он отставил старый, видавший виды баян, на асфальт.
– Разрешите? – я поднял баян и посмотрел на деда, тот хмыкнул.
– А умеешь?
– Так а чего уметь- твой баян сам играет!
Я посмотрел на кнопки – штук пять не было. Ну, была – не была! Взяв до-мажор, я растянул меха на полную мощь и свернул их с силой так, что аж пыль полетела из решетки. Дед опять хмыкнул и закурил чинарик.
– Ну- ну… покажи себя…
Люда захлопала в ладоши и открыла рот от удивления. Я, как Шариков из кинофильма Бортко начал распевать под мажорные трезвучия:
– Иииииееееэээээх! Маааааать! Говори Москавааааа! Разговаривай Раааассеяааа! Сыпь деньги не стесняйся!
Вспомнив, что не зря я два года ходил на хор, и вряд ли кто знает истинный мотив песни Эллы Фиджеральд, я громко запел:
Клеп ю хенд,
Слэп ю синг,
Аллилуйя, аллилуйя!
Эври бадикамэлонг
Эджойн зэ джабилект!
И опять начал сначала, к третьему разу напивая один и тот же куплет, я всё-таки подобрал мотив очень близкий к оригиналу. К этому моменту Люда уже взяла кепку и пошла к народу, который образовался вокруг нас плотной толпой, народ кидал монеты. Я взял септаккорд и запел:
Гаудеамус игитур,
Ювинестуссуууумус…
Гимн всех студентов – Гаудеамус. Мелодия была простая и я быстро подобрал, Люда тоже знала её, и мы, обнявшись, на латыни спели все куплеты. В конце Люда крепко поцеловала меня под всеобщие аплодисменты. Денег было много – половина кепки. Я поставил баян и взял горсть монет.
– Честно? – спросил я у деда, тот опять только хмыкнул.
Денег хватило на два стакана сухого вина и два пироженных, Люда смотрела на меня восхищенно.
– Вот так удивил, так удивил, – сказала она
– Всё лежит на поверхности, надо только взять.
– Ты это говоришь уже второй или третий раз!
Мы смаковали вино – это был всё-таки не портвейн! – и ели вкуснейшее пироженки.
– Покатаемся на лифте?
– На лифте?
– Ага, бесплатно и интересно.
– Хм… давай…
Мы пошли к самой первой высокой многоэтажке на другом берегу Енисея. В подъезде пахло кошками, нажав кнопку, мы стали слушать, как в глубине шахты двигаются механизмы и тросы. И тут подошла важная полная дама, видимо со своим сыном, лет пятнадцати, тоже упитанным и толстощёким. Он сразу уставился на Людины стройные ноги, и открыл рот. Женщина заметив это, толкнула его в бок. Люда в ответ ему подмигнула, а женщине показала язык. Что-то недовольно пробурчав она первой вошла в лифт и нажала кнопку, мы успели заскочить, прежде чем дверь закрылась. И за это мы решили отомстить этой женщине – на глазах этого пухлячка мы слились в таком страстном поцелуе, что я одним глазом увидел, как она ворча, закрывала рукой ему глаза, а он пытался из-под неё вынырнуть и посмотреть на нас. Выйдя где-то посередине, она ворча, потащила за руку своего пятнадцатилетнего сына, а он всё оглядывался и смотрел на нас с открытым ртом. Мы прокатились раза три, не встретив никого больше, и решили залезть на крышу. Ветер был достаточно сильный, но теплый. С крыши было далеко видно, город был, как ладони: вот- Енисей, вот – горнолыжные трассы, вон и вон – мосты, и вооон – ещё один строится.
– Поезд!!! – закричала Люда. – Я вижу поезд!!!
Она запрыгала на крыше, как будто видела его впервые, и показывала пальцем куда-то вдаль, я не видел этого поезда, вызывающего столько счастья.
– Самолёт!!! Смотри!!! – и она рукой показала вверх, да действительно самолет заходил на посадку и летел низко.
Однако! Столько счастья вызывает транспорт! Она обхватила мою шею и стала целовать, затем отстранилась и сделалась серьёзной. Одним движением руки она сняла нижнее бельё, оно оказалось такое же красное как платье, привязав его к антенне на крыше, она сказала:
– Это будет наш пиратский корабль, – и расстегнув мне брюки, спросила. – Ты не против?
– Нет, я не против.
Мы занимались стоя на крыше при свете дня тем, чем занимаются супруги в темноте на кровати. Люда крепко вцепилась в меня ногами и руками и тихо стонала в ухо. И вдруг я услышал чьи-то отчетливые голоса: