- -
- 100%
- +
Последний костёр.
Лес под Ладожским перевалом всегда казался странным местом. Днём он был густой и тихий, а ночью – живой. Ветки потрескивали, будто кто-то ходил в темноте, в тумане мелькали тени, а ветер выл не как обычно – не в кронах, а будто под землёй. Местные обходили ту сторону холмов стороной. Только один человек жил там постоянно – лесник по имени Ефим.
Говорили, что он знает этот лес лучше, чем самого себя. Старик, седой, с морщинами, похожими на трещины на старом дереве. Его избушка стояла у самой кромки болота. По вечерам из трубы всегда шёл дым, и свет в окне горел ровно до полуночи – потом гас. И каждый, кто пытался прийти к нему позже, натыкался на запертую дверь и тишину внутри.
Однажды летом, в конце августа, в деревню у подножья перевала приехали четверо туристов: двое парней и две девушки. Молодые, шумные, с рюкзаками, палатками и колонкой. Они собирались провести ночь у реки, недалеко от леса, и утром уйти дальше. В лавке, где они закупались продуктами, продавщица сказала им:
– Только не ходите в лес после полуночи. И костёр гасите вовремя. Ефим говорил – не шутите с этим.
Парни переглянулись и засмеялись:
– Стариковские байки! Мы просто пожарим сосиски и пофоткаемся. Что может случиться?
Когда они шли к реке, солнце уже клонилось к закату. Воздух был густой и тёплый, пахло хвоей и влагой. Место выбрали красивое – на поляне, где тропа уходила в чащу. Разбили палатку, включили музыку, смеялись. Около девяти зажгли костёр. Пламя вспыхнуло ярко, отблески танцевали на лицах. Никто не замечал, что в тени между деревьями кто-то стоит.
Первым насторожился Никита – парень в серой куртке, который сидел ближе всех к лесу. Он услышал треск, будто кто-то ломал сухую ветку.
– Эй, слышали?
– Да брось, – отмахнулась Аня. – Белка или ёж.
Но треск повторился. Потом тихое дыхание – будто кто-то стоит у самого костра, за спиной, и просто смотрит. Никита поднял фонарик и направил луч в чащу. Между соснами мелькнула тень – человеческая, высокая.
– Кто там?! – крикнул он. Ответа не было. Только листья дрогнули.
Через пару секунд снова заиграла музыка, смех вернулся, и тревога отступила.
Ближе к полуночи костёр всё ещё горел, хотя дрова давно следовало подкинуть. Лес будто прижался ближе. Воздух стал плотным, глухим.
Аня, зевая, сказала:
– Может, спать пора? Уже, наверное, после двенадцати.
– Ерунда, – усмехнулся Никита. – Ещё чуть-чуть. Мы же за этим сюда приехали.
Он кинул в костёр ещё полено. И в тот момент огонь словно зашипел. Пламя пошло в стороны, осыпая искрами траву. Из чащи донёсся низкий гул, похожий на стон.
Свет дрогнул. Девушка вскрикнула.
– Что это?
– Наверное, ветер…
Но ветра не было. Всё вокруг замерло. Ни один лист не шелохнулся. Только в самом сердце костра вдруг показалось, будто кто-то шевелится – в пламени проступил силуэт, человеческий, но изломанный, вытянутый, с длинными пальцами.
Никита вскочил и попятился.
– Вы это видите?!
Все увидели. Пламя вспухло, будто что-то внутри него пыталось вырваться. И тогда из темноты послышался шорох – тысячи шагов сразу.
Свет вырвал из мрака десятки фигур. Они стояли между деревьями, почти касаясь света от костра. Лица – серые, без глаз, без рта, будто из пепла. Они дрожали, словно от жара, но не приближались.
– Господи… – прошептала Аня. – Кто это?..
– Не смотри! – заорал Никита. – Не смотри на них!
Одна из фигур протянула руку к свету. Пламя мигнуло. Остальные зашептали, все сразу – тонкими, пустыми голосами:
– Погаси… погаси… погаси…
Огонь вспыхнул ярче, и от света они застонали, откатываясь в тень. Казалось, что свет причиняет им боль, но он же их и звал – как будто они ненавидели его, но тянулись к нему, как мотыльки.
Никита схватил флягу с водой и плеснул на костёр. Пламя затрещало, но не погасло. И тогда один из теней метнулся вперёд. Секунда – и она оказалась у самого огня, на мгновение озарённая светом. Лицо было не лицо – спёкшаяся кожа, череп, будто обожжённый. Из пустых глазниц сочился дым. Она рванулась, но не успела: пламя вспыхнуло и отбросило её в темноту.
– Валим отсюда! – крикнул кто-то, и они бросились к палатке. Но пока собирали вещи, костёр погас. Огонь просто… исчез. Как будто его выдуло изнутри. Наступила такая тьма, что даже луна пропала.
В темноте послышался шорох. Потом – дыхание. И шаги.
Кто-то прошёл совсем рядом. Аня вскрикнула – её фонарик на миг осветил лицо Никиты, потом… чужое. Серое, вытянутое, вплотную к объективу света. Фонарь выпал из рук.
Когда через два дня в лес пришёл Ефим, он нашёл лишь обгоревший круг от костра, рваную палатку и чёрные пятна на земле. Ни следов, ни крови. Только запах гари и едкий дымок, поднимающийся из-под земли, будто костёр всё ещё тлел под корнями.
С тех пор старик каждый вечер обходил тот участок. У него был старый керосиновый фонарь, который он зажигал ровно в полночь. Садился рядом, смотрел на тёмную землю и шептал:
– Ну что, опять ждёте, дьяволье отродье? Не выйдете. Пока свет горит – не выйдете.
Однажды к нему пришёл молодой егерь.
– Ефим Андреевич, зачем вы всё ещё ходите туда? Никого ведь нет.
– Есть, – ответил лесник, не поднимая глаз. – Они в темноте живут. Те, кто боится света, но не может без него. Мы их сами сюда позвали. С каждым костром, что горел после полуночи.
– И если не зажечь фонарь?
Старик медленно посмотрел на него. В его глазах отражался дрожащий свет лампы.
– Тогда они выйдут.
Он помолчал и добавил:
– Первый раз я их видел тридцать лет назад. Тогда туристы тоже думали, что байки. Развели костёр. Только не успели потушить. А утром я нашёл пепел… и то, что от них осталось. С тех пор хожу – сторожу границу. Потому что если они дойдут до дороги – света не останется нигде.
Ночью, когда туман опустился на лес, Ефим сидел у своего фонаря. Ветер едва трогал траву. И вдруг – вспышка на горизонте. Где-то далеко, в глубине леса, загорелся ещё один костёр. Маленькое пятно света. Старик замер.
– Дураки… – прошептал он.
Он встал, взял топор и фонарь, пошёл по тропе. Лес шептал вокруг, сучья ломались сами собой. Вдруг фонарь дрогнул. Пламя потухло.
На секунду мир стал полностью чёрным. И в этой чёрноте, перед самым лицом, что-то задышало. Тёплое, гнилое, чужое.
– Погаси… – прошелестело в темноте. – Погаси…
Старик сжал топор. И, зажмурившись, выбросил фонарь вверх. На миг пламя вспыхнуло снова, озаряя вокруг десятки лиц – серых, безглазых, жадных до света.
А потом всё погасло.
Утром жители нашли в лесу опрокинутый фонарь, обгоревший топор и следы ног, уходящие в самую чащу. Сам Ефим пропал. Только в его доме на столе лежала записка:
"Не разводите костры после полуночи.
Они всё ещё здесь."
Смотритель тропы.
Лес у посёлка Ветлужки был старше всех, кто там жил. Он начинался сразу за речкой и тянулся до самых холмов. В нём не было зверей – только тишина, от которой сводило уши. Местные называли его Молчаливым лесом. Ни птицы, ни даже комара. Только ветер и шаги – иногда чужие.
Тропа, ведущая вглубь, существовала сколько себя помнили жители. Узкая, утоптанная, словно кто-то ходил по ней каждую ночь. На деревьях вдоль неё висели таблички, старые, облупленные: “НЕ ХОДИТЬ”. Деревянные, прибитые к стволам ржавыми гвоздями. Утром они выглядели по-разному: то новые, то почерневшие от времени. Будто кто-то менял их ночью.
Лесник по имени Прохор жил неподалёку, в старом домике на опушке. Высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти, с густой бородой и усталыми глазами. Он часто ходил к тропе, но никогда не ступал на неё. Только проверял таблички, бормоча что-то себе под нос.
– Это не я их ставлю, – говорил он, когда ребятишки из посёлка расспрашивали. – Сами появляются. А я только следую за ними.
– Кто их ставит?
– Лес. А кто же ещё?
Слухи ходили разные. Одни говорили, что Прохор с ума сошёл после пожара двадцатилетней давности, когда сгорела экспедиция, забредшая слишком глубоко. Другие – что он хранитель чего-то старого, что живёт под землёй.
В начале сентября в посёлок приехали двое студентов – Лера и Даня. Им поручили писать курсовую про исчезнувшие деревни и местные легенды. Они услышали про “Молчаливый лес” и решили туда сходить.
– Да брось, – смеялся Даня, глядя на облупленные таблички. – Кто-то просто балуется.
– Но почему каждую ночь новые? – неуверенно спросила Лера.
– Может, лесник и ставит, ему скучно.
Они пошли к дому Прохора. Старик открыл дверь после долгого молчания, и в доме пахло сыростью и дымом.
– Не ходите туда, – сказал он сразу, даже не дав им заговорить. – Я же вижу, зачем пришли.
– Мы просто хотим сфотографировать таблички для работы, – улыбнулся Даня.
– Таблички – не главное. Главное – кто за ними стоит.
Прохор налил себе чаю, потом посмотрел на ребят:
– Каждый, кто идёт по той тропе после заката, слышит шаги за спиной. Они становятся всё ближе, пока не догонят. Только никто не знает, кто там идёт. Те, кто возвращались, говорят, что потом долго слышали стук гвоздей по ночам. Будто кто-то прибивает им табличку на сердце.
Лера невольно поёжилась.
– А если днём пройтись?
– Днём тропы нет, – ответил он тихо. – Проверяйте.
Они переглянулись, думая, что лесник просто пугает. Но утром, когда они пришли, тропы и правда не было. Только заросли, будто её никогда не существовало. Лишь к вечеру, когда солнце клонилось, между кустами проступила узкая полоса утоптанной земли, ведущая в чащу. И свежие таблички – ровные, с чёткой надписью “НЕ ХОДИТЬ”.
Даня усмехнулся:
– Отлично! Снимем парочку кадров и пойдём обратно.
Они сделали несколько снимков, пока не заметили, что таблички ведут всё дальше, будто показывая путь. Лера почувствовала холод, хотя воздух стоял тёплый.
– Может, хватит? – сказала она.
– Да подожди, мне нужно хоть немного внутрь пройти!
Даня шагнул вперёд, переступил через очередную табличку и замер. За спиной хрустнула ветка. Он обернулся – никого. Лера стояла на месте.
– Ты слышала?
– Нет…
Он снова сделал шаг, и тишина стала вязкой. Воздух будто сгустился, звук шагов глухо отдавался отовсюду. Лера позвала его, но он не ответил. Таблички позади начали дрожать – будто по ним кто-то проходил рукой.
Лера бросилась вперёд, но вдруг всё исчезло. Тропа, таблички – всё. Только лес вокруг, густой, одинаковый. Она звала Даню, пока не охрипла. Потом заметила: на ближайшем дереве висела свежая табличка. Криво прибитая, с каплями свежей смолы. На ней было выжжено не “НЕ ХОДИТЬ”, а “НЕ ЗОВИ”.
Она закричала и побежала обратно, как могла. Выбежала к поляне только под утро. Лесник уже ждал у калитки.
– Где он? – спросил он без удивления.
– Я… я не знаю… Он просто… исчез…
– Значит, тропа выбрала нового смотрителя.
Лера не понимала. Он отвёл взгляд, устало снял шляпу.
– Каждой тропе нужен тот, кто знает, куда она ведёт. И кто будет предупреждать других. До вчерашнего дня этим был я. Но теперь…
Он протянул ей молоток и горсть старых гвоздей.
– Если услышишь ночью стук – иди. Таблички сами покажут дорогу. Только не пытайся вернуться.
Лера уехала из посёлка через день. На вокзале она слышала, как вдалеке, за деревьями, глухо звучал молоток. Каждый удар эхом отдавался в груди.
Через неделю в газете появилась короткая заметка:
“Лесник Прохор найден мёртвым на тропе у Ветлужек. На груди – выжженная надпись «НЕ ХОДИТЬ». Рядом – свежие таблички и следы женских ботинок.”
Жители говорят, что теперь таблички появляются каждую ночь снова. Только почерк у них другой – аккуратный, ровный. И если прислушаться, среди ночного леса можно услышать, как кто-то тихо стучит молотком.
А утром тропы снова нет.
Лесник, который не стареет.
В глуши, между болотами и заросшими елями, стояла деревня Старовье. Там жило всего с десяток домов, и жизнь шла размеренно – до тех пор, пока солнце не уходило за горизонт. После заката ни один житель не выходил на улицу. Все знали: по тропе к лесу тогда идёт он – лесник Савелий.
Его дом стоял особняком, у самой кромки чащи. Маленькая, тёмная избушка, будто вросшая в землю. Из трубы каждый вечер поднимался дым, а в окне мерцал тусклый свет лампы. Лесник был высокий, худой, с седыми волосами и густыми бровями. Но сколько бы лет ни прошло, он не менялся. Ни одной новой морщины, ни дрожи в руках, ни слабости в походке.
Старики вспоминали, что он уже был таким, когда они сами были детьми.
– Савелий не стареет, – шептали они у колодца. – Он что-то знает, что другим знать нельзя.
Он никогда не появлялся днём в деревне. Только под вечер заходил к кузнецу или в лавку, молча кивал и уходил обратно. Говорили, что каждую ночь он идёт вглубь леса с мешком за спиной. Иногда его видели – тусклый силуэт с фонарём, который исчезал между сосен. Никто не знал, что он там делает. Но все слышали, как глубоко в лесу скрипит железная калитка, а потом раздаётся тихое рычание, будто кто-то очень голоден.
– Он кормит кого-то, – шептала баба Марфа, старейшая в деревне. – Вот почему живёт так долго. Кормит тьму, чтобы самому не быть съеденным.
Однажды осенью в деревню приехал журналист – молодой парень по имени Егор. Он собирал материалы о "неумирающих людях" и старинных поверьях. Сначала никто не хотел с ним говорить. Только один старик согласился:
– Хочешь понять Савелия – дождись ночи. Но не иди за ним. Ни за что. Если пойдёшь – назад уже не выйдешь человеком.
Разумеется, Егор не послушал.
Тем вечером он устроился у края деревни с камерой и термосом. Часов в десять увидел, как из лесниковой избушки выходит Савелий. На плечах у него был серый мешок, а в руке – старый фонарь. Шаги его были уверенные, будто он знает каждый корень под ногами.
Егор пошёл следом.
Луна была тонкая, светлая. Тропа петляла между чёрных деревьев, и всё казалось слишком тихим. Лишь изредка слышался хруст веток под ногами. Савелий не оборачивался. Он шёл долго, пока не дошёл до странного места – старого кладбища, заросшего мхом и ельником.
Там, у полуразрушенной ограды, стояла железная калитка. Савелий поставил фонарь, снял мешок и аккуратно высыпал из него что-то. Егор подполз ближе. В лунном свете он различил… мясо. Куски, крупные, свежие. Запах был тяжёлый, сырой. Савелий шептал какие-то слова, словно уговаривал кого-то за калиткой.
И тогда из тьмы раздался звук. Медленный, вязкий вдох. Потом стук, будто кто-то огромный коснулся прутьев изнутри. Металл заскрипел. Савелий поднял голову.
– Тише, тише… – сказал он. – Я принёс, как всегда. Не злись.
Егор прижался к земле, сердце колотилось в груди. Внутри ограды что-то двигалось. Появилась рука – длинная, сероватая, с когтями, покрытая чем-то похожим на кору. Она взяла мясо, медленно утянула за прутья. Савелий отступил на шаг.
– Всё как всегда, – произнёс он. – Дай мне ещё год.
Тишина. Потом дыхание стихло. Калитка закрылась сама. Савелий взял фонарь и пошёл обратно. Егор остался лежать, боясь даже вдохнуть. Только когда свет фонаря исчез, он рискнул подняться. Подошёл к калитке. С той стороны тянуло холодом и землёй. Он посветил телефоном – и на секунду увидел глаза. Огромные, тёмные, без зрачков.
Телефон выскользнул из рук. Он бежал, не разбирая дороги, пока не выбежал к деревне. Лишь у колодца остановился и выдохнул. Деревня спала. Только в окне лесниковой избушки снова горел свет.
На утро Егор рассказал всё Марфе. Та перекрестилась.
– Дурак ты, – сказала она. – Теперь он тебя запомнил.
– Кто?
– Кто по ту сторону. Савелий кормит его не мясом. Он кормит его временем. Каждое сердце, что бьётся рядом, он обменивает на свой день жизни. Вот почему не стареет.
Егор не поверил. Вернулся в город. Но через неделю начал меняться. Лицо побледнело, глаза стали тёмными, под кожей появились тонкие прожилки, будто трещины. Он перестал спать. Каждую ночь слышал в голове, как где-то далеко скрипит калитка и зовёт его по имени.
Через месяц он исчез.
Когда весной в деревню приехали новые дачники, они увидели, как ночью из леса выходит Савелий – всё такой же, как на старых фотографиях. На плече у него мешок, в руке фонарь. Только теперь, если приглядеться, за его спиной в темноте шёл кто-то ещё. Похожий на человека, но чуть выше, чуть темнее, будто тень, прилипшая к нему навсегда.
И если ночью выйти на опушку, можно увидеть, как в глубине леса вспыхивает слабый свет фонаря. И слышно, как Савелий тихо говорит кому-то:
– Потерпи, я скоро приду.
А потом тьма отвечает ему – шёпотом, похожим на дыхание:
– И не забудь про корм.
След зверя.
Когда снег лёг на старый лес под Серым перевалом, деревня Глуховка будто вымерла. Люди прятались по домам, топили печи и старались не смотреть в сторону тёмной стены ели за рекой.
Лишь один человек ходил туда каждый день – лесник Егор.
Он работал здесь с юности, знал каждое дерево, каждый ручей. Говорили, что он может пройти десять километров по сугробам и не оставить ни одного следа. Он не любил разговоров, но, если кто-то заблудится, именно он первым шёл на поиски.
Только вот в этом году он стал другим.
Первая беда пришла в декабре. Двое парней из райцентра решили сходить в горы с ночёвкой. Сняли домик у края леса, к вечеру развели костёр, пили из термоса и смеялись. Утром их нашли… только костёр уже не горел.
От палатки остались рваные лоскуты, снег вокруг был изрыт, будто кто-то ползал. Следы вели в лес – огромные, с пятью когтями. И – ни одного человеческого рядом.
Когда староста привёл к месту Егора, тот долго молчал, потом прошептал:
– Опять он…
С тех пор лесник каждый вечер выходил из избушки, брал фонарь, ружьё и шёл в чащу. Никто не знал, куда именно.
– Егор, – позвал его как-то раз охотовед, – что за следы ты там находишь? Медведь? Волк?
Лесник поднял глаза. Они были мутные, усталые.
– Если б волк, – сказал он, – я бы радовался.
Он не объяснил ничего больше. Только попросил:
– Скажи всем… кто в лес пойдёт – пусть попрощается.
– С чем?
– С лесом. Всегда. Перед тем как выйти обратно.
Охотовед рассмеялся, но потом, когда зимой пропала семья грибников, уже не смеялся.
На третьей неделе января следы появились прямо у деревни. Сначала их заметили дети – огромные отпечатки, словно кто-то шёл на четвереньках, когти вонзались в землю.
– Мама, это медведь? – спросил мальчишка.
Мать схватила его за руку и завела в дом.
Потом следы нашли у колодца. Потом – у дверей заброшенного дома, где никто не жил много лет.
Егор появился тем вечером. Молча обошёл следы, присел на корточки, провёл пальцем по отпечатку.
– Тёплые ещё, – сказал он.
– Что это, Егор? – спросил староста.
Лесник не ответил. Только посмотрел на лес, где уже сгущались сумерки.
– Я ему не хозяин, – прошептал он. – Я всего лишь слежу, чтобы он не забрал лишнего.
Ночью собаки начали выть.
Сначала одна, потом все. Вой длился до рассвета. Когда солнце встало, жители увидели – у каждого забора, на снегу, стояли следы. Огромные, как будто зверь обошёл всю деревню по кругу.
Лесник не спал. Он вышел на улицу и увидел, как из леса поднимается пар – будто кто-то дышит в морозе. Он тихо сказал:
– Я тут. Я помню. Не трогай их.
Его никто не видел два дня. На третий день дети нашли его рюкзак у старого моста. Внутри были сухари, фонарь и маленький кожаный мешочек с чёрным пеплом.
Следы рядом уходили в чащу.
Весной, когда снег сошёл, пастухи нашли у ручья следы снова. Только теперь они начинались ниоткуда и обрывались на тропе, ведущей к избушке лесника.
А избушка стояла открытая. На столе лежала старая тетрадь, вся в пятнах и пепле.
На последней странице было написано:
> “Он приходит за теми, кто не попрощался.
Лес помнит всех. Даже тех, кто считает, что просто гуляет.
След зверя – это не лапы. Это шаг леса по душе.
Если ты увидел след – ты уже в пути.
И однажды он пойдёт за тобой.”
С тех пор лес под Серым перевалом стал тише.
Но иногда, в туманную ночь, можно услышать, как кто-то медленно идёт по снегу у околицы.
Пять когтей. Тяжёлое дыхание. И шёпот, будто из самой земли:
– Попрощайся…
Дом с фонарём у болота.
Болото начиналось сразу за старой тропой, где земля становилась вязкой, а воздух – густым, будто дышишь через мокрое одеяло. Люди из ближайшей деревни обходили то место стороной, особенно ночью. Там всегда стоял туман, даже летом, и казалось, что под ним кто-то двигается, шевелит ветви и тянет невидимые руки к тем, кто осмелится подойти.
На краю этого болота стояла избушка. Маленькая, с перекошенной крышей, с окнами, где отражался не свет, а что-то тусклое, колыхающееся, как зыбь на воде. Там жил лесник.
Его звали Степан. Никто не помнил, сколько ему лет – он всегда выглядел одинаково: высокий, с густой бородой, в старом плаще, пахнущем смолой и болотной водой. Деревенские знали, что он живёт там круглый год, и каждую ночь, ровно в полночь, выходит на крыльцо и зажигает старый керосиновый фонарь.
Фонарь висел на крюке у тропы, что вела в глубину леса. Он горел всю ночь, ровным жёлтым светом, и гас только на рассвете.
Говорили, что свет этот нужен, “чтобы мёртвые не нашли дорогу обратно”. Но никто не знал, что это значит.
Однажды летом в деревню приехали трое молодых туристов – двое парней и девушка. Они остановились у местной бабки на постой, собирались ходить по лесу, снимать ролики для своего блога. Когда вечером разговор зашёл о болоте, старуха перекрестилась и сказала:
– Туда не суйтесь. Особенно ночью.
– А что там? – спросил один из парней, смеясь. – Призраки?
– Болото, – ответила она, не улыбаясь. – И Степан. Лесник.
– Он что, тоже призрак?
– Нет. Но если бы не он, их бы было куда больше.
Туристы переглянулись. Ночь предвещала приключения.
К полуночи они вышли на тропу. Воздух был влажный, пахло гнилью и водой. Где-то вдали действительно светился фонарь – ровно, спокойно, будто живой глаз посреди тьмы.
– Вот он, – прошептала девушка. – Реально горит!
– Может, этот старик просто боится темноты, – хмыкнул один из парней. – Или у него там рыбалка ночная.
Они подошли ближе. Фонарь висел на старом крюке, стекло мутное, но свет внутри был сильный, жёлтый, будто огонь горел на ветру. Возле тропы стоял сам Степан.
– Назад, – сказал он спокойно, не оборачиваясь. – Тут не место для вас.
– Мы просто посмотреть, – начал один из туристов.
– Смотреть – значит звать, – ответил лесник. – Болото слышит.
Они переглянулись – и всё-таки не ушли. Степан вздохнул, достал из кармана часы, посмотрел на стрелки и добавил:
– Через минуту. Как всегда. Идите. Пока не поздно.
Но никто не пошёл.
Когда часы ударили двенадцать, в болоте что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, фонарь дрогнул, будто его кто-то коснулся. Снизу, из тумана, послышалось бульканье, а потом – тихие шаги.
– Слышите? – прошептала девушка.
– Эй! Там кто-то есть! – крикнул парень и направил фонарик в сторону.
Луч света отразился от воды, и все увидели… следы. Человеческие, но странные: слишком длинные, будто кто-то тянул ноги. Следы вели прямо к тропе.
Степан резко выхватил из-за пояса длинный железный крюк и стал вращать фонарь, будто защищаясь.
– Назад! – крикнул он. – Не смейте сюда смотреть!
Но было поздно.
Из тумана поднялось нечто. Сначала – руки, тонкие, как ветви, затем – лица. Много лиц. Они колыхались, менялись, текли, словно сделанные из воды и тени. Все они двигались к свету.
– Кто это?! – закричала девушка.
– Те, кто не попрощались, – прошептал Степан. – Болото их держит. Я зажигаю свет, чтобы они не нашли дорогу обратно. Но вы… вы теперь тоже его видели.
Туристы попятились, но одно из лиц вдруг стало чётче – женское, с открытыми глазами и гниющей кожей. Оно прошептало:
– Верни свет…
Фонарь мигнул. Раз. Второй. И погас.
На следующий день деревня проснулась под тяжёлым туманом. Фонарь у болота не горел – впервые за столько лет.
Мужики собрались пойти проверить лесника.
У тропы они нашли следы – три пары кроссовок и следы босых ног, длинных, как будто кто-то шёл, волоча тело по грязи.
Избушка стояла открытая. На столе лежал фонарь, разбитый, а рядом – железный крюк, весь почерневший.
Степана не было.
На стене, вырезанное ножом, было написано: