Подлинная царица. Воспоминания близкой подруги императрицы Александры Федоровны

Глава 1

Я родилась в красивой усадьбе на юге России. Усадьба принадлежала моим бабушке и дяде по отцовской линии. Моего отца звали Исмаил Селим Бек Смольский; его предки происходили из литовских татар. До замужества моя мать звалась Катериной Хорват. Ее дед приехал из Венгрии по приглашению императрицы Елизаветы Петровны; он помогал в освоении юга России. Императрица назначила полковника Хорвата, наполовину серба, наполовину венгра по рождению, командующим Южной армией. По семейной легенде, когда он только приехал в Россию, его повели на вершину высокой горы, откуда открывалась великолепная панорама обширных полей и лесов.

Полковник Хорват, как полагается, восхитился видом, однако его ждал сюрприз.

– Хорошенько осмотритесь, господин полковник, – сказал его провожатый, – земли, которые вы видите, – ваши; это дар императрицы!

Подарок оказался поистине царским, однако все, что осталось от тех обширных владений, – усадьба, в которой я родилась. Владения прадеда располагались на берегу Днепра, в краю, известном под названием Малороссия. Мои предки стали типичными русскими аристократами и переняли многие русские аристократические замашки. Говорят, кто-то из них однажды обменял большой лес на охотничью собаку, которую жаждал получить!

Рядом с Ревовкой, в которой я родилась, находились другие имения, попавшие в нашу семью через князя М.И. Голенищева-Кутузова, героя Отечественной войны 1812 года. Помню красивый старый дом, окруженный заросшим парком; там в липовых аллеях пели соловьи. Сейчас, пока пишу, я отчетливо вспоминаю сладкий липовый аромат и тоскую по тамошним красоте и покою. Те края казались мне поистине сказочными. В Ревовке все дышало процветанием и счастьем. Неподалеку от барского дома находилось село; в приделе тамошней церкви хоронили моих предков. Село представляло собой ряды мазанок, которые белили каждую неделю; крыши крыли камышом, а в садах радовали глаз пестрые цветы. В каждом саду росли вишни, типичные для Южной России; там был край вишневых деревьев, чистеньких домиков и простых радостей.

Крестьяне находились в наилучших отношениях с моими родными; бабушку Хорват они считали доброй богиней, по чьему распоряжению меняли камышовые крыши, уничтоженные пожаром, а хозяева получали безграничные запасы топлива. Они были вполне довольны жизнью. В имении работали еще те крестьяне, которые в прошлом были подарены бабушке как крепостные. В прежние времена нескольких крепостных обычно включали в приданое невесты. Десять крестьян, которые вместе с бабушкой приехали в Ревовку, обожали ее.

– Говорят, что мы очень страдали в рабстве, – часто замечали они, – но о нас всегда хорошо заботились – хозяин был нам вместо отца.

Если же бывшие крепостные сами превращались в хозяев, они неизменно становились тиранами. Помню рассказы об одной красивой девушке, которая стала любовницей богатого аристократа и в надменности своей превзошла самого Ирода. Она нанимала своих родственников, чтобы те стирали ее вещи, и всегда требовала, чтобы ее белье полоскали в проточной воде. Если ее нижние юбки оказывались недостаточно накрахмалены, она приказывала пороть всех своих родственниц. Мы совсем не так бурно реагировали на недостаток крахмала; думаю, что для выскочки порка родственников казалась делом вполне обычным.

Моя бабушка, госпожа Хорват, в девичестве баронесса Пилар, была милейшей из женщин, и я любила ее с пылкой детской преданностью. Она, бывало, рассказывала мне всевозможные сказки, а наша старая няня талантливо вторила ей. Всякий раз, когда мы гуляли у реки и я восхищалась красотой лилий, я снова и снова трепетала, слушая, как, давным-давно, когда татарские орды нападали на Белецковку, женщины и дети заходили в воду и прятались под широкими зелеными листьями лилий, пока грабители не уходили. Крестьяне в Ревовке были крайне суеверными; они безоговорочно верили в ведьм и колдунов. Всем было известно, что у ведьм растет хвост и они могут заколдовать корову, чтобы у нее пропало молоко. Вдове не рекомендовалось слишком сильно оплакивать мужа – он мог вернуться в виде огромного змея и неожиданно спуститься по дымовой трубе. Некоторые сказки вселяли в меня настоящий ужас. Куда больше мне нравились красивые обычаи, связанные со сменой времен года. Увы, после прихода большевиков к власти все они забыты; похоже, учение Ленина связано лишь с кровавыми ритуалами.

Мне запомнились своеобразные традиции, бытовавшие в канун Нового года, когда деревенские девушки подслушивали разговоры, стоя за закрытыми дверями; счастливицы, которые слышали мужское имя, должны были в течение года выйти замуж. Иногда девушки бросали башмачки через плечо назад и смотрели, не упадут ли они в форме какой-нибудь буквы, которую можно было принять за первую букву имени. Кроме того, ловили лунные лучи в полотенце; все это были милые, веселые старинные обычаи, приятные для девичьих сердец. В День святой Екатерины в воду бросали вишневые ветки – если голые ветки расцветут к Рождеству, жди свадебных колоколов!

Иванов день тоже был связан с рекой; река, несомненно, сохраняла многочисленные языческие обычаи, которые так трудно искоренить. На берегах реки зажигали высокие костры, и деревенские девушки в венках на голове прыгали в воду через костер, а венки бросали в воду – возможно, как приношение речному божеству. На следующее утро шли искать свои венки; те, кому повезло найти венок, смотрели, где именно его прибило к берегу; считалось, что с той стороны должен приехать суженый.

Аисты приносили удачу, и их всячески привечали. На крышах ставили колеса, на которых аисты вили гнезда. Серьезные птицы считались покровителями семьи; всякий раз, как аистенок выпадал из гнезда, все не жалели сил, чтобы отнести его обратно.

Бабушка питала страсть к вышивке; на нее постоянно работали 10–15 молодых вышивальщиц. Она считала, что необходимо возродить старинный народный промысел, типичный для юга России, и не жалела на свое хобби ни сил, ни расходов. Она решительно доказывала, что переселение народов с Востока на Запад оставило свои следы пусть даже в узорах вышивки, так как она часто видела похожие узоры на старинных коврах и венецианских изделиях.

Бабушкины вышивки не предназначались для продажи. Законченную вещь помечали датами начала и завершения работы и убирали в большие шкафы с полками, уже почти доверху забитые изысканными вышивками. Многие из них бабушка подарила великой княгине Елизавете Федоровне, сестре императрицы, когда та перешла в православие. Моя бабушка имела честь стать крестной великой княгини, и я считаю, что ее «крестильный» подарок оценили очень высоко. Вышивки были в самом деле чудесные; узоры никогда не рисовали заранее, только считали нити. Некоторые особенно любимые бабушкины узоры были скопированы с пасхальных яиц, которые вначале покрывали воском, а затем красили. Еще одним источником вдохновения становились снежинки… Бабушка обладала настоящим даром к декоративному искусству. Ее изделия пользовались необычайным успехом. Мне нравится вспоминать о тех тихих днях, о прилежных мастерицах и добром согласии, которое существовало между работодательницей и работницами. Трудно смириться с тем, что революция все это уничтожила; большие шкафы взломали, а их содержимое раскидали. Позже просьбы к крестьянкам с выгодой провести свое время и поработать на барыню стали считаться предосудительными.

Невзирая на патриархальную внешность и привычки, бабушка при желании становилась настоящей гранд-дамой. Моя старая няня обычно вспоминала, как ее руки приехал просить один соседский князь. Сосед любил пустить пыль в глаза; в Белецковку он приехал в карете, запряженной шестеркой лошадей. Его приняли необычайно учтиво, но бабушка ему отказала. Уезжая, он зачем-то приказал снять подковы с лошадей и бросить их на улице. Брошенные подковы оказались из чистого серебра, что должно было подтвердить его сказочное богатство. Проезжая по деревне, он и его форейторы раздавали крестьянам щедрые дары. Тот князь отличался высокомерием. Он жил в роскошном особняке, где, по слухам, имелось пятьдесят комнат. Два раза в год он давал балы; за оркестром специально посылали в столицу, хотя дорога от его усадьбы занимала четыре дня. По мнению князя, никто, кроме моей бабушки и ее родных, не был достоин общения с ним (даже в качестве партнера для танцев), поэтому его балы оказывались малолюдными; на паркете кружились лишь несколько пар. Зато те, кто удостаивался приглашения, считались, подобно жене Цезаря, выше всяких подозрений.

Серебряные подковы, дорогие оркестры и другие бездумные пустяки обходились недешево, а поскольку к тому же все мужчины из его аристократического рода служили в гусарах, семья разорилась. Финансовый крах стал для князя неприятным сюрпризом. Он закрыл двери замка, оркестр больше не приезжал, а его родственницам пришлось переселиться в благотворительное учреждение для обедневших благородных дам!

Баронесса Нина Пилар, моя двоюродная бабушка, в моих детских воспоминаниях оставалась романтической фигурой, так как ее имя окружал ореол настоящей придворной дамы. Она была фрейлиной императрицы Марии Александровны, супруги Александра II. Ее представили ко двору в шестнадцатилетнем возрасте по протекции графини Тизенгаузен. Сама графиня, еще одна моя двоюродная бабушка, была камер-фрейлиной, вырастившей Феликса Сумарокова, деда князя Феликса Юсупова. О происхождении Сумарокова ходили самые разные слухи; в детстве его поручил графине Тизенгаузен близкий друг, но никто ничего не знал достоверно, и предки Сумарокова так и остались неразрешенной загадкой.

Императрица Мария Александровна любила тетю Нину, и император был очень добр к ней до тех пор, пока моя родственница, сама того не желая, не попала случайно в опалу. Император воспылал страстью к княжне Долгорукой, и однажды, когда тетка, очень привлекательная в новом наряде, гуляла по набережной, она вдруг услышала голос, которым к ней обращались в самых ласковых словах. Она круто развернулась и, к своему ужасу, обнаружила, что голос принадлежит императору! Последовало объяснение; оказалось, что у княжны Долгорукой есть такой же наряд, как у нее, а поскольку они были одного роста и сложения, произошла путаница.

Императрица почти всегда была больна, но ее двор славился элегантностью и изысканностью, и моя тетка считалась одной из признанных законодательниц мод.

Подобно многим красавицам, тетя Нина также имела свою историю любви, но замужем так и не была. Ее «прекрасным принцем» стал великий князь Николай Николаевич, с которым она была тайно помолвлена. Но, когда великий князь попросил у императора позволения жениться на своей возлюбленной, император, не забывший той путаницы на набережной, отказал ему.

Несчастные влюбленные встретились в Швейцарии, куда тетя Нина сопровождала императрицу; там они попрощались друг с другом и бросили свои помолвочные кольца в озеро. Великий князь так и не забыл своей любви, хотя он, как и большинство влюбленных, в конце концов женился на другой. Но он присутствовал на теткиных похоронах и молча, печально смотрел на гроб, с которым в землю ушли его мечты и очарование юности.

Тетя Нина практически пожертвовала жизнью, спасая императрицу; последняя прожила еще много лет и скончалась в Петербурге после того, как над Зимним дворцом, по слухам, появился светящийся крест, словно олицетворявший ее физические и психические страдания.

Как-то раз, когда императрица и моя тетка куда-то ехали в Швейцарии, в их экипаж врезалась крестьянская повозка. Чтобы императрицу не задело оглоблей, тетка встала, прикрыв ее, и получила сильный удар в грудь. Через какое-то время у нее развился рак; и все же тетя пережила свою повелительницу-императрицу и стала фрейлиной императрицы Дагмары (Марии Федоровны) и камер-фрейлиной при дворе великой княгини Елизаветы Федоровны. Великая княгиня была очень привязана к ней и после ее смерти просила бабушку занять ее место. Бабушка, по семейным причинам, отказалась от этой чести, но часто навещала великую княгиню и великого князя Сергея Александровича; помню ее рассказы о том, как страдала великая княгиня после убийства мужа; отказавшись от величия и блеска мирской жизни, она основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель.

Мое детство проходило главным образом в бабушкином имении. В Ревовке сохранялся патриархальный образ жизни; мы вели простое существование, которое, боюсь, уже не вернется. Мне, как русской, чрезвычайно трудно сравнивать тогдашних и теперешних крестьян. В прежние времена крестьянин был добр по натуре, хотя и совершенно невежествен; его было трудно образовывать. Всякий раз, когда бабушка пыталась убедить арендаторов посылать детей в школу, ей отвечали всегда одинаково: «Грамота не накормит. Наши родители неплохо жили без образования, и наши сыновья без него обойдутся». Их вера в аристократию была безграничной; они во всем полагались на своих помещиков. К сожалению, русские крестьяне всегда легко подпадали под влияние подрывных речей и литературы – отсюда полный успех среди них революционной пропаганды и вера во многие ложные утверждения, которые запускались с целью повредить императорской семье в глазах народа. Не могу отрицать и нашей вины – мы не пытались бороться с этой напастью. Мы знали о ее существовании, но лишь сравнительно небольшая группа под названием «Черная сотня» пыталась противостоять революционерам. Попытки оказались безуспешными, «черносотенцы» не получили широкой поддержки по вполне веской причине: никто не верил, что народные массы восстанут. Закоренелость русской аристократии в своих классовых предрассудках и ее оптимистичная вера в себя были такими же отталкивающими, как и у французской аристократии до 1789 года. Никто не допускал даже мысли о том, что их положение было или могло стать небезопасным!

Южнорусские крестьяне, каких я знала, отличались поэтичностью и простодушием. После ужина мы часто наблюдали за тем, как работники выводили коней на луг и стреноживали их. За работой они неизменно пели, а вечерами танцевали при ярком лунном свете, который заливал луга и леса белым сиянием. В Ревовке бытовало много милых старинных обычаев; возможно, они будут небезынтересны английским читателям, которые видят в нынешней России какой-то экзотический ядовитый плод, а не орхидею в вечных снегах – возможно, мое сравнение хромает, и все же, по-моему, оно довольно точное. Наша страна во многих отношениях была экзотическим плодом; крайняя изысканность шла рука об руку с невежеством, а почти восточная роскошь граничила с бедностью. Россия была страной контрастов, где эмоции и страсти либо отличались поистине необузданным пылом, либо чрезвычайно жестоко подавлялись.

Кто мог подумать, что семейный кучер, который, увидев на дороге белую собаку, неизменно разворачивал головы лошадей в сторону дома, станет большевиком и убьет своих хозяев вместо того, чтобы защитить их от несчастья, вызванного нежеланной встречей с животным!

Откровенно говоря, бабушка была не менее суеверной, чем ее кучер. Она, безусловно, верила в сны и всегда посылала за одной деревенской старухой, чтобы та растолковала ей самые волнующие. Помню, что один ее сон имел довольно катастрофические последствия. Бабушка прогнала одного преданного слугу, потому что ей приснилось, что он пытался ее убить. Она наотрез отказывалась видеться с тем слугой; в конце концов его перевели в другое имение. По-моему, здесь на нее повлияло подсознание, потому что несколько раз ее сны оказывались, что называется, «в руку».

Крестьяне делились с бабушкой всеми своими радостями и горестями, а когда кто-то из них женился, нас всегда приглашали на свадьбу. Приглашали всегда одинаково; невеста в национальном костюме, обильно украшенном цветами и лентами, приходила с женихом в людскую, где пару принимала бабушка. Девушка опускалась на колени и трижды кланялась в пол, сообщая бабушке, какую великую честь мы окажем ее семье. Получив заверения, что мы придем, она уходила, лучась улыбкой! После венчания, которое всегда проходило в воскресенье, новобрачные и гости возвращались к нашему дому и собирались на террасе; деревенский оркестр исполнял веселые мелодии, а танцы перемежались музыкой и пением. Молодым всегда дарили один и тот же подарок – корову. Когда я выходила замуж, наши работники превзошли себя и подарили мне не корову, а пару волов!

В канун Рождества мы постились до первой звезды; затем накрывали плотный ужин, состоявший из пятнадцати блюд, куда обязательно входила рыба. На скатерти было разбросано сено, напоминавшее о скромных яслях; дети, по обычаю, носили угощение своим друзьям и родственникам. Все окна нашего имения были затемнены, но одно окно оставляли открытым, и, когда на небе появлялась первая звезда, это окно освещалось в честь младенца Иисуса. Тогда приходили дети; они держали в руках бумажные фонари, украшенные изображениями Христа; то был целый освещенный поток маленьких детей; одно из самых красивых зрелищ в моей жизни.

День Нового года становился поводом для всеобщей радости. Деревенские жители собирались на террасе, чтобы поздравить нас; они бросали нам под ноги пшеничные зерна, символ процветания. Затем мимо нас проходила процессия работников, которые вели своих подопечных. Сначала конюхи вели лошадей – вымытых, с расчесанными хвостами и гривами, в которые вплетали ленты. За ними шли скотники; они вели грустноглазых волов с позолоченными в честь праздника рогами. Пастухи гнали овец. Кортеж замыкала птичница, которая вела обвитую лентами индейку.

В первый Новый год после революции в имение, как обычно, пришла толпа, но не было ни процессии животных, ни улыбающихся лиц. Никто не бросал нам под ноги пшеницу. Мрачные мужики грубо сообщили, что отныне нам ничего не принадлежит, потому что хозяева теперь они. Но, справедливости ради, надо сказать, что самых здравомыслящих среди пришедших не было. Явились только самые бесполезные – да и они, в свою очередь, стали жертвами пагубного влияния, столь распространенного в городах.

Когда снег начинал таять, дети и молодежь встречали весну песнями. Взявшись за руки, они с песнями бродили в сумерках – живая, веселая цепь. Те же песни повторяли на Пасху, в чудесный праздник Воскресения и возрождения природы. В Великий четверг в церквах до полуночи читали Евангелие, и все несли свечи. Имения моей матери были расположены на возвышенности; оттуда открывалось живописное зрелище пасхального крестного хода. Церковь построили на склоне холма, и мы видели сотни огней – в церемонии принимали участие жители двух деревень.

Ревовка была сказочным домом для ребенка, наделенного, как я, пылким воображением. Имелось у нас и собственное привидение, «Белая дама», трагический призрак, населявший парк; говорили, что она любит раскачиваться в ветвях лип. Она была любовницей одного из моих двоюродных дедов, и ее похоронили в парке. О ее судьбе никто ничего не знал, но, по слухам, она была красива и несчастна. Ее могила была отмечена плоским камнем, без какой-либо надписи, так как бедное создание покончило с собой. Но природа оказалась к ней добрее, чем люди, и вокруг холодных камней разросся громадный куст шиповника, ронявший розовые лепестки-слезы на несчастную покойницу.

Такая же заброшенная могила имелась во владениях моего отца – в прошлом там находились охотничьи угодья королей Польши. В той могиле лежала любовница одного из королей. Подобно красавице из Ревовки, она покончила с собой; но ее дух не мог обрести покоя, поэтому летом она бродила по парку и дому или бегала по лугу. Говорили, что на ногах у нее маленькие алые туфельки; она быстро взбегала по лестнице, стуча каблучками, эфемерная и причудливая, как утренний туман.

Я много фантазировала, хотя и представить себе не могла, что приготовила мне судьба. По натуре я была робкой; мне предстояло стать смелой благодаря яркому примеру. Я должна была узнать и пережить самоотверженную любовь в подлинном смысле слова; мне предстояло обрести утешение и красоту в вере. Не хочу сказать, что я была неверующей – неверующими можно назвать лишь немногих русских, ведь наша вера слишком глубоко укоренена в нас. Просто тогда я еще не понимала значения слова «вера».

Я всегда с нетерпением ждала нашего ежегодного паломничества в Свято-Троицкий Чигиринский женский монастырь, который находился в двадцати пяти милях от Ревовки. Обычай требовал, чтобы мы шли туда пешком, правда, за нами неизменно следовала карета! В монастыре находилась чудотворная икона Богоматери. Когда-то ее унесли турки, разграбившие Чигиринский монастырь. Однажды безутешная монахиня, гулявшая по берегу реки, заметила, как что-то плывет по воде. Икона вернулась в монастырь – и с того времени он стал местом паломничества. Там совершались многочисленные чудеса. Я любила Чигирин, стоявший посреди густого соснового леса; он дышал атмосферой спокойствия. Правда, ветер, который не уважает ни монастыри, ни человечество, иногда бывал немилосерден к Чигиринскому монастырю; он уносил песок, заполнявший щели в стенах вместо известкового раствора, и монахиням ежедневно приходилось носить мешки с песком, чтобы возместить ущерб. Этот песок был особым послушанием, связанным с Чигирином, а время от времени – даже епитимьей; правда, по-моему, тамошние обитательницы редко заслуживали наказания.

Наверное, я уделяю слишком много времени праздникам, призракам и повседневным событиям сельской жизни. Но в противном случае английским читателям трудно будет понять многое из того, что случилось потом. О подобных событиях нельзя и не стоит судить исключительно с английской точки зрения. Мы другие, особенные; жителям нашей страны свойственны крайний мистицизм и суеверия. В России считается, что иконы могут плакать, а в каждой деревне имеется свой провидец и свой святой. Англию можно за неделю объехать на автомобиле, поэтому Англия так подробно описана. Сделать то же самое в России невозможно. Россия – страна огромных расстояний, густонаселенных городов и длинных дорог, проезжая по которым можно на тысячу миль не увидеть человеческого жилья. Невозможно сравнивать, скажем, Тутинг с Тобольском или обычаи Москвы и Манчестера. Наше воспитание сильно отличается от английского. Правда, мы граждане мира, мы в самом деле космополиты, но родившийся русским остается русским навсегда. Императрица рассказывала: приехав в Россию, она с большим удивлением узнала, что русские слуги не понимают, зачем начищать графитом каминные решетки. В Англии, где жила у бабушки в Виндзоре, она привыкла к начищенным решеткам, а в Петрограде ничего подобного не было. В таких мелочах мы очень далеки от английского образа жизни. Так, все англичане прекрасно знают, для чего нужен графит. Но нас не стоит осуждать за незнание этой истины. Просто мы по-другому воспитаны. В связи с такой разницей во взглядах могу лишь процитировать слова сотрудника «Дейли мейл». Они подтверждают мое мнение, ведь писатель обладает особым даром понимания различий, связанных с происхождением и темпераментом.

«У нас в Англии, – пишет он, – принято беззлобно подтрунивать над тем, что мы склонны называть местными суевериями. Позвольте сказать, что такой подход совершенно не распространен в Африке (кажется, автор имел в виду Марокко). – То, что жители Хемпстеда или Ньюкасла считают детской галлюцинацией, под тамошним огромным голубым небом является суровой реальностью. Вы можете не верить во многие непонятные истины, если вы не покидаете родины, но в Африке учишься верить всему».