Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

Я знаю что ничего не знаю

(Сократ. V век до н.э.)

Пролог

(Дубай, сентябрь 2025 года)

Солнце садилось, отдавая свою энергию шуму волн и растворяясь в нем. Краевский сидел в кресле с бокалом виски лицом к панорамному окну откуда открывался вид на Персидский залив. Рядом стоял журнальный столик и в соседнем кресле молодой журналист. На стене телевизор пылая красными цветами вещал последние новости BBC

Убийство. Новостные каналы разрывались от количества синонимов этого слова. На телевизоре постоянно сменялись кадры убийства Чарли Кирка. Кадры интервью свидетелей которые взахлеб рассказывают как кровь хлестала из шеи молодого политика.

- Человек смертен. – сказал Краевский, глядя на видеоряд BBC, - и это полбеды. Беда заключается в том, что смерть наступает внезапно. Вот очень талантливый молодой человек умер. Я давно следил за ним и все что он говорил, находило в моем сердце живой отклик так как в море безумия, которое происходит на мой взгляд с человеческой цивилизацией в настоящее время он и его мысли были островком разума, в отличие от слов и поведения его патрона. Однако год назад старого маразматика невидимая рука хаоса оставила в живых, а сегодня умный и талантливый молодой человек умер. Почему? Случайность?

Но если это чистая случайность какая вероятность с точки зрения математики что кто то это угадает?

Вот вы когда умрете пригубив виски в очередной раз, неожиданно Краевский обратился к журналисту.

- Ну этого никто не знает – неуверенно произнес Майкл.

Краевский засмеялся.

- Ну может он знал?

Глава 1. Кандидат №1: Либерал

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону — Москва. Январь — начало февраля 2004 года.

После новогодних праздников я предпринял попытку вернуться к адвокатской практике.

Попытка была искренней. На столе лежали дела, которые я откладывал во время избирательной кампании, а теперь они вернулись ко мне вместе со сроками, клиентами и накопившимся раздражением коллег. Выборы закончились. Люди продолжали разводиться, делить имущество, не возвращать долги и удивляться последствиям собственных подписей.

В полуподвале «Ювенала», напротив Арбитражного суда, пахло кофе и бумагой. На стене ещё оставалась карта моего избирательного округа. Снимать её было жалко: столько усилий, столько обозначенных фломастером перспектив. Большинство перспектив теперь можно было закрасить.

Но кое-что после кампании у меня всё-таки осталось.

В декабре, когда Сергей Геннадьевич Кузнецов спросил, чем областная администрация может отблагодарить меня за сотрудничество, я ответил: «Должны будете».

Ничего мы тогда не подписывали. Кузнецов кивнул, я допил коньяк, и каждый остался при своём понимании договорённости. Меня такой результат вполне устраивал. Должность имела название, контракт — сумму и срок. А здесь сохранялась возможность вернуться к разговору, когда станет понятно, что именно мне нужно.

Кроме того, меня начали узнавать люди, к которым прежде приходилось пробиваться через секретарей. Иногда даже перезванивали. Для человека моей профессии это было вполне осязаемым приобретением.

Отдельно лежало дело Гурари.

После соглашения с Розой Мишковски я завёл адвокатское производство. В папке всё выглядело прилично: наследство, представительство, поиск документов. Саквояж в эту аккуратную картину не помещался. Вопрос его хранения мы с Жекой решили через нашего общего знакомого Алексея Евцова. Где именно находились книги, я не знал.

Записная книжка была у Розы — во всяком случае, она сама это подтвердила. Но между словами «она у меня» и возможностью спокойно сесть и изучить её содержимое оставалось расстояние, которое моя доверительница пока не спешила сокращать.

Я собирался заняться этим вплотную.

И тут позвонила Соня.

— Заходим в президентскую кампанию. Хакамада. Нужен руководитель штаба в Ростове. Ты в деле?

Я отложил ручку.

— Руководитель штаба или юридическое сопровождение?

— Руководитель. Область. Люди, организация, связь с Москвой. Юрист у тебя уже есть.

— И кто же?

— Ты.

Я посмотрел на папки.

— Соня, у меня вообще-то работа.

— У всех работа, Денис. Поэтому я тебе и звоню.

Она говорила так, словно вопрос был решён и нам осталось согласовать время моего прибытия. После истории с прошлогодним штабом Соня знала, что я способен организовать деятельность там, где ещё утром не было даже её признаков. Теперь предлагалось проверить, получится ли у меня сделать то же самое без фокусов.

— Что по финансированию? — спросил я.

— Пришлю условия и план. Посмотришь, что есть на месте, что придётся собирать. Мне нужен человек, который возьмёт область, а не начнёт объяснять, почему ничего нельзя.

— Объяснять, почему нельзя, у меня отдельный тариф.

— Вот его и не будем оплачивать.

Я усмехнулся.

Телевизор в углу работал без звука. На экране кто-то выступал у микрофона, внизу бежала строка новостей. Вчера ещё я пытался объяснить окружающим, зачем им нужен кандидат Краевский. Теперь мне предлагали руководить областной кампанией человека, которого представляли без моей помощи.

Разница была существенная.

Мне нравилось слушать Хакамаду. Я не обязан был соглашаться с каждым её утверждением, но следить за ходом её мысли мне было интересно. В этой работе соединялось сразу несколько вещей, к которым я был неравнодушен: профессиональная задача, новые знакомства и возможность снова оказаться внутри процесса, а не наблюдать за ним по телевизору.

Думская кампания мне понравилась. Признавать это было проще наедине с собой, чем объяснять коллегам, почему их партнёр опять собирается отвлечься от нормального бизнеса.

— Я в деле, — сказал я.

— Тогда вечером жду твоих предложений по людям.

Она отключилась.

Несколько секунд я смотрел на телефон, потом позвал Олю.

— Ольга Васильевна, нам опять понадобится отдельный стол.

— Для какой работы?

— Для президентской кампании.

Она посмотрела на меня, затем на стопки дел.

— А эти куда?

Вопрос был исчерпывающий.

Сергей Геннадьевич позвонил, когда в офис уже начали приносить первые материалы.

— Денис Борисович, добрый день. Слышал, у вас новое назначение.

— Добрый день. Да, возглавляю областной штаб Хакамады.

— Поздравляю. Рад, что это будете вы.

Он сказал это совершенно спокойно, без паузы, в которую полагалось бы уместить скрытое предупреждение.

— Спасибо, Сергей Геннадьевич.

— Нам важно, чтобы со штабами было нормальное взаимодействие. Со всеми. А с вами мы уже работали, понимаем друг друга.

Это было вполне в логике наших отношений. Для областной администрации каждая новая кампания означала не только фамилии на плакатах, но и людей, с которыми предстояло решать организационные вопросы. Кузнецов предпочитал знать, кто находится на другом конце провода. И я его понимал.

— Со своей стороны тоже рассчитываю на рабочий контакт, — ответил я.

— Конечно. Если возникают вопросы, обращайтесь. Лучше обсудить заранее, чем потом разбираться, почему люди не смогли договориться.

— Разногласия всё равно будут.

— Будут, — согласился он. — Поэтому и хорошо, когда есть с кем разговаривать.

Мы ещё несколько минут обсуждали организацию связи и закончили разговор без торжественных обещаний.

Я положил трубку с приятным чувством: прошлогодние усилия не пропали. Не в смысле, что теперь мне должны были предоставить всё по первому требованию. Просто в администрации воспринимали меня как человека, с которым можно работать. Я умел договариваться, не считал всякий компромисс поражением и понимал разницу между принципиальным вопросом и тем, который решается разговором.

При этом никто не предлагал мне менять кандидата, отказываться от собственных задач или получать одобрение на каждое слово. Кузнецов был доволен руководителем штаба. Этого вполне хватало для продолжения сотрудничества.

Когда я рассказал об этом Жеке, он кивнул:

— Ну а чего? Они тебя знают. Ты же не первый день с ними.

— Вот именно.

— Теперь главное, чтобы ты сам не решил, что уже всё знаешь.

— Ты сегодня с профилактической беседой?

— По-дружески, Дэн. Бесплатно.

Вскоре в «Ювенале» стало тесно.

Студенты Маша и Костя разбирали листовки, журналист Олег обсуждал по телефону будущие публикации, бухгалтер Светлана пыталась выяснить, сколько человек мы собираемся нанять и чем им платить. Ответ на второй вопрос требовал большей осторожности, чем на первый.

Соня прислала план. Подписи, люди, встречи, расходы, отчёты.

По плану наша область должна была дать пятьдесят тысяч подписей. На бумаге цифра занимала мало места. В действительности за каждой единицей стоял человек, которого следовало найти, остановить, выслушать и убедить потратить на нас несколько минут.

Сборщики ходили по рынкам, дворам, общежитиям. Возвращались замёрзшие, раздражённые, иногда воодушевлённые.

— Один мужчина полчаса рассказывал мне, почему ни за кого не будет голосовать, — сообщила Маша, разматывая шарф. — Полчаса! Подпись поставить времени нет, а объяснять, почему не поставит, — пожалуйста.

— Может, он давно искал человека, который его выслушает, — сказал Костя.

— Пусть тебе рассказывает.

— Меня ещё найти надо.

Она положила на стол принесённые листы. Костя придвинул их к себе и перестал улыбаться.

Работы было много, времени мало. Самые обнадёживающие цифры обычно звучали по телефону. Когда люди приезжали с результатом, цифры становились скромнее.

— Сколько у вас? — спрашивала Соня.

Я называл число.

— По области?

— По области.

— Когда следующая партия?

И так каждый день.

Однажды вечером я зашёл в заднюю комнату. Костя и его приятель сидели за столом. Перед ними лежали подписные листы.

Сначала я машинально посмотрел на объём работы. Потом — внимательнее.

— Эти люди приходили? — спросил я.

Костя поднял голову.

— Нет.

— Тогда откуда подписи?

Он не ответил сразу. Его приятель положил ручку.

Объяснять мне было нечего. Я видел, чем они занимаются. В штабе появились данные из купленной базы, а вместе с ними — возможность быстро превратить недостающих людей в заполненные строки.

Я взял один из листов.

Ещё днём я обсуждал с Машей, почему граждане не верят в честную политику. Теперь стоял над столом, за которым для нашей кампании изготовляли подтверждения гражданской поддержки.

Особенно неприятно было то, что никто не пытался меня обмануть.

На меня смотрели и ждали решения.

Я мог остановить это. Мог вернуться в кабинет, позвонить Соне и сообщить, сколько мы способны собрать без подобной помощи. Мог потребовать убрать листы.

Вместо этого я спросил, сколько уже подготовлено.

Костя ответил.

Я положил бумагу обратно.

Позднее можно было бы долго рассуждать о сроках, обстоятельствах, необходимости регистрации и о том, что без участия кандидата никакой кампании вообще не получится. Все эти объяснения нашлись у меня быстро. Слишком быстро для человека, который ещё утром считал себя занятым исключительно организационными вопросами.

К завершению сбора мы отправили в Москву сорок тысяч подписей. Около половины были «нарисованными».

Я знал об этом.

Соня спрашивала о количестве и готовности материалов. Я отвечал на то, что она спрашивала.

Жека заехал поздно, когда почти все разошлись.

Он возглавлял ростовское отделение «Партии Жизни» и работал в штабе Миронова. Теперь у каждого из нас были свои звонки из Москвы, свои отчёты и свои причины не отвечать на телефон после полуночи.

Женя остановился перед плакатом Хакамады, потом оглядел комнату.

— Ну что, Дэн, осваиваешь новую профессию?

— Старую расширяю.

— Это я вижу. У тебя уже в приёмной пройти нельзя.

Он снял куртку, сел, потянул к себе чашку.

— А тебе самому-то как? Нравится?

— Нравится.

— Чем?

— Работой. Людьми. Тем, что не всё ещё умею.

Жека покачал головой.

— Тебе всегда надо куда-нибудь влезть.

— А ты у нас случайно партией руководишь?

— Я хоть не делаю вид, что меня исключительно любопытство привело.

— А я играю за идею.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— За какую из них?

Я рассмеялся. Он тоже, но ответа продолжал ждать.

— Жека, мне действительно интересно с ней работать. Не всё же обязательно должно сводиться к одному гонорару.

— Да кто спорит? Ты только сам себе потом всё остальное этим не объясняй.

Он сказал это без особого нажима и принялся рассказывать про свои дела.

Я слушал его и краем глаза видел дверь задней комнаты. Она была закрыта. Жека не знал о нашем сегодняшнем разговоре с Костей и, насколько я мог судить, не имел в виду ничего конкретного.

От этого его замечание было не удобнее.

Перед уходом он спросил:

— А старая история как?

— Работаю.

— Роза приезжала?

— Пока нет. Надо будет встретиться в Москве.

Он застегнул куртку.

— Смотри, Дэн. Выборы выборами, а там у нас уже двое покойников.

— Помню.

Женя кивнул. На этот раз без шутки.

Игорь Байтов появился через несколько дней.

Оля заглянула в кабинет:

— Денис Борисович, к вам Игорь. Байтов.

— Приглашай.

Майор вошёл, поздоровался и оглядел стены.

— Обновились.

— Работаем.

— Вижу. Теперь президентская кампания?

— Областной штаб.

— Серьёзно.

Я указал на кресло.

— Кофе?

— С удовольствием.

Удостоверение он не доставал. Мы познакомились ещё осенью, выпили за дружбу и с тех пор не нуждались в повторном представлении. Байтов сел на прежнее место, положил портфель рядом с креслом.

Первые минуты говорили о новой работе. Сколько людей, как часто приходится ездить в Москву, не мешает ли штаб адвокатским делам.

— Мешает, — признался я. — Но некоторые клиенты считают это признаком моего роста.

— А вы?

— Я пока считаю расходы.

Он улыбнулся.

Оля принесла кофе. Байтов дождался, пока она выйдет, взял чашку и спросил:

— А по Гурари продолжаете работать?

Вот теперь разговор начинался.

— Продолжаю.

— Наследница у вас осталась?

— Я представляю её интересы.

— Роза Александровна, — произнёс он, словно уточнял для себя имя. — Она сейчас в Москве?

— Игорь, вы к ней или ко мне?

— К вам. Поэтому и спрашиваю, как у вас идёт работа.

Я откинулся на спинку кресла.

— Пока без результатов, которыми можно было бы поделиться.

— Смотря каких результатов вы ждёте.

— По уголовному делу — чтобы нашли убийц. По наследству — чтобы закончили с документами.

— А по книгам?

Он сказал это буднично. Я отпил кофе.

— Что именно вас интересует?

— Удалось что-нибудь установить? Происхождение, состав. Вы ведь для этого и работаете с Мишковски.

Байтов не торопился. Он не требовал ответа на предыдущий вопрос, если видел, что я его обхожу. Просто ставил следующий чуть точнее.

— У вас есть сведения, которые могут помочь? — спросил я.

— Возможно. Но надо понимать, что проверять.

— Тогда расскажите, чем располагаете.

Он поставил чашку.

— Денис Борисович, у вас документы, у нас возможности. При разумном подходе это можно совместить.

— Вы уже распределили, у кого что есть.

— Ошибаюсь?

— Пока мы с вами разговариваем слишком общо.

Байтов посмотрел на меня внимательнее.

— Хорошо. С Розой Александровной вы записную книжку уже разбирали?

Я задержал чашку в руке.

Его интересовала не пропажа. Он спрашивал о совместной работе с вещью, которую считал доступной моей доверительнице.

— Вместе — нет.

— Она вам передавала записи?

— Материалов для такой работы я пока не получил.

— Понятно.

Не удивился. Не стал уточнять, где книжку нашли, у кого она была, каким образом вернулась. Удовлетворился ответом на тот вопрос, с которым, похоже, и пришёл.

Я поставил чашку на блюдце.

— А вам откуда известно, что речь идёт именно об этой книжке?

— Мы занимаемся делом, Денис Борисович. Вы не единственный, кто задаёт вопросы.

Ответ был удобный. К нему невозможно было придраться, но и узнать из него что-либо тоже.

Я помнил, как Михаил Иосифович вынул книжку из саквояжа. Помнил картонную обложку, обычную бумагу в клетку, записи на русском. Тогда она казалась самой понятной вещью среди древних томов. Теперь именно вокруг неё возникало больше всего недоговорённостей.

— Допустим, у меня появятся материалы, — сказал я. — В чём конкретно вы можете помочь?

— Проверить упоминания по нашим учётам. Названия, старые обозначения, сведения о том, куда что передавалось. Иногда человек ищет в одном месте, а документы давно находятся в другом.

— И для этого вам нужен саквояж?

Байтов чуть заметно улыбнулся.

— Для начала достаточно понять, что в нём.

Я сам произнёс это слово. Он воспользовался им немедленно, но без торжества. Просто принял как часть разговора.

— Я говорю о вашем интересе, — уточнил я.

— А я — о возможной работе.

Некоторое время мы молчали. Из приёмной донёсся голос Маши, спорившей с кем-то из-за машины для поездки по области. Байтов повернул голову к двери, потом снова посмотрел на меня.

— Вы же понимаете, что старые бумаги сами по себе мало что объясняют. Нужно сопоставлять. У вас может быть часть сведений, у Розы Александровны — другая. Что-то найдётся у нас.

— Тогда начнём с того, что может найтись у вас.

— Для этого нужен предметный вопрос.

— Я подготовлю. В той части, которую сочту возможным обсуждать с вами. Остальное сначала согласую с доверительницей.

— Разумеется.

Он согласился так легко, что я ещё раз мысленно проверил сказанное. Никаких обязательств передать ему материалы я не взял. Только допустил возможность обращения.

Байтов, очевидно, счёл достаточным и это.

— Мой номер у вас есть, — сказал он, поднимаясь.

— Есть.

— Не откладывайте. Иногда полезнее спросить, чем несколько месяцев ходить по кругу.

Я проводил его до приёмной. Майор попрощался с Олей, посторонился, пропуская Костю с коробкой, и вышел.

Вернувшись, я сел за стол.

За весь разговор Байтов ни разу не предложил мне прекратить работу с Розой. Не попытался отговорить от поисков. Напротив, он хотел, чтобы дело двигалось, и предлагал своё участие.

Это было интереснее привычного предупреждения не лезть куда не следует.

Майор выяснил, что записей я ещё не получил. Я выяснил, что он знает об их существовании и рассчитывает на доступ к результатам моей работы. Оба нашли разговор полезным. Оставалось понять, кто получил больше.

На листке, лежавшем передо мной, я записал: «Роза. Книжка. Какие материалы для проверки?»

Потом достал папку Гурари и положил её поверх штабных бумаг.

В начале февраля Соня сообщила о регистрации Хакамады. Кампания переходила к следующему этапу, и работа всё чаще перемещалась между Ростовом и Москвой.

В столице я остановился в гостинице «Россия».

Днём были встречи по штабу, разговоры о людях, расходах и ближайших задачах. К вечеру я вернулся в номер с бумагами, которые следовало разобрать, и желанием некоторое время ни с кем не разговаривать.

За окном — Кремль. Спасская башня. Вид на историю и на мою собственную скромную роль в ней. Всё как полагается.

Я налил виски и встал у окна.

На столе лежала смета. Цифры из неё почему-то запоминались лучше, чем обсуждавшиеся днём политические формулировки. Тираж, транспорт, помещения, оплата работы. Каждое намерение, достаточно долго пожившее на бумаге, в конце концов требовало денег.

Я думал о том, как изящно устроен мир.

Культура, воспитание, образование, философия Гегеля, логика Канта и вообще здоровый образ жизни — всё это прекрасно, пока тебе есть где жить и чем платить за свет. Без денег рассуждения быстро теряют убедительность. Особенно для тех, кому ты должен.

Нет у тебя денег — и вот ты уже не сложная личность с богатым внутренним миром, а экономически бесперспективный гумус.

Неприятно. Зато кратко.

А потом кому-нибудь везёт. Он оказывается в нужном месте, знакомится с нужным человеком, не отказывается от предложения, которое остальные сочли сомнительным. И вокруг его удачи постепенно возникает благоустроенная жизнь: тёплый пол в ванной, кот редкой породы, ребёнок на айкидо и возможность не вздрагивать от каждого телефонного звонка.

Мне хотелось примерно этого. Только, желательно, с правом участвовать в принятии решений.

Я посмотрел на лежащую рядом со сметой папку.

Кузнецов был рад продолжению сотрудничества. Соня рассчитывала на работающий штаб. Роза нуждалась в адвокате и его связях. Байтов предлагал возможности, содержание которых пока не спешил раскрывать.

А я рассчитывал, что сумею сохранить каждый из этих разговоров в тех пределах, которые установлю сам.

Мысль была приятная. Доказательств ей пока не имелось.

Кремль стоял уверенно. Люди менялись, гостиницы сносили, эпохи выходили из моды, а он смотрел на очередную суету с высоты своих стен.

Через пару лет не станет и этой гостиницы. Тогда я этого ещё не знал.

Я ведь уже бывал здесь. В 1975-м. Мне было пять лет. Мы летели всей семьёй из Ростова-на-Дону на Дальний Восток, через Владивосток к бабушке с дедушкой, в их прекрасное село Елизаветовка. Название обещало нечто светлое и благоустроенное. В памяти остались деревянные туалеты, колючая проволока и люди, способные починить паяльником всё — от радиоприёмника до предмета, который вообще не предполагал электричества.

Но в Москве меня интересовало другое.

В гостинице «Россия» был телефон.

Телефон стоял прямо в номере. Можно было поднять трубку, и взрослый человек сообщал тебе время, дату и погоду. Не родитель, не воспитательница — незнакомая женщина в огромном городе, которая знала всё необходимое для нормального существования вселенной.

Я звонил каждый час. Иногда каждые десять минут. Проверял, не изменилось ли что-нибудь без моего участия.

Телефонистка терпела долго.

Потом сказала:

— Мальчик, перестань хулиганить!

Это был мой первый опыт общения с властью.

Она располагала сведениями, которые меня интересовали, но считала, что я слишком часто ими пользуюсь.

Я улыбнулся и повернулся к столу. На нём, рядом с бумагами, стоял гостиничный телефон. За прошедшие годы вопросов у меня стало значительно больше. Службы, которая могла бы на них ответить, в перечне номеров не было.

Тихо пел Синатра. My Way.

Конечно, мой путь. От мальчика, любующегося телефонным аппаратом, до взрослого человека, размышляющего о судьбах цивилизации на фоне штабной сметы, гостиничного мини-бара и папки с делом убитого клиента.

Я допил виски.

Москва спала. Кремль наблюдал. А я думал о главном: кто завтра озвучит атмосферное давление.

Глава 2. Театр теней

Москва. Телецентр «Останкино». Февраль 2004 года

Гримёрка телецентра «Останкино» напоминала арену после дешёвого спектакля. Воздух пропах усталым гримом, кофе из автомата и дежурной суетой. Вокруг зеркала горели лампы, безжалостно высвечивая всё, что в эфире полагалось скрывать: мешки под глазами, следы пудры на воротниках, усталость, не предусмотренную партийной программой. Под столом темнели мокрые следы ботинок. Московский февраль проникал сюда на подошвах — серой кашей, солью и мелкими камешками, которые потом хрустели под ножками кресел.

За дверью ещё переговаривались участники программы. Кто-то требовал машину, кто-то искал помощника, кто-то продолжал спор, уже не рассчитывая никого переубедить. Телевидение не умело останавливаться вместе с камерой. Ему требовалось время, чтобы выпустить из коридоров нагретый воздух чужих убеждений.

Владимир Жириновский положил отключённый микрофон на стол — тот звякнул, как монета, — и откинулся в кресле, глядя в зеркало поверх собственных плеч. Его тень на стене казалась больше, чем он сам.

Позади расположились сын Игорь Лебедев с бумагами и ручкой, Олег Лавров с открытым блокнотом, Алексей Митрофанов, чей смех всегда немного опаздывал, и Владимир Григорьев, чья футбольная стать делала его молчание почти осязаемым.

Жириновский провёл салфеткой по щеке, посмотрел на оставшийся след грима и бросил её в корзину.