Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

Глава 1

Я пришёл в себя от холода.

Не от боли — её не было совсем, что само по себе было странно. Когда человек лежит на мёрзлой земле в октябре, что-то обязательно должно болеть. Но тело молчало. Только холод — плотный, сырой, лежащий на мне как живое существо. Под лопаткой был камень или корень — что-то угловатое, твёрдое. Я не чувствовал его раньше, но теперь да, а это означало что я приходил в себя.

Я открыл глаза и увидел небо.

Серое. Не утреннее и не вечернее — просто серое, равномерно затянутое, без единого просвета. Такое небо бывает только в октябре в средней полосе — не злое, не красивое, просто никакое. Оно висело надо мной с полным безразличием, как потолок.

Я лежал и слушал — и постепенно, сквозь шелест ветра в голых ветках, начал различать другой звук. Низкий, непрерывный гул. Не отдельные выстрелы, а именно этот слитный гул, когда орудий так много, что они превращаются в один звук. Далеко. Километров десять, может пятнадцать.

Подниматься не хотелось. Тело было тяжёлым — не больным, просто тяжёлым, как бывает после очень глубокого сна. Но я всё-таки заставил себя сесть — медленно, опираясь на руки. Голова поплыла на секунду — мир качнулся, берёзы вокруг съехали куда-то вбок, потом вернулись. Я сидел и ждал пока выровняется.

Лес был осенний, почти голый. Редкие берёзы стояли вокруг как серые свечки. Листья лежали под мной толстым мокрым слоем. Пахло гнилью, прелой землёй, и ещё чем-то горелым — едва уловимым запахом гари, который шёл откуда-то с ветром.

Горелым пахло сильнее чем должно было бы от одного костра.

Я попробовал вспомнить, как здесь оказался — ничего.

Не провал в памяти — когда чувствуешь что что-то было и пытаешься нащупать край. Там была просто пустота. Белая, чистая, ровная. Я знал, что умею ходить и говорить и думать. Знал, что сейчас осень и что-то происходит — война, это слово стояло в голове отдельно и твёрдо, как гвоздь. Всё остальное — кто я такой, где был вчера, есть ли у меня семья — этого не было.

Я осмотрел себя.

На мне была танкистская форма — чёрная, с характерным запахом масла и дизельного топлива. Петлицы — капитанские. Руки целые, не обморожены. На правом виске — засохшая кровь, тонкая полоска. Значит, ударился. Не сильно — раз встал и думаю.

В левом нагрудном кармане что-то было — твёрдое и прямоугольное. Достал. Военный билет. Маленькая фотография смотрела на меня — незнакомое лицо. Немолодое, лет двадцати восьми. Родин Алексей Тимофеевич. Двадцать восемь лет. Малые Ключи, Орловская область. Инженер-конструктор. Призван в тридцать девятом. Командир танка, 4-я танковая бригада.

Тридцать девятый. Четвёртая танковая.

Я сложил билет и спрятал обратно.

Тогда же понял почему пахнет горелым. Где-то здесь — недалеко — стоит или лежит танк. Мой танк. Что с ним — не знал, но запах был тот специфический, который бывает когда горит машина, не дерево.

Встал — получилось со второй попытки. Прикинул направление по светлому пятну на небе. Восток — там. И оттуда — гул. Значит, наши где-то на востоке.

И тут что-то произошло в голове.

Слово появилось само по себе, без усилий — «Вязьма». Просто возникло, чёткое и холодное. И следом — другие слова, цифры, названия, факты. Вяземский котёл. Октябрь сорок первого. Пять советских армий в окружении. Немцы закрыли кольцо быстро, страшно быстро.

Я знал это. Знал так же твёрдо и подробно, как знают таблицу умножения — без воспоминания о том, где и когда учил. Просто знал. Как будто эти факты были вшиты в меня отдельно от всего остального, отдельно от личной памяти.

Постоял с этим знанием. Потом решил — сейчас не время. Сейчас нужно идти.

Я пошёл на восток.

***

Через двести метров нашёл то, что искал.

Танк стоял в небольшой низине — Т-34, мой по всей видимости. Левая гусеница была разорвана, каток разнесло. Башня развёрнута вбок от нормального положения. На броне — несколько характерных следов от снарядов, один пробил бортовую броню насквозь. Горение уже прекратилось — просто тихий дым из боевого отделения, едкий.

Я обошёл машину.

Люк механика-водителя открыт. Пуст. Значит, водитель либо выбрался сам, либо его вытащили. Командирский люк — тоже открыт. Это я, значит, вылез. Остальные люки — заряжающего и стрелка — задраены. Я остановился у них и постоял. Потом проверил. Пусто. Ушли раньше или вылезли с другой стороны.

Четыре человека в экипаже. Где трое — не знаю.

Внутри нашёл кое-что полезное — два пайка хлеба, завёрнутых в промасленную тряпку, фляжку воды, немецкий нож который лежал непонятно зачем, запасные портянки.

Взял всё.

В шлемофоне, который нашёл у основания башни, была записка — корявым почерком, карандашом: Товарищ командир, мы пошли на восток, к дороге. Ждать не стали — вы без сознания, крови мало, решили дойти за помощью. Кузов.

Кузов. Механик-водитель, значит. Фамилия что-то говорила — смутно, как имя которое слышал давно. Значит, трое ушли. А я остался. Очнулся один.

Я пошёл на восток вслед за своим экипажем.

***

Шёл, наверное, часа два.

Лес был тихий — неприятно тихий, как бывает в местах, откуда ушла жизнь. Птиц почти не было.

Я шёл и пытался думать связно. С одной стороны — белая пустота там, где должна быть личная память. С другой — поток фактов и знаний, который приходил когда был нужен. Я думал об окружении под Вязьмой — и знал цифры, знал примерные позиции немецких дивизий, знал что произошло и что произойдёт. Карта в голове — не нарисованная, а вживлённая.

И ещё одно. Когда я смотрел на разбитый танк, что-то откликалось внутри — не память конкретная, но что-то похожее на привычку. Руки знали как открыть люк. Ноги сами встали правильно когда я обходил машину. Тело помнило то, что голова не помнила.

Это значило что я был командиром давно. Не первый год.

Откуда это знание — я не понимал. Просто было.

Потом решил — думать об этом сейчас бессмысленно. Сначала нужно выжить.

При этом я был так увлечён тем, что со мной произошло, что чуть было не пропустил человека.

Я спустился в низину между двумя берёзовыми рядами. Он лежал под берёзой, на боку, поджав колени к груди, как ребёнок во сне. Если бы не пар изо рта — я мог бы принять его за мёртвого.

Я остановился в трёх шагах. Живой.

Подошёл и присел рядом. На нём была красноармейская форма — без шапки, голова обмотана тряпкой, старой, бурой от засохшей крови. На вид лет двадцать, может чуть больше.

— Эй, — позвал я. — Слышишь меня?

Ничего.

— Просыпайся. — Я потряс его за плечо — осторожно, не рывками. — Свои.

Он открыл глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, потом открылись — мутные глаза, долго не понимающие. Потом, медленно, взгляд стал осмысленным.

— Живой? — спросил я.

— Вроде... — неувренно ответил он, смотря на меня растерянным взглядом. — Живой, только…

— Нога?

— Ага, — Он поморщился. — Вчера вечером упал здесь. Думал — посижу минуту. А потом не смог встать.

Я посмотрел на ногу. Левое бедро — штанина разрезана, рана перетянута тряпкой. Кровь засохла коричневым. Работа грубая, быстрая, но сделана — значит, когда перевязывал, силы ещё были.

— Осколок?

— Да. Вошёл и вышел. Но нога будто чужая стала.

— Как зовут?

— Дёмин. — Он сглотнул. — Алексей Дёмин, рядовой.

— Родин, — сказал я. — Капитан. Командир танка. Встать сможешь, если помогу?

Он попробовал — сначала самостоятельно. Приподнялся на локте, попытался сесть, опираясь на здоровую ногу. Лицо скривилось от боли. Но он всё-таки сел. Я помог ему только когда он потянулся вставать — подхватил под руку, придержал.

Дёмин встал и несколько секунд просто стоял — держась за берёзу, осторожно распределяя вес. Больная нога держала, но плохо.

— Идти надо, — произнёс я и осмотрелся по сторонам. — Здесь оставаться нельзя.

— Я понимаю, — ответил парень. — Только медленно буду.

— Как сможешь. Главное — идти.

Я тяжело вздохнул. Есть ли там наши? Есть ли вообще куда идти? Три недели в окружении — это много времени, чтобы перестать быть уверенным в чём-либо.

Воспоминания нахлынули неожиданно.

— Есть коридор к северу, — произнёс я, вспоминая всплывающие образы.

— Вы точно знаете?

— Точно.

Он помолчал секунду. Потом кивнул — медленно, как человек, который решил поверить не потому что доказательства убедили, а от безысходности.

— Тогда идём, — произнёс Дёмин, и из его груди вырвался тяжёлый вздох.

И мы пошли.

***

Дёмин держался хорошо — жердь, которую мы ему отыскали, делала своё дело.

Он заговорил первым.

— Я сам пришёл, — сказал он. — В военкомат. Не ждал повестки.

Я не ответил — просто слушал.

— Я из деревни под Воронежем, — продолжал он. — Военкомат в районном центре, двадцать километров. Я встал утром второго июля и пошёл. Пешком. Двадцать километров — это я умею.

— Почему второго?

— Первого я не мог. — Он говорил ровно, но в голосе была какая-то тяжесть. — Стоял у ворот нашего двора и не мог уйти. Мать была в огороде — я слышал как она там возится, что-то говорит курам. Она всегда курам разговаривала, как с людьми. — Он помолчал. — Я стоял и слушал. И не мог уйти.

— А второго?

— Второго она уже знала что я уйду. Я ей сказал с вечера. Она ничего не ответила. Утром встала раньше меня, собрала мешок. Там хлеб был, сало, лук, носки шерстяные. Поставила мешок у двери. И ушла в огород.

— Не провожала?

— Нет. — Пауза — короткая, но весомая. — Она так устроена. Если провожать — плакать бы начала. А делать этого она не хотела при мне. Поэтому и ушла в огород.

Мы шли. Лес был тихим — только наши шаги и редкий ветер в ветках.

— В военкомате я простоял два часа у двери, — произнёс Дёмин. — Снаружи. Люди входили — я смотрел на них и не входил. Потом один мужик подошёл — немолодой, с усами, — посмотрел на меня и говорит: ты чего стоишь, парень? Я говорю — вхожу сейчас. Он говорит — ну так и входи. Я говорю — да, вхожу.

— И вошли?

— Да. Потому что стыдно стало перед мужиком с усами. Глупо, но так.

— Не глупо, — ответил я.

— Может и нет. Главное что вошёл.

Мы шли какое-то время молча, а потом Дёмин снова заговорил.

— Я потом думал — надо было дождаться повестки. Зачем самому идти? А потом перестал думать об этом, потому что какая разница. Всё равно пришли бы.

Я ничего ему не сказал. Иногда достаточно просто слушать и не подводить итог.

Дёмин больше ничего не сказал про военкомат и про мать и про носки. Но что-то в том как он шёл изменилось — будто бы его походка стала легче.

Я шёл рядом и думал о том что не знаю своей истории. Ни военкомата, ни матери. Пустота там где должно быть — это всё.

Но Дёмин шёл рядом — и это была уже какая-то история. Маленькая, сегодняшняя.

***

Деревня появилась в сумерках.

Три дома. Два сгорели — остались только кирпичные трубы, торчащие из золы. Третий стоял — покосившийся, с чёрными провалами выбитых окон.

Я обошёл дом трижды, прежде чем войти. Следы во дворе были — но старые, недельные минимум. В окна заглянул — темно, тихо. Только тогда поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Внутри пахло дымом, сыростью и тем особым жилым запахом, который остаётся в домах ещё долго после того, как хозяева ушли. Печь была холодной. В углу висела маленькая икона.

Я открыл подпол — пусто. Взяли когда уходили. Пошарил по полкам — нашёл мешочек с мукой, горсть картошин, закатившихся в угол. Под лавкой стоял котелок. В сенях — бочка с водой, замёрзшая сверху тонким льдом.

— Садись, — сказал я Дёмину. — Снимай повязку.

Он сел на лавку с видимым облегчением. Начал разматывать тряпку сам — осторожно, медленно.

Нехорошо. Края красные, набухшие.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо. — Дёмин смотрел в сторону, стиснув зубы — храбрился. — Главное, что ходить можно.

— Завтра найдём медика, — произнёс я. — Нога требует нормальной обработки.

— А завтра точно найдём?

Я посмотрел на своего собеседника. Он спрашивал серьёзно — не скептически, просто хотел знать.

— Завтра найдём, — ответил я.

Он выдохнул — едва заметно, и с облегчением.

Я растопил печь. Дрова нашлись в сенях — немного, но сухие. Огонь занялся быстро, затрещал, зашевелился.

Поставил котелок с водой и картошкой.

Пока она варилась — молчали. Потом Дёмин спросил:

— Вы откуда, товарищ капитан? Ну, до всего этого.

— Малые Ключи, — сказал я. — Орловская область.

— Деревня?

— Да.

— Я думал — городской. Вы так говорите… Не знаю, — сказал он честно. — По-другому.

— Я в армии давно, — сказал я. — Это меняет.

— Вы на танках долго?

Я подумал секунду. Что-то в вопросе отозвалось — не воспоминание, но ощущение.

— Давно, — сказал я.

— Хотел после службы в Крым съездить, — сказал он немного погодя. — Море посмотреть. Говорят, там совсем другое — тёплое, солёное, и воздух пахнет не так как у нас.

— Говорят, — сказал я.

— Вы были в Крыму?

Я подумал секунду.

— Не помню, — сказал я.

— Ладно, — Дёмин удивился, но не стал спрашивать дальше.

— Вот закончится война и побываешь везде, — произнёс я, сам удивляясь сказанному.

— Правда? — спросил он и улыбнулся — криво, через усталость, через боль в ноге.

— Правда, — ответил я.

А тем временем картошка сварилась — пресная, без соли. Но главное, что горячая. Мы ели молча, и молчание это было хорошим — не тягостным, а просто тихим.

За окном стемнело окончательно. Артиллерия затихла. В тишине был слышен только огонь в печи и дыхание Дёмина — ровное, глубокое. Он уснул прямо на лавке, привалившись к стене. Молодые умеют так.

Я не спал.

Сидел у печи и смотрел на огонь. Думал о том, кто я такой.

Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Командир танка. Это была оболочка. А внутри оболочки — пустота там, где должна быть жизнь, и вместо неё — этот странный поток знаний, который приходит когда нужен. Карта в голове. Цифры. Даты. Позиции немецких дивизий.

Когда я думал о разбитом танке — что-то откликалось. Не картинки, не голоса. Просто знание рук — как управлять, как командовать экипажем, как читать поле боя из башни. Это было там, целое, нетронутое. А вот где жил до войны, как звали мать, был ли женат — этого не было.

Я закрыл глаза и попробовал специально — сосредоточился на слове «Малые Ключи» и ждал. Ничего. Белая, чистая, ровная тишина.

Зато когда я думал о котле — о том где мы сейчас, о немецких позициях, о коридоре к северу — всё было чётким. Откуда это знание — я не понимал. Просто было.

Я открыл глаза. Угли почти погасли. В комнате стало холоднее. Дёмин во сне что-то пробормотал — неразборчиво, потом замолчал.

Я подумал о нём. О том как он стоял у ворот военкомата и не мог войти. О матери в огороде — она ушла в огород чтобы не плакать при нём. Плакала потом. Когда он уже шёл по дороге и не видел. Это я знал — не из памяти, просто знал. Так бывает с матерями.

За окном ветер. Артиллерия молчала.

Я лёг на вторую лавку, подложил под голову пустой вещмешок, найденный в сенях.

Уснул.

***

Проснулся от стука — осторожного, трёхкратного. Лежал секунду не двигаясь, слушал. За окном темно, в печи угли едва светятся.

Снова стук — тихий, деликатный.

Я встал и подошёл к двери.

— Кто? — сказал я тихо.

— Свои, — ответил голос с той стороны. Немолодой, хриплый, основательный. — Красноармейцы. Нас двое.

— Оружие есть?

— Есть.

— Положите на крыльцо и отойдите на три шага.

Пауза. Потом звук металла о дерево.

Я открыл дверь.

На крыльце лежала винтовка. За крыльцом стояли двое — в трёх шагах, как и просил. Один высокий, немолодой, с густыми тёмными усами и блестящей лысиной. Оба смотрели на меня настороженно, оценивающе.

— Заходите, — произнёс я. — И оружие возьмите.

Они зашли. Высокий огляделся сразу — быстро, профессионально. Увидел спящего Дёмина. Увидел котелок. Увидел меня.

— Старший здесь вы? — спросил он.

— Я. Капитан Родин. Командир танка.

Он кивнул — коротко.

— Ковальчук. Михаил Михеевич. Механик-водитель. — Кивнул в сторону молодого. — Это Петров. Связной, восемнадцать лет.

Петров не улыбнулся. Смотрел на меня всё с тем же выражением — не враждебным, просто закрытым.

— Садитесь, — сказал я. — Картошка осталась, разогрею.

Ковальчук сел на лавку напротив печи — основательно, как садится человек, привыкший к тому что сидеть придётся долго.

— Механик-водитель, говорите, — сказал я Ковальчуку, пока разогревал. — Т-34?

— Т-34. Повезло, достался экспериментальный образец. Таких у нас, раз — два и обчелся. — Он посмотрел на мой комбинезон. — Вы тоже.

— Тоже.

***

Ковальчук ел медленно. Потом перевёл взгляд на меня.

— Что делаем завтра? — спросил он.

— Идём на север. Есть коридор — там немцы стоят жиже. Если не нарвёмся на патруль — выйдем.

— Откуда знаете про коридор?

— Знаю, — сказал я. — Объяснить не смогу, но знаю.

Ковальчук смотрел на меня ещё секунду. Потом — и в этом было что-то очень характерное для него — просто кивнул и отвернулся к огню. Без дальнейших вопросов.

— Ладно, — произнёс он.

— Сколько идти?

— Дня три-четыре. Зависит от того как пойдём.

Ковальчук кивнул снова. Помолчал. Потом сказал:

— Я под Минском был, в июне. Тоже выходили. На своих ногах — машину бросил, не было выхода.

— Вышли?

— Да, — он сделал паузу. — Не все.

Больше он ничего не сказал. Я не стал спрашивать. Некоторые вещи не требуют продолжения.

Петров уже спал в углу. Ковальчук улёгся на лавку — прямо, просто лёг и вытянулся. Через минуту он уже сопел.

Я снова остался один у печи.

Угли догорали. Думал о том кто я такой. Не в смысле имени. В другом смысле.

Когда я думал о разбитом Т-34 в лесу — о том как осматривал машину, как читал следы боя на броне — тело помнило. Руки знали как открыть башенный люк, как правильно встать при осмотре ходовой части. Это было не сознательное знание, это было другое — вшитое в мышцы.

Тело двигалось на инстинктах, само знало что и как.

А где жил, как звали мать, был ли женат — этого не было. Пустота там где должна быть жизнь.

Я лёг на вторую лавку, подложил под голову пустой вещмешок.

Лежал и слушал дыхание троих спящих — Дёмина, Ковальчука, Петрова. Три человека. Сегодня утром я был один в лесу и не знал кто я такой. Теперь нас четверо и завтра нужно идти на север.

Этого пока достаточно.

Конец первой главы.

Глава 2

Утро пришло серым и сырым, как будто ночь не кончилась до конца, а просто поменяла цвет с чёрного на свинцово-серый. Родин проснулся раньше остальных — не от звука, не от боли, а просто от того, что сон кончился и тело само решило вставать. Так бывает когда спишь вполглаза, не уходя в темноту полностью, а плавая на поверхности — слушаешь и тогда когда не понимаешь что слушаешь.

Он полежал ещё немного, глядя в потолок деревянной избы.

Потолок был низкий, давно не белённый, с тёмным кругом над местом где раньше висела лампа. Свежих следов — немецких, чужих — на потолке не было. Здесь просто жили люди, потом ушли, и теперь их жизнь осталась только в этом запахе — старого дерева, золы, прокисшего молока, которого давно уже не было. Запах жизни держится дольше чем сама жизнь. Родин об этом не думал отдельно, он просто это чувствовал — как фон, как то что всегда есть но обычно не замечаешь.

За окном было светло — белёсо, мутно, но светло. Он встал не торопясь, стараясь не потревожить спящих.

Дёмин лежал на лавке в той же позе что и заснул — привалившись к стене, подтянув колени. Во сне он казался совсем молодым. Да он и был молодой — двадцать лет, может чуть больше. Нога у него лежала неудобно, вытянутая и чуть вывернутая, но он не просыпался от боли, значит, или привык, или во сне боль отступала. Родин посмотрел на него несколько секунд и поймал себя на мысли что думает о нём как о подопечном — не как о чужом человеке которого встретил вчера случайно под берёзой. Это было странно. Объяснить он бы не смог.

Ковальчук спал иначе — прямо, на спине, скрестив руки на груди как будто собирался на дембель а не в котёл. Лицо у него во сне разгладилось, и ушла та внимательная напряжённость которая была в нём вчера. Он оказался не таким старым как казалось — лет сорока пяти, может сорока. Просто очень уставший человек умеет казаться старше.

Петров спал в углу, скрутившись клубком под шинелью. Родин на него смотреть не стал долго. Восемнадцать лет — это почти не человек ещё на войне. Это птенец которого выбросили из гнезда и он падает.

Родин вышел на крыльцо.

Деревня — три дома, два пепелища — лежала в утреннем тумане, тихая и белёсая. Туман был низкий, стелился по земле, обволакивал чёрные остовы сгоревших домов так что трубы торчали из него как обломки мачт затонувшего корабля. Метров на двадцать видимость была хорошая, дальше — молоко.

Он остановился у края крыльца и просто стоял.

Думал о карте в голове. Она лежала там чётко — коридор к северу, немецкие позиции, примерные маршруты отхода, болота которые надо обойти левее. Откуда это в нём — он по-прежнему не понимал. Это было как чужая мебель в пустой квартире — стоит, своё место знает, пользоваться можно, а чьё — непонятно. Если бы он верил в Бога — подумал бы что это подарок или испытание. Но он не знал верит ли в Бога. Это тоже было из пустоты.

Вчера вечером он поймал себя на том что смотрит на собственные руки — на тёмную въевшуюся смазку под ногтями, на мозоли в определённых местах, на шрам на правой ладони который был точно старым, давним. Руки знали свою работу. Руки помнили броню, рычаги, орудийный замок. Тело знало то чего не знала голова.

Это был странный способ существовать.

Он думал — может быть, так оно и правильно. Может, не нужно помнить всё. Может, тело сохраняет главное, а голова отдыхает от лишнего. Детская мысль, конечно. Сентиментальная. Но что-то в ней было успокоительное.

Туман редел — медленно, незаметно, как будто не таял а просто расступался в стороны. Появились деревья на краю деревни — сначала силуэты, потом стволы, потом ветки. Берёзы стояли голые и прямые, одинаково серые. Осенний лес не имеет цвета — это не метафора, это буквально так. Охра листьев уже отгорела и опала, зелень ушла, снег не лёг — осталось только серо-коричневое, перламутровое, белёсое. Цвет ожидания.

Родин подумал что надо уходить сегодня. Не завтра, не послезавтра, аименно сегодня.

Деревня была слишком очевидным местом. Немецкие патрули проверяли деревни — систематически, методично. Они вообще всё делали систематично. Вот это он знал — не из личного опыта, опять же из этого своего странного потока. Немецкая методичность в зачистке котла. Они умели это делать. Вяземский котёл они закрыли в несколько дней — с немецкой аккуратной точностью, завернули пять армий в кольцо и начали сжимать. Сто тысяч, двести тысяч, полмиллиона человек внутри. Цифры в голове Родина стояли чётко и холодно.

Он вернулся в дом.

Дёмин проснулся когда Родин ставил котелок на едва живые угли. Он просыпался так же как засыпал — постепенно, плавно, без рывка. Сначала зашевелился, потом открыл глаза, потом долго лежал глядя в потолок с тем особым утренним выражением когда человек ещё не вернулся из сна полностью и реальность принимается с некоторым недоверием.

Потом он сел и попробовал ногу — осторожно согнул в колене. Поморщился. Но промолчал. Родин заметил это молчание. Парень не издал ни звука и убрал гримасу с лица быстро, почти незаметно.

Ковальчук проснулся без переходных состояний — просто в один момент лежал и в следующий момент сидел, глядя прямо перед собой. Так просыпаются люди у которых в голове что-то работает даже во сне. Он сразу обвёл взглядом комнату — по периметру, методично — и только убедившись что всё на месте, расслабился.

Петров не просыпался долго. Когда наконец открыл глаза — смотрел в пространство минуты две, потом пришёл в себя резко, как человек которого вернули к жизни не совсем добровольно.

Они ели молча. Горячая вода с остатками муки — это нельзя было назвать едой в полном смысле, но горячее всегда лучше чем холодное, и тело принимало это как должное. Родин наблюдал за ними за едой. Дёмин ел аккуратно, медленно. Ковальчук — экономно, чуть жертвенно, без удовольствия, просто как топливо. Петров ел жадно но пытался это скрыть и потому ел отрывисто, небольшими порциями, что делало процесс каким-то судорожным.

После еды — молчание.