Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

Думал о Петрове. Где-то в своей части, с новым командиром. Молчаливый, закрытый, но замок сдвинулся. Пироги с луком ждут.

Думал о Старцевой. Где-то с ранеными — делает что умеет, как велел отец. Её тетрадка наполняется новыми записями.

Эти люди были в нём теперь. Не как воспоминание — память не восстановилась, белая пустота никуда не делась. Но как что-то другое. Как части которые встали на место. Как комната которую начали обставлять.

Пустота стала меньше.

Не потому что заполнилась прошлым — прошлого по-прежнему не было. А потому что появилось настоящее. Дёмин, Ковальчук, Петров, Старцева, Антипов, Сёмин — это всё настоящее. Живое. Своё.

Этого хватало.

Родин повернулся на бок.

За окном была зимняя ночь — белая, тихая. В четыре утра нужно было вставать. Значит, сейчас нужно спать.

Он закрыл глаза и уснул — быстро, без усилий. Так спят люди которые знали что их ждет завтра.

***

В четыре утра плац был тёмным и морозным.

Термометр у двери барака — примерный, самодельный — показывал около двадцати. Или около того. Настоящий ноябрьский мороз, от которого перехватывает дыхание на первом шаге за порог.

Родин вышел первым и стоял у двери пока не привыкнут лёгкие. Звёзды над плацем — чёткие, зимние, без октябрьских облаков. Небо расчистилось за ночь и теперь горело над ними холодным и острым. Самый яркий — почти над головой, немного к западу. Родин смотрел на него секунду. Просто смотрел.

Потом пошёл к машине.

Ковальчук уже был там — само собой. Ходил вокруг с фонарём, проверял ходовую. Движения его в темноте были уверенными — он знал эту машину уже достаточно чтобы работать на ощупь.

Антипов подбежал — почти буквально подбежал, закутанный и с паром изо рта. Холод его не остановил, только сделал более живым. Полез на броню без вопросов — проверять своё.

Сёмин пришёл последним. Шёл ровно, тяжело, по-пехотному. Остановился у машины и положил руку на броню — просто так, без смысла. Потом убрал и начал готовиться к посадке.

Родин смотрел на всех троих и думал что каждый из них делает своё — без команды, без напоминания. Это был признак экипажа. Не людей которых посадили в одну машину, а людей которые уже понимают что они — одно.

Две недели. Это быстро.

— Готовы? — спросил он.

— Готов, — ответил Ковальчук.

— Готов! — у Антипова пар вырвался большим облаком.

Сёмин молча кивнул. По-сёмински.

— По местам.

Они рассредоточились по люкам. Металл в такой мороз обжигал руки через рукавицы — Родин почувствовал это когда взялся за край командирского люка. Привычное ощущение. Тело помнило.

Он залез последним — посмотрел на плац, на звёзды над ним, на тёмные силуэты других машин которые тоже готовились к выдвижению. Три машины из первой роты — его, плюс ещё две. Небольшая колонна. Но колонна.

Люк закрылся над ним.

Внутри — темнота, запах дизеля и заводской смазки, тепло которое ещё будет. Привычная теснота башни. Прицел прямо перед взглядом.

— Заводи, — сказал он Ковальчуку.

Двигатель взял с первой попытки — в мороз это хорошо. Значит, готовили правильно.

Т-34 задрожал — всем телом, как живое существо которое продрогло и теперь согревается. Родин чувствовал эту вибрацию через металл сиденья, через пол, через всё вокруг. Своё, знакомое.

В наушниках — голос Ковальчука:

— Мотор нормальный. Масло идёт. Готов к движению.

— Выдвигаемся, — сказал Родин. — Следи за колонной.

— Есть.

Машина тронулась.

Снег под гусеницами — хруст, давление, ровное движение. Плац пошёл назад в смотровых щелях — тёмный, белый, с расплывчатыми силуэтами строений. Потом — ворота парка. Потом — улица.

Серпухов проплывал мимо в темноте. Дома с тёмными окнами — здесь не светили. Деревья в инее. Редкий фонарь над перекрёстком, тусклый. Машина шла ровно, уверенно, не скользя — Ковальчук чувствовал дорогу через рычаги, это Родин знал.

На выезде из города они прошли мимо церкви — белой, с закрытыми воротами. Над крестом — звёзды. Родин увидел это в смотровую щель и на секунду что-то шевельнулось — глубокое, неназываемое. Церковь и звёзды над ней в ноябрьском холоде.

Потом осталась позади.

Дорога на Каширу шла через поля.

Снег лежал ровно — нетронутый, белый, уходящий к горизонту в темноте. Луны не было, но звёзды давали достаточно отражённого света чтобы поле не было чёрным. Белое поле в тёмно-синем. Красиво — он опять поймал себя на этом слове и опять не стал его прогонять.

Колонна шла в темноте. Три машины. Гул трёх дизелей сливался в один, негромкий и ровный в ноябрьском воздухе.

Антипов в наушниках — тихий, сосредоточенный. Молчал. Это хорошо. Молодые иногда начинают говорить от нервов, когда первый раз едут туда.

Сёмин тоже молчал. Сидел в своей тесноте и, наверное, думал о чём-то своём — о плотницкой работе, о колхозе, о пехоте из которой перевели. Или ни о чём конкретном — просто ехал и привыкал к тому что машина живая под ним.

Ковальчук вёл — ровно, без лишних движений. Это был его способ существовать. Делать дело и не тратить на это больше чем нужно.

Родин сидел в башне и смотрел вперёд.

Дорога уходила в темноту. Туда, где была Кашира. Туда, где немецкие танки давили вдоль берега. Туда, где нужно было держать.

Он думал — что это за жизнь такая. Без памяти, без прошлого, без истории. Только то что есть сейчас — машина, экипаж, дорога, задача.

Потом подумал — может, это не так и мало.

Малые Ключи лежат где-то за белым экраном. Может, откроются — когда-нибудь, как двигатель который берёт не с первой попытки. Может, нет. Это не в его власти.

В его власти — вот это. Здесь, сейчас. Три человека в машине которая идёт по ноябрьской дороге к Кашире. Держать. Выводить. Идти впереди.

Он знал как это делается.

Руки знали. Тело знало. И чего-то большего пока не требовалось.

Рассвет начинался за горизонтом — едва, тоненькой белой полоской. Восток светлел медленно, нехотя. Ноябрь отдавал ночь так же скупо как октябрь.

Родин смотрел на эту полоску и думал что сегодня будет трудный день.

Трудный — это нормально. Он умеет с трудным.

— Ковальчук, — произнёс он в переговорное устройство.

— Здесь.

— Как машина?

— Идёт, — короткий ответ. — Хорошо идёт.

Родин кивнул — сам себе, в темноте башни.

Хорошо идёт, — этого пока хватало.

Конец десятой главы.