Озёрский регламент

— Виктор Степанович... Это провокация... Поставщики подвели... Я разберусь...

— «Поздно пить боржоми, когда почки отвалились, а вору поздно каяться, когда наручники звенят»! — рявкнул Коршунов.

Генерал шагнул к тыловику, ухватил его за новенький каракулевый погон и с треском, с мясом вырвал его из полевой куртки, швырнув в затоптанный снег:

— Перед строем бригады лишаю должности за измену и саботаж!

В этот момент к трибуне с визгом тормозов подлетели два чёрных микроавтобуса с символикой военной контрразведки. Двери распахнулись, и на плац выскочили оперуполномоченные майора Воронова во главе с капитаном Седых.

Воронов чётко подошёл к комиссии, развернул красное удостоверение и папку с золотым гербом:

— Управление ФСБ по Центральному военному округу. Полковник Шаповалов, вы задержаны по подозрению в государственной измене, хищении военного имущества в особо крупном размере и организации заказного убийства диспетчера Серебрякова. Оружие на землю! Руки за спину!

Седых ловко крутанул Шаповалова лицом в капот штабного уазика. Щёлкнули стальные браслеты наручников. «Складской маршал» только всхлипнул, когда с его головы сбили дорогую папаху.

Через час в кабинете Коршунова стоял густой табачный дым. Московская комиссия, оправившись от шока и ознакомившись с неопровержимыми документами из блокнота Серебрякова, срочно строчила шифрограммы в Главную военную прокуратуру.

Коршунов налил в четыре гранёных стакана армейский коньяк «Звёздочка». Напротив сидели Березин, Воронов и Краснов.

Генерал молча поднял стакан:

— За Серебрякова. Пусть земля деду будет пухом. Отомстили.

Выпили молча, не чокаясь.

— Значит так, Краснов, — Коршунов поставил стакан на стол, глядя на чиновника уже совершенно другими глазами — как на боевого товарища, с которым только что вылезли из одного окопа. — Службу ГСМ округа я прямо сейчас передаю майору Ракитину. Мой человек, из танкистов, кремень. Склады пересчитаем до последнего литра. Но ты понимаешь, во что ты ввязался? В Москве сейчас такой вой поднимется — стены задрожат.

Замминистра, которого ты лишил кормушки, этого просто так не оставит.

— Пусть воют, — Краснов усмехнулся одними уголками губ. — «Собака лает — ветер носит, а караван идёт». Главное, Виктор Степанович, чтобы армия знала: в тылу у неё есть люди, которые за каждый патрон и каждый литр солярки глотку перегрызут любому вору.

— Армия теперь знает, — Коршунов протянул широкую, мозолистую руку и крепко стиснул ладонь Краснова. — Ты мне, Дмитрий Андреевич, если прижмёт, только маякни. Танки в город я, конечно, не введу — не положено по закону. Но если какая-нибудь тыловая мразь вздумает против твоего рабочего люда силу применить... Я полки на внеплановые учения выведу ровно туда, где им дорогу перекрыть надо. Слово русского генерала.

Краснов вышел на крыльцо штаба. Морозный воздух обжёг лёгкие, небо над полигоном расчистилось, становясь пронзительно-синим.

После ледяного ветра полигона и копоти танковых дизелей родная трёхкомнатная квартира в старой кирпичной «хрущёвке» казалась островком из другой, давно забытой жизни. Здесь не пахло порохом и сырым подвалом морга. Здесь пахло сушёным чабрецом, свежей сдобой и теплом натопленной кухни.

Суббота у Красновых была днём священным. Дмитрий Андреевич, скинув опостылевший служебный костюм, натянул старые мягкие треники и фланелевую рубаху. На кухне вовсю хозяйничала жена — Анна, спокойная, мудрая женщина с добрыми морщинками у глаз, которая за двадцать лет брака научилась понимать мужа не по словам, а по тому, как он снимает в прихожей ботинки.

Из духовки тянуло жаром: поспевал фирменный заливной пирог с антоновкой. В зале дочка-студентка Маша перебирала конспекты к сессии, напевая что-то под нос, а под ногами путался рыжий кот Кузьма, истошно требовавший свою долю варёной рыбы. Краснов лично занялся семейным досугом — надо было сбить накопившееся напряжение: — Значит так, женсовет, — объявил он за завтраком, намазывая яблочное повидло на горбушку. — Отставить зубрёжку и кастрюли. «Всех денег не заработаешь, а всех дел не переделаешь — надо и душе праздник дать». Одеваемся теплее. Едем в сосновый бор на лыжную базу, а к вечеру — в баню и пельмени лепить всей артелью.

День пролетел как в сказке: мороз щипал щёки, лыжи весело поскрипывали по свежему насту, Машка смеялась, когда отец в шутку завалил её в пушистый сугроб, а потом все вместе пили из термоса обжигающий шиповниковый чай с мёдом от Березина.

Тревога прорвалась позже, когда дочь уснула, а за окном закружила тихая ночная метель. Анна налила мужу свежего чая, села напротив и положила свою тёплую ладонь поверх его загрубевшей руки. Глаза её были внимательными и тревожными.

— Димочка, — тихо, чтобы не разбудить Машу, начала она. — В городе только и разговоров, что про Звягинцева и склады на полигоне. У нас на работе бабы шепчутся: начальника полиции скрутили, полковника из армии в наручниках увезли, а в администрации половина кабинетов на больничный разом ушли от страха. В нашем захолустье такого отродясь не бывало. Все знают, что ты за этим стоишь, хоть и молчишь. Скажи прямо: что за тектонические сдвиги у нас начались? И чем это грозит нам?

Краснов посмотрел на жену. Врать ей он не умел и не хотел:

— Грозит, Аня. Сильно грозит. Мы пнули осиное гнездо, а осы там ядовитые, столичные. Они привыкли, что народ бессловесный, терпит любую подлость. А мы им краник

перекрыли.

Анна сжала его пальцы крепче, голос её чуть дрогнул:

— Димочка... А если они на нас пойдут? На Машку? Ты же знаешь, у них ни стыда, ни совести нет.

Краснов мягко улыбнулся, накрыл её руку второй ладонью и заговорил спокойно, с той железной уверенностью, которая передавалась без слов:

— Не бойся, родная. Мы не одни. За нами теперь такие люди встали, о которых в газетах не пишут. Армия, контрразведка, честные мужики с заводов. Я этот шаг сделал не вслепую, каждый угол просчитан. Но на крайний случай, если в области совсем шакалы взбесятся... Есть куда вас на время отправить.

— Куда? — подняла глаза Анна.

— В глухую тайгу, на староверческий хутор к Павлу Сергеевичу. Там воздух такой, что голова кружится, река чистая, тайга на сотни вёрст и сосны до неба. Ни одна столичная крыса туда носа не сунет — там такие волкодавы на подступах стоят, что танк не проедет. Это только на время, пока мы здесь главную грязь не вычистим.

Краснов вздохнул, глядя в окно на танцующие снежинки:

— Ты же сама видишь, Ань... Так жить больше нельзя. Детям нашим что останется? Страна, распиленная на куски, где вор учит честного жить по понятиям? Михалыча в больнице сгубили, деда Серебрякова на рельсах удавили... Если мы сейчас назад сдадим, нам грош цена. Как в народе говорят: «Кто назад оглядывается, тот вперёд не дойдёт, а волков бояться — так и в тайгу за ягодой не ходить». Мы прорвёмся, Анечка. Обязательно прорвёмся. У нас правда за душой, а против правды у них брони нет.

Анна долго смотрела на мужа, потом тихо вздохнула, прижалась щекой к его широкому плечу и прошептала:

— Сумасшедший ты у меня, Димочка. Всю жизнь за правду воюешь.

Краснов едва заметно поморщился, но в глазах заплясали тёплые смешинки. Он осторожно приобнял её за плечи и пробасил с притворной строгостью:

— Ань, ну сколько раз просил: не называй меня «Димочка». Мне пятый десяток, у меня на подведомственной территории трубы диаметром в метр рвутся и генералы по струнке ходят, а ты — «Димочка». Зови просто Дим, Митя, да хоть Андреич, но только не Димочка, ради бога. А то чувствую себя первоклассником с ранцем.

Анна тихонько прыснула в кулак, шутливо ткнув его пальцем в бок:

— Ишь ты, грозный какой выискался! Министр подпольный. Ладно уж, Дим... Пошли пельмени морозить, революционер мой. Завтра мужиков твоих из гаража кормить надо будет, а то они на одном сале с чекистской злостью долго не протянут. «Сытое брюхо к учению глухо, а к битве за правду — в самый раз».

В доме стало тихо, уютно и спокойно. Семья была предупреждена, тылы прикрыты, а впереди Краснова ждала битва за область.

Глава 7. Цифровой пролетариат и чай из пол-литровой банки Субботний лыжный выезд в сосновый бор и ночные пельмени с Анной на кухне отогрели душу Краснова, но понедельник вернул реальность на круги своя. В гараже № 47 кооператива «Мотор» собрался весь конспиративный совет.

На верстаке, рядом с неизменной банкой соленых груздей и остывающим электрочайником, стоял раскрытый старенький милицейский ноутбук «Асус». Майор Седых, матерясь сквозь зубы, водил пальцем по тачпаду, пытаясь через ведомственную базу «Поток» и реестры недвижимости пробить областную верхушку.

— Бесполезно, Пал Сергеич, — Седых со стуком захлопнул крышку ноута. — По Сабурову в официальных базах чисто, как в операционной. Ни заводов, ни пароходов. «Лада Гранта» шестнадцатого года да дача на шести сотках под Копейском. А то, что его племянница Женечка с вилл на озере Комо не вылезает и личным самолетом в Милан летает, к делу не пришьешь. В Цюрихский банк с милицейской ксивой не зайдешь — там на три буквы пошлют на чистейшем немецком. «Видит око, да зуб неймет». Без железобетонных выписок по счетам к губернатору соваться — только лоб расшибить.

— «Не умеешь шить золотом — не берись за парчу, а коли взялся — ищи портного», — невозмутимо отозвался Березин, заваривая чай. — В наши времена на таких деятелей заводили агентурное дело, внедряли секретаршу и через три месяца имели на столе фотокопии всех платежек. Сейчас времена другие — всё в ваших этих проводах летает. В этот момент железная калитка ворот со скрипом приоткрылась. В щель просунулась взъерошенная голова в надвинутом капюшоне худи. Это был Егор, семнадцатилетний сын Седых — длинный, худой, в вечно расстегнутой куртке и с рюкзаком за плечами.

— Бать, ты дома ключи от гаража запасные бросил и телефон забыл, мать ругается, — парень шмыгнул носом, шагнул внутрь и осекся, оглядывая компанию: седой как лунь дед с колючими глазами, замглавы района Краснов в потертой штормовке и отец при табельном пистолете под курткой.

— Егор! Я же сказал — на выезде я! Какого лешего сюда приперся?! — рявкнул Седых, по привычке пытаясь закрыть плечом ноутбук.

Парень даже не моргнул. Он скользнул взглядом по экрану, потом по китайскому роутеру, мигавшему на полке, и криво, снисходительно усмехнулся:

— Батя... Ты серьезно пытаешься пробить закрытый сегмент обладминистрации через открытый городской VPN без смены MAC-адреса и динамических прокси? Тебя админ узла связи уже полчаса как видит и, наверное, со смеху под стол падает.

Седых побагровел:

— Ты как с отцом разговариваешь, щегол?! В угол захотел?! Я майор полиции!

— Да хоть полковник, батя. В сети погон нет, там есть протокол TCP/IP. Твой «строевой шаг» в трафике светится, как гирлянда на новогодней елке.

Березин медленно поднял голову. Глаза старого чекиста хищно сощурились, в них промелькнул неподдельный интерес:

— А ну-ка, юноша, шагни ближе к печке. Дверь прикрой. Кто, говоришь, твоего батю видит? — Да дядя Женя видит. Фёдорыч, — пожал плечами Егор. — Он на центральном узле связи сидит, серверную держит. Мы с ним на закрытом форуме радиолюбителей

познакомились, когда прошивку для ретранслятора ломали. Он мне десять минут назад в «Телегу» черканул: «Передай бате, пусть выдернет шнур из розетки, а то к нему с проверкой из главка приедут раньше, чем он чай допьет».

Краснов переглянулся с Березиным. У старика на губах заиграла довольная, лисья улыбка: — «Искали волка по тайге, а он у нас под крыльцом овец пасет». Веди нас, Егорка, к твоему дяде Жене. Пора познакомить советскую контрразведку с цифровым пролетариатом.

Центральный узел связи Озёрска прятался на задворках старой типографии — серое трехэтажное здание с решетками на окнах и паутиной кабелей, уходящих под крышу. Подвал встретил их гулом вентиляторов, сухим запахом горячего озона, канифоли и жареной картошки. За тремя огромными серверными стойками, заваленными платами, транзисторами и старыми жесткими дисками, сидел сам хозяин берлоги — Евгений Федорович Карташов, он же «Фёдорыч». Мужику было лет сорок пять, косматая борода с проседью, вытянутый свитер с прожженным паяльником рукавом и толстые очки в роговой оправе.

Фёдорыч даже не повернулся, продолжая тыкать паяльником в микросхему:

— Егорка, ты кого ко мне приволок? Запах оперских сапог и казенного сукна за версту чую. Если за нелицензионную «винду» приехали оформлять — так у меня справка есть, что я душевнобольной на почве радиоэлектроники.

— Не за «виндой», Евгений Федорович, — спокойно шагнул вперед Краснов. — За справедливостью.

Фёдорыч отложил паяльник, поднял очки на лоб и смерил гостей цепким взглядом. Задержался на Березине:

— О как. Вторая Служба? Контрразведка старого замеса? Специфическая посадка головы. Березин хмыкнул, оглядывая стеллажи с раритетными советскими ЭВМ:

— Бывших не бывает, инженер. Смотрю, ты тут «БЭСМ-6» по частям восстанавливаешь? Уважаю. «Старый конь борозды не портит, а советская медь дольше натовского оптоволокна звенит».

— Звенит-то звенит, отец, — хмыкнул сисадмин, доставая из-под стола закопченный чайник и наливая крутой кипяток в четыре пол-литровые банки из-под майонеза с плавающими сухими смородиновыми листьями. — Только нынешние хозяева жизни думают, что если они за границей сервер купили, так Бога за бороду поймали. Слушаю вас. С чем пожаловали?

Краснов сел на скрипучий ящик из-под кабелей:

— Губернатор Сабуров. Нам нужны реальные следы его денег. Швейцария, Кипр, Лихтенштейн. Всё, что он через свою племянницу качает. Нам нужно положить ему на стол бумаги, от которых у него дыхание перехватит.

Фёдорыч отхлебнул кипятка прямо из банки, поморщился и с кривой усмешкой посмотрел на Краснова:

— Наивные вы люди, чиновники. Вы думаете, там супершпионы сидят? Да вся их «швейцарская тайна» держится на дремучей человеческой тупости. У Женечки Сабуровой ума — как у канарейки: только селфи щелкать да в спа-салонах висеть. Она на прошлой неделе из Ниццы прилетела в обладминистрацию, подключила свой служебный iPad к их открытому министерскому Wi-Fi и давай по закрытой почте с женевским

трастовым управляющим переписываться. А сисадмин в области — племянник вице-губернатора, у него на роутере заводской пароль стоит: «admin123». Я этот трафик еще в прошлый четверг перехватил, когда у них шлюз упал и пакеты через наш районный ретранслятор пошли.

Фёдорыч повернулся к терминалу, застучал по клавиатуре с пулеметной скоростью:

— Егор, подцепи второй винт через переходник. Подними дамп почтового сервера за шестнадцатое число.

Парень ловко щелкнул тумблерами, вставил кабель, и на зеленом монохромном мониторе побежали бесконечные строчки шестнадцатеричного кода.

Через десять минут затрещал древний матричный принтер «Эпсон». Печатающая головка с противным металлическим визгом начала выбивать на перфорированной бумаге строчку за строчкой.

Краснов взял теплую, пахнущую краской ленту.

Там было всё:

Трастовый фонд «Alpen Alpine Holding» (Цюрих, Банхофштрассе, 45), оформленный на Евгению Сабурову.

Проводка на восемь с половиной миллионов евро со счетов фирмы-подрядчика, строившей перинатальный центр в области (тот самый, где через полгода обвалилась крыша).

Платежка за покупку шале в кантоне Вале с прямым указанием назначения платежа: «За консалтинговые услуги по развитию транспортной сети Озёрского района».

—

Вот вам и козыри в рукаве, — сухо сказал Фёдорыч, вырывая лист из принтера и протягивая Краснову. — Стоимость этой бумажки — двадцать лет строгача с конфискацией до седьмого колена.

Седых смотрел на сына круглыми глазами, не веря, что этот долговязый пацан в наушниках только что вскрыл финансовую цитадель региона. Майор неловко кашлянул, подошел и тяжело опустил руку сыну на плечо:

—

Ну... молодец, Егорка. Мужик. Взыскание по гаражу снимается.

Парень покраснел, спрятал руки в карманы худи и пробурчал:

—

Да ладно, бать...

«Ученье — свет, а неученье — статья номер двести семьдесят два, неправомерный доступ к компьютерной информации»

. Вы главное губернатора этим листом прижмите так, чтобы он пикнуть не посмел.

Березин спрятал распечатку в свой старый кожаный портфель, застегнул медный замок и похлопал Фёдорыча по плечу:

—

Спасибо за службу, инженер. Родина тебя не забудет.

—

«Родина-то вспомнит, Пал Сергеич, главное, чтоб военкомат не вспомнил»

, — язвительно осклабился сисадмин. — Чай допивайте, заговорщики, и валите. Мне еще на узле питания фазу перекинуть надо, пока город без интернета не остался.

Глава 8. Мраморный серпентарий и хозяйский счёт

На следующее утро здание областного правительства встречало Краснова могильной тишиной. Здание из серого гранита и зеркального стекла в народе не зря звали «Титаником». Внутри — глушащие шаг ковровые дорожки цвета переспелой брусники,

начищенная бронза и ледяной сквозняк из кондиционеров, пахнущий дорогим парфюмом и чиновничьим страхом.

Дмитрий Краснов шёл по длинному коридору пятого этажа. На нём был привычный тёмно-серый костюм, отутюженный Анной, и начищенные зимние ботинки. Секретарши в строгих костюмах провожали его взглядами, в которых сквозило любопытство пополам с суеверным ужасом. Слух о «чумном заме из Озёрска», из-за которого за неделю рухнули местный начальник полиции и окружной интендант, уже докатился до областных верхов. У массивных дубовых дверей приёмной Краснова ждал Березин. Старик сидел на кожаном диване под кадкой с чахлой пальмой, держа на коленях тот самый портфель. Одет он был подчёркнуто скромно: в вязаную безрукавку под пиджаком, словно ветеран труда, пришедший хлопотать о дровах.

— Пал Сергеич, готовы? — негромко спросил Краснов, присаживаясь рядом.

Березин даже бровью не повёл, глядя прямо перед собой:

— «Пастух овец не бросает, когда волки на водопой сходятся». Губернатор Сабуров — лис тёртый. Он тридцать лет у корыта держится, потому что умеет вовремя лизнуть верхи и сожрать низы. На ковёр тебя вызвали не для порки, Дима. Порют втихую. Тебя будут ломать через покупку. Посулят кресло мэра, депутатский значок, долю в областном фонде. Запомни: «Бесплатный сыр только в мышеловке, да и то для второй мыши».

Улыбайся, слушай, кивай, но бумаги не подписывай. Папочка от Фёдорыча у меня. Если начнет гнуть через колено — бей наотмашь.

Дверь распахнулась, и холёный референт с золотой запонкой на манжете процедил: — Краснов? Губернатор ждёт. Один.

Кабинет губернатора Бориса Викторовича Сабурова поражал размахом. Размером с хороший спортзал, отделанный карельской берёзой, с панорамными окнами на заснеженную набережную.

Сам губернатор сидел за огромным Т-образным столом. Пятьдесят восемь лет, идеальная седина волосок к волоску, породистое лицо человека, никогда не державшего ничего тяжелее золотой перьевой ручки. На лацкане пиджака от Brioni поблёскивал орден «За заслуги перед Отечеством».

Когда Краснов вошёл, Сабуров даже не поднял глаз от бумаг. Прошла минута, вторая — классический приём психологического прессинга: дать посетителю пропотеть на пороге, почувствовать свою ничтожность.

Краснов молча прошёл к столу, отодвинул тяжёлое дубовое кресло с гербом и спокойно сел, положив руки на полированное дерево.

Сабуров медленно поднял глаза. Взгляд у губернатора был тяжёлый, водянистый: — Я разрешения присесть не давал, Дмитрий Андреевич.

— В ногах правды нет, Борис Викторович, — ровным, глуховатым голосом ответил Краснов. — А у меня рабочий день идёт, в Озёрске замена магистрали на Заречной слободе. Если вы меня чай пить позвали — то я без сахара пью. А если по делу — давайте по делу. «Время — не деньги, время дороже: деньги украсть можно, а время назад не воротишь».

Сабуров криво усмехнулся, откинулся на высокую спинку кресла и сцепил пальцы в замок: — Наглый. Люблю наглых. Только наглость, Краснов, хороша, когда за ней дивизия стоит. А ты кто? Заместитель начальника отдела благоустройства в райцентре с населением в

сорок тысяч душ. Ты понимаешь, какую бучу ты поднял?

Губернатор подался вперёд, и в его голосе зашипел металл:

— Звягинцев был системным человеком. Шаповалов держал баланс в округе. Да, брали. А кто не берёт?! «Сухая ложка рот дерёт, а несмазанная телега не едет»! На этих людях держалась вертикаль! А ты притащил в район чекистов, армейцев на уши поставил, сорвал проверку Минобороны! Мне из Администрации Президента уже два звонка было! Ты думаешь, ты Робин Гуд? Ты — кость в горле у механизма!

Краснов выслушал тираду не мигая:

— Вертикаль, говорите? Борис Викторович, вертикаль — это когда столб ровно стоит и крышу держит. А ваша вертикаль — это труба с дерьмом, которая сверху вниз течёт, а снизу вверх только деньги сосёт. Звягинцев ржавые трубы на сорок миллионов подсунул городу. Деда Серебрякова, ветерана труда, на путях удавили за то, что ворованную солярку не подписал. Это, по-вашему, «баланс»? В народе про такую власть говорят: «Волку зима в радость, да овцам от неё смерть».

Сабуров побагровел, но сдержался. Достал из стола сигару, чиркнул дорогой зажигалкой и выпустил клуб дыма:

— Ладно. Хватит митинговщины. Я прагматик, Краснов. И вижу, что ты парень с головой и с хваткой. Оперов подтянул, военных обаял... Молодец. Системе нужны зубастые. Губернатор открыл кожаную папку и придвинул к Краснову плотный белый лист:

— Вот указ. Мэра Калошина я сегодня отправляю в отставку по состоянию здоровья — он и так уже валерьянку литрами глушит. Ты заступаешь исполняющим обязанности главы города Озёрска. Через полгода — официальные выборы, мы тебе нарисуем семьдесят процентов без шума и пыли. Бюджет района увеличу на треть. Будешь полновластным хозяином. Но взамен — ты закрываешь свой следственный зуд. Шаповалова оставляем на уровне склада, на генералов и Москву выходы обрубаются. Майор Седых сидит тихо. А про свои бредни о «сессионном парламенте» и «депутатах от сохи» забываешь навсегда. По рукам?

Краснов посмотрел на указ. Там уже стояла размашистая губернаторская подпись с золотой гербовой печатью. Полная, сытая власть над районом на блюдечке.

Краснов неторопливо достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист перфорированной бумаги от Фёдорыча и положил его поверх губернаторского указа: — Почитайте на досуге, Борис Викторович. Вторая снизу строчка особенно занятная. Сабуров небрежно взял лист, скользнул взглядом... и замер. Дымок от сигары пошел вкривь. Глаза губернатора полезли на лоб, холеное лицо из багрового медленно превратилось в цвет сырой штукатурки:

— Это... это что за бред? Откуда это у вас?!

— Это не бред, Борис Викторович. Это выписка из Цюрихского траста «Alpen Alpine Holding». На имя вашей племянницы Евгении. Восемь с половиной миллионов евро отката за недостроенный перинатальный центр, у которого в прошлом месяце крыша рухнула на детское отделение. И платежка за шале в Альпах с назначением: «За консалтинг транспортной сети Озёрска».

Краснов поднялся во весь рост, уперся кулаками в стол и посмотрел в побелевшие глаза губернатора:

— «Сколь верёвочка ни вейся, а конец найдётся». Вы хотели стереть меня в порошок, Борис Викторович? Не выйдет. Если со мной, с моей семьей или с моими людьми в районе хоть волосок упадет — эта бумага через десять минут ляжет на стол Директору ФСБ и выйдет во всех независимых телеграм-каналах страны. Настоящие копии лежат в трех банковских ячейках за пределами области.

Сабуров скомкал сигару в пепельнице дрожащими пальцами:

— Чего... чего ты хочешь, шантажист?! Денег? В совет директоров металлургического холдинга?!

Краснов усмехнулся — тяжело, по-мужицки:

— Калошина убирайте — это правильно. Но город возглавит комитет из заводчан и инженеров. А осенью... Я иду на губернаторские выборы. Сам. Самовыдвиженцем от рабочего люда. И если ваш избирком попробует забраковать хоть одну подпись трудяг — область встанет. Литейщики остановят металл, железнодорожники перекроют ветку, а генерал Коршунов выведет танки на плановые учения прямо вдоль правительственной трассы. Понятно объясняю?

Сабуров молчал, тяжело хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Краснов развернулся и четким шагом направился к дверям. Взявшись за ручку, обернулся: — Да, и передайте племяннице: пароли на роутере надо менять чаще, чем гардероб в Милане. «Век живи — век учись, а воровать не ленись — на нарах окажешься». Всего доброго, Борис Викторович.

В приёмной Березин поднялся навстречу, спрятал пустой портфель под мышку и лукаво подмигнул:

— Ну как, проглотил пилюлю?