Озёрский регламент

Глава 1. Задвижки, слесарный дзен и народная мудрость

В подвальной диспетчерской Озёрского водоканала пахло сыростью, машинным маслом и крепким чаем со смородиновым листом. На стене рядом с пожелтевшей схемой магистралей висел фанерный щит с криво выведенной краской фразой: «Не трогай технику, и она тебя не подведёт, а полез кривыми руками — суши портянки».

Дмитрий Андреевич Краснов, сорокадвухлетний заместитель начальника городского отдела ЖКХ, сидел на шатком табурете и разглядывал два документа. Один — новенький, пахнущий лазерным принтером акт приёмки импортных запорных задвижек на сорок восемь миллионов рублей, лично завизированный мэром. Второй — замусоленный бланк со станции вторчермета: по нему выходило, что под видом немецкого чугуна в город привезли покрашенный суриком советский утиль 1974 года сборки.

Напротив сидел дядя Гриша — старший бригадир аварийщиков, мужик с лицом цвета лежалого кирпича и руками, въевшимися в мазут до костей.

— Дима, эта рухлядь при первом же ноябрьском гидроударе скажет «кря» и разлетится на атомы, — дядя Гриша шумно отхлебнул кипятка из эмалированной кружки. — Как говорил мой покойный батя: «Скупой платит дважды, тупой — трижды, а русский народ — пожизненно». Зальёт кипятком всю Заречную слободу, детский интернат и хлебозавод. А виноваты будем мы с мужиками, потому что мэрские орлы к тому моменту уже будут греть пузо на пляжах в Дубае.

Краснов потёр уставшие глаза. Он знал, чья контора сорвала куш — ООО «СеверТрансРесурс», оформленная на племянника полковника полиции Звягинцева. Звягинцев в Озёрске был царь, бог и воинский начальник в одном флаконе. Любая жалоба на него растворялась в воздухе быстрее, чем спирт на горячей плите.

— А мэр что? — хмуро спросил дядя Гриша.

— Мэр, дядь Гриш, человек возвышенный, — усмехнулся Краснов. — Сказал мне дословно: «Дмитрий Андреевич, не раскачивай лодку, а то вырвет вместе с вёслами». Посоветовал думать о семье и не лезть в гидравлику высших сфер.

— Ну-ну. «Рыба гниёт с головы, но чистят её почему-то всегда с хвоста», — сплюнул бригадир. — И что делать будем? Терпеть, пока трубы не лопнут?

— Нет, — Краснов аккуратно сложил накладную вторчермета вчетверо и спрятал во внутренний карман потертой куртки. — Будем лечить систему её же собственными клизмами.

Идея зрела в нём давно: профессиональный чиновник и депутат на постоянной зарплате — это трутень. Законы должны принимать те, кто руками щупает результат: токари, врачи, агрономы, инженеры. Собрались раз в квартал, утвердили сметы, завернули воровские инициативы — и обратно к станку и скальпелю. Но чтобы вернуть трудовому люду мандаты, нужно было сначала сковырнуть тех, кто вцепился в кресла мёртвой хваткой.

Глава 2. Гаражный генштаб и капитан на «Весте»

Первым делом Краснов вышел на капитана ОБЭП Артёма Седых. Вышел через дядю Гришу — его сын служил с Седых в одной роте. Седых в городском отделе полиции считался юродивым: взяток не брал, катался на кредитной «Ладе Весте» с помятым крылом и упрямо отказывался закрывать дела на рыночных спекулянтов, заносящих конверты

руководству.

Штаб развернули в гараже № 47 кооператива «Мотор». Обстановка была строго конспиративной: на капоте стояла трёхлитровая банка с мутным рассолом, тарелка с салом и лежал наполовину разобранный стартер.

— Если кто заглянет, — наставлял Краснов, — мы тут просто мужики, обсуждаем фазы зажигания и кроем матом автопром. «Меньше знают — крепче спят, крепче спят — целее зубы».

Председатель гаражного кооператива, вредный дед Михеич, дважды заглядывал в щёлку ворот, пытаясь уличить их в нарушении сухого закона, но Краснов с невинным видом вручал ему разводной ключ на 24 и просил «придержать маховик, пока резьба не остыла». Дед ругался, кряхтел и уходил восвояси.

— Звягинцева голыми руками не возьмёшь, — Седых щёлкал клавишами старенького ноутбука, сверяя выписки подставных счетов. — У него крыша в областном главке такая, что хоть танки подгоняй. Мы тут с тобой, Краснов, как два воробья против комбайна. «Против лома нет приёма».

— «Окромя другого лома», — парировал Краснов, нарезая сало тонкими ломтиками. — Комбайн силён, пока солярка есть. А если в бак сахару сыпануть, он сам встанет.

Звягинцев жаден до безумия. А жадность фраера не просто губит — она его связывает по рукам и ногам.

Ловушку на полковника готовили две недели. Краснов через свои связи в районе подкинул Звягинцеву «жирную наживку» — фиктивную смету на ремонт очистных коллекторов, на которую зашла честная подрядная организация ветеранов-афганцев. Полковник не выдержал конкуренции и лично потребовал пять миллионов рублей наличными за «зелёный свет».

Но брать Звягинцева силами местной полиции было самоубийством — свои же сольют за полчаса. Седых через армейские контакты связал Краснова с майором Вороновым из областного управления ФСБ.

Брали полковника в его собственной загородной бане. Звягинцев, распаренный, в махровом халате на голое тело, сидел перед открытым спортивным баулом, набитым пачками купюр, когда дверь вынесли кувалдой бойцы спецназа «Град».

Ладони полковника под ультрафиолетовой лампой вспыхнули ядовито-зелёным светом люминофора: на купюрах красовалась надпись «ВЗЯТКА».

Звягинцев тяжело осел на скамью, роняя на пол недопитую кружку пива:

— Вы... вы хоть понимаете, под кого копаете? Да меня завтра сам губернатор вытащит!

— «На каждого мудреца довольно простоты, а на каждого генерала найдётся своя тайга», — хладнокровно резюмировал майор Воронов, защёлкивая наручники. — Собирайся, полковник. Парная окончена, впереди долгие зимние процедуры.

Глава 3. Поездка на пасеку и школа старого волка

Арест Звягинцева расчистил место — Седых временно возглавил райотдел. Но Краснов понимал: срубили только один сук, а дерево коррупции уходило корнями в столицу. Через три дня Воронов передал Краснову короткую записку: «Завтра в пять утра. Станция "Лесной Кордон". Билет в один конец. Мобильник оставь дома в кастрюле — экранирует

лучше всяких чехлов».

Старый дизель-поезд высадил их на глухом полустанке посреди тайги. Оттуда на разбитом молоковозе они добрались до уединённого хутора на берегу реки.

На подворье ровными рядами стояли пчелиные ульи, пахло медовым воском, сосновой смолой и речной свежестью. Возле сарая сухой, жилистый старик в брезентовой робе ловко раскалывал березовые чурбаки тяжелым колуном. Это был Павел Сергеевич Березин — отставной полковник контрразведки, легенда советской и российской аналитики, которого десять лет назад «ушли» на покой за слишком длинный нос в делах сырьевых олигархов.

Колун с треском вонзился в колоду. Старик оперся на топорище и окинул Краснова колючим, рентгеновским взглядом:

— Здорово, заговорщики. Ну и который из вас тут будущий государь всея Руси, а который просто рядом постоять пришел?

— Добрый день, Павел Сергеевич, — спокойно ответил Краснов.

— Добрый он будет, когда картошка без колорадского жука уродится, — отрезал Березин. Он указал черенком на вторую колоду и лежащий рядом запасной топор. — Слышал я про твои подвиги в бане. Красиво Звягинцева упаковали. Только «цыплят по осени считают, а дураков — на митингах». Бери инструмент. Поглядим, есть у тебя в руках сила или только кабинетные мозоли на языке.

Следующие сорок минут во дворе стоял ритмичный перестук стали о березу. Березин наблюдал исподлобья: чиновник не сбивал дыхание, бил точно по трещинам древесины, не суетился и не пытался произвести впечатление.

— Ладно, спина не горбатая, — буркнул наконец старик. — Топор воткни, пошли в избу. Чай стынет, а «холодный чай только жабу порадует».

Глава 4. Три закона Березина

На кухне царил идеальный, почти армейский порядок. Никакой роскоши: дощатый стол, железный чайник на дровяной печи, связки зверобоя под потолком и стеллажи, забитые книгами по высшей математике, теории систем и мемуарами дипломатов.

Березин разлил по граненым стаканам крутой травяной сбор, плеснул в блюдечко темного меда и закурил папиросу «Беломорканал»:

— Читал я твои записки, Краснов, — старик выпустил плотную струю дыма. — «Власть — народу, мандаты — рабочим, воров — на нары». Лозунги звонкие. Как у нас в народе говорят: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Ты всерьез думаешь, что если ты честный и за правду, то тебе кремлевские ворота сами распахнутся? Да тебя на дальних подступах пережуют, косточки выплюнут и в газетах напишут, что ты на деньги марсианской разведки колодцы травил.

— Я иллюзий не строю, Павел Сергеевич, — Краснов обхватил горячий стакан ладонями. — Я в системе двенадцать лет. Я знаю, что она неповоротливая, тупая, но тяжелая, как чугунная плита. В лоб ее бить — только лоб расшибить. Но внутри этой плиты — пустоты. Там полно людей, которым тошно. Офицеры, которые не хотят крышевать бордели. Врачи, которые устали писать липовые отчеты вместо операций. Заводчане, у которых станки на лом режут. Им нужен не бунт, им нужен центр кристаллизации.

Березин усмехнулся в прокуренные усы, но в глазах блеснул профессиональный интерес хищника:

— Центр кристаллизации, говоришь? Физик выискался. А сам-то потянешь? Власть — штука грязная, тяжелая. «Хочешь быть чистеньким — сиди в бане, а полез в политику — учись дышать гарью».

Старик поднялся, подошел к комоду и достал потрепанную серую тетрадь в коленкоровом переплете:

— Значит так, кандидат в спасители Отечества. Слушай сюда и на ус наматывай. Контрразведка — это не стрельба из пистолета с глушителем. Это шахматы, где вместо фигур — человеческие страсти. Если хочешь выжить и дойти до выборов, вызубри три правила:

Принцип грибницы. Никаких штабов с флагами и манифестами. «Гриб растет под землей, на свет вылезает только шляпка перед сбором». Сеть строится ячейками: майор полиции не знает подполковника из штаба округа, а директор завода не знает нашего человека в казначействе. Связь только через тебя и доверенных курьеров. Провалят одного — остальные стоят.

Оружие врага против него самого. Коррупционера нельзя победить проповедью о морали — ему на твою мораль чихать с колокольни. Его надо ловить на крючок его же порока: на жадности, зависти, трусости. «Клин клином вышибают, а вора — его же амбарной книгой».

Тыл решает всё. Президентом не становятся на площадях. Президентом становятся, когда на твоей стороне армейская логистика, бесперебойная подача хлеба и честные силовики, которые в решающий момент просто положат телефонную трубку на стол и скажут наверх: «Приказ на разгон не прошел по техническим причинам».

Березин положил ладонь на тетрадь и посмотрел Краснову прямо в душу:

— Страну в девяностые растащили, потому что народ безмолвствовал, а у руля оказались прощелыги с калькуляторами вместо совести. Второй раз этот номер пройти не должен. Я тебе помогу выстроить стратегию, Краснов. Людей нужных подтяну — старую гвардию, тех, кто за державу зубами скрипит. Но если заметишь за собой хоть грамм барства или решишь предать мужиков ради теплого кресла... Сам найду. Из-под земли достану. Усек? — Усек, Павел Сергеевич, — твердо ответил Краснов. — «Дал слово — держи, а не держишь — не мужик».

Березин помолчал, затушил окурок и впервые широко, с лукавым прищуром улыбнулся: — Ну вот и ладушки. А теперь, Воронов, тащи из погреба соленые грузди и сало. Чай — дело хорошее, но под сухую аналитику без хорошей закуски только язва развивается. Будем чертить твою дорожную карту до самого Кремля. Работы, мужики, выше крыши.

Глава 5. Запах формалина и бухгалтерия покойников

В подвале районного морга пахло хлоркой, стылым железом и дешёвым табаком «Прима». Местный патологоанатом Иваныч — сухой старик с лицом ветхозаветного пророка и цепкими пальцами хирурга — содрал резиновые перчатки, бросил их в эмалированный таз и плеснул в две стеклянные мензурки чистого медицинского спирта.

— Пей, Краснов, не морщись, — проскрипел Иваныч, кивая на мутное стекло. — «Спирт внутри — микробам смерть, а душе спокойствие». К тому же на трезвую голову на это бл...дство смотреть грешно.

На цинковом столе под серой простыней лежал Серебряков. Тихий железнодорожный диспетчер, отдавший станции сорок два года. В официальной сводке, которую замначальника главка уже отправил в область, значилось: «Находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, гражданин Серебряков нарушил правила техники безопасности и попал под маневровый тепловоз».

Краснов к мензурке не притронулся. Подошёл ближе, глядя на синюшное, застывшее лицо старого железнодорожника.

— Что там, Иваныч?

— А то ты сам не видишь, — старик сдёрнул простыню ниже. — Три ребра слева вдавлены внутрь тупым предметом — судя по следу, ментовской дубинкой ПР-73. На шее — странгуляционная борозда от офицерского ремня. Деда сначала удушили в служебной каптёрке, а потом аккуратно под колёсную пару положили, чтоб концы в колею спрятать. Только вот просчитались умники: в крови у Серебрякова ни промилле. Старик язвенник был, тридцать лет капли в рот не брал.

Иваныч вытащил из ящика стола прозрачный пакет для вещдоков. Внутри лежала засаленная записная книжка в дерматиновой обложке и огрызок химического карандаша: — Это у него в носке за подкладкой нашли. Менты по карманам пошарили, а туда не полезли. Побрезговали старыми портянками. А зря. Как говорил мой дед-артиллерист: «Самая важная наводка всегда лежит в самой грязной канаве».

Краснов раскрыл блокнот. Ровным каллиграфическим почерком старого стрелочника там были выписаны номера цистерн и литерные знаки армейских эшелонов. Каждую неделю составы с пометкой «ГСМ. Стратегический резерв ЦВО» приходили на тупик базы № 14. А уходили порожняком. По бумагам же солярка числилась «отгруженной на учения в полевые лагеря».

— Значит, Серебряков не просто стрелки переводил, — тихо произнёс подошедший сзади майор Седых, скрипнув кожаной курткой. — Он их логистику вёл. Полковник Шаповалов, начальник окружного арсенала ГСМ, списывал топливо эшелонами, а через заправки племянника Звягинцева толкал дальнобойщикам за наличку.

— За что деда? — Краснов сжал блокнот так, что побелели костяшки пальцев.

— А дед в прошлый вторник отказался подписать липовую ведомость на двадцать цистерн «Арктики», — хмуро ответил Седых. — Сказал прямо в сытую рожу шаповаловскому адъютанту: «Мой отец в сорок третьем эшелоны на фронт под бомбами толкал не для того, чтобы ты, тыловая крыса, на крови моего отца себе карманы набивал». Ну они деда и успокоили. Навсегда.

В подвале повисла тяжёлая, гулкая тишина. Только капала вода в ржавом умывальнике: кап... кап... кап...

Краснов стоял не шелохнувшись. Скулы свело так, что зубы скрипнули, но ни крика, ни бабьего воя не было — только холодная, свинцовая ярость, осевшая где-то под сердцем: — Деда схороним по-людски. За наш счёт. А эти... эти ответят за каждую каплю.

Иваныч залпом опрокинул мензурку со спиртом, занюхал рукавом халата и мрачно усмехнулся в усы:

— Заключение я напишу настоящее, Дима. Про убийство и вдавленные рёбра. Но ты учти: «За правду у нас не бьют, за неё сразу закапывают без венков и оркестра». Если эту тему поднимешь — копай быстрее, чем они. Иначе ляжешь на соседний стол.

— Не ляжем, Иваныч, — отрезал Краснов, пряча блокнот во внутренний карман. — «Двум смертям не бывать, а одной не миновать, да и ту надо встретить на ногах, а не на карачках». Артём, заводи «Весту». Едем к Березину. Пора подключать генерала.

Глава 6. Клинья на морозе

До полигона «Широкий Карамыш» добирались затемно на старом уазике Воронова. Дорогу переметало колючей позёмкой, фары выхватывали из чёрного морозного марева вековые сосны, облепленные снегом. На заднем сиденье Березин невозмутимо дремал, надвинув на лоб старую офицерскую ушанку, а Краснов прижимал к груди брезентовую полевую сумку. В ней лежали блокнот Серебрякова и три стеклянные банки из-под майонеза с мутной, отдающей керосиновой гарью жижей, взятой ночью со складов ГСМ. — Ты, главное, под генерала не стелись, — не открывая глаз, проскрипел сзади Березин. — Коршунов породу чует за версту. «Перед панами шапку ломать — только шею натирать, а перед боевым генералом спину согнёшь — он тебе в неё сапогом и упрётся». Разговаривай как хозяин со старшим по цеху.

Офицерская баня стояла на отшибе гарнизона, у самого края танкодрома. Сруб из вековой лиственницы дымил трубой в звёздное небо, а вокруг топтались два автоматчика в полушубках, замёрзшие до синевы. Березина они пропустили без звука — старого волка здесь знали ещё со времен первой чеченской кампании.

В предбаннике стоял густой, ядрёный дух распаренной полыни, дегтярного мыла и свежего берёзового листа.

Дверь парилки распахнулась с глухим стуком, обдав предбанник клубами обжигающего пара. В облаке белого тумана стоял сам генерал-майор Виктор Степанович Коршунов — кряжистый, с литыми плечами боксёра-тяжеловеса, в одних холщовых штанах. На груди темнел рваный шрам от осколка, а правое плечо пересекала татуировка «За ВДВ!», выцветшая до синевы.

— Ну здорово, нечистая сила, — басом зарокотал генерал, оглядывая Березина. Потом перевёл немигающий взгляд на Краснова: — А это что за пиджак с тобой? Из районных грамотеев? Ты ко мне в гарнизон кого притащил, Паша? У меня через четыре часа генеральная репетиция манёвров, инспекция Минобороны из Москвы с поезда сходит, а ты мне гражданских подсовываешь! «В бане генералов нет, но и дуракам тут делать нечего».

— Помолчи, Витя, пар выйдет, — Березин спокойно стянул валенки. — Этот пиджак тебе

сейчас погоны спасёт. А может, и бригаду твою от позора вселенского. Заходи в парную, Краснов. Поглядим, из какого ты теста слеплен.

В парилке термометр зашкаливал за сто десять градусов. Воздух драл горло, как наждак. Коршунов плеснул на раскалённые камни ковш кваса — по каменке прокатился шипящий стон, и волна хлебного жара прижала Краснова к нижнему полку. Генерал выхватил из шайки два веника — один берёзовый, второй из колючей горной крапивы.

— Ну что, кандидат в начальники, ложись на полок! — осклабился Коршунов, занося крапиву. — «Терпи, баран, пока шерсть стригут, а коли воин — зубы сцепи и молчи»! Проверим твою дыхалку!

Удары посыпались тяжёлые, хлёсткие. Крапива жгла спину живым огнём, берёзовые листья свистели в раскалённом воздухе. Краснов зажмурился, вцепился пальцами в шершавые доски полка так, что затрещало дерево, но не издал ни звука — только шумно, сквозь стиснутые зубы втягивал раскалённый пар. Перед глазами стояло синюшное лицо старика Серебрякова на цинковом столе морга. В сравнении с той подлостью банный жар казался ерундой.

Через три минуты Коршунов бросил веники в шайку, шумно отдуваясь:

— Крепкий мужик. Не заскулил. Ладно, вылезай, говори, зачем припёрся. «Коротко и ясно — воевать не опасно, а разведёшь турусы на колёсах — веником до костей отхожу».

В предбаннике Краснов, тяжело дыша и обтираясь вафельным полотенцем, выставил на дощатый стол майонезные банки и швырнул блокнот стрелочника:

— Докладываю, товарищ генерал. Ваши танки сегодня на исходный рубеж не выйдут. Коршунов замер с кружкой холодного кваса у рта:

— Чего-о-о?!

— Того. В баках вашего отдельного танкового батальона вместо зимнего дизтоплива «Арктика» залит печной суррогат, разбодяженный водой и отработкой.

Генерал медленно опустил кружку. Лицо его налилось опасной, багровой кровью: — Краснов, ты берега не попутал?! У меня начальник службы ГСМ округа полковник Шаповалов вчера лично рапорт сдал: сто процентов готовности резервов! Все цистерны под пломбами!

— Полковник Шаповалов — вор и убийца, — отрезал Краснов, ткнув пальцем в блокнот. — Вот номера эшелонов, которые он за три месяца угнал на коммерческие заправки Казахстана. Двадцать тысяч тонн чистейшего топлива! А позавчера его подручные удавили на узловой станции железнодорожного диспетчера Серебрякова. Старик отказался подписать липовую накладную на эту бодягу. Сказал ворам в лицо: «Мой отец в сорок третьем эшелоны на фронт под бомбами толкал не для того, чтобы ты, тыловая крыса, на крови моего отца себе карманы набивал».

Коршунов выхватил банку, свернул жестяную крышку и сунул нос внутрь. Запахло тухлятиной и парафином. Генерал плеснул плебейскую жижу на раскалённую чугунную дверцу топки.

Вместо ровного синего пламени раздался треск, из печи повалил густой, едкий чёрный чад, запахло палёной резиной. Жидкость пузырилась и не желала гореть.

— Сука... — глухо, страшно выдохнул Коршунов. Желваки на его скулах заходили с такой силой, будто он перекусывал стальной трос. — Да у меня комбриг на этих манёврах

должен наступать клином на глубину тридцать километров... Если дизеля поймают гидроудар...

— Танки встанут прямо перед смотровой вышкой Минобороны, — подал голос Березин, не спеша прикуривая папиросу от спички. — В Москве сидит шаповаловская «крыша» в чине замминистра. Они на тебя всех собак и спустят: скажут, комдив Коршунов сорвал боевую подготовку, растратил ресурс двигателей и выставил армию на посмешище. Тебя — под трибунал, Шаповалову — орден за бдительность. Как в народе говорят: «Вор ворует — мир горюет, а начальство ручки греет».

Коршунов с грохотом опустил пудовый кулак на стол — кружка с квасом подпрыгнула и опрокинулась:

— Что делать предлагаешь, контрразведка? Стрелять этого борова на месте?!

— Зачем стрелять? — спокойно произнёс Краснов. — «Не рой другому яму, сам в неё упадёшь, а если вор яму вырыл — подтолкни его в спину». Ничего не отменяй, товарищ генерал. Наоборот. Начинай парад.

Девять утра. Мороз усилился до минус двадцати пяти. Над танкодромом висел плотный туман. На генеральской трибуне толпилась столичная комиссия: два генерал-полковника из Главного автобронетанкового управления в каракулевых папахах, чиновники из аппарата правительства и свита проверяющих.

Чуть позади всех, самодовольно выпятив круглый живот в новеньком генеральском бекеше на собольем меху, стоял полковник Шаповалов. Лицо его лоснилось, как смазанный маслом блин, в глазах читалась полная безмятежность: всё схвачено, банкет накрыт, проверяющим подготовлены подарочные наборы с икрой и коньяком.

Коршунов поднялся на трибуну, чётко приложил руку к папахе:

— Товарищи генералы! В связи с резким понижением температуры и вводной из Генштаба предлагаю изменить порядок учений! Проверить готовность техники к немедленному маршу при экстремальных морозах! Первый батальон шестьдесят восьмого танкового полка — к машине! Завести двигатели!

Шаповалов на заднем плане слегка дёрнулся. Его лоснящееся лицо на мгновение потеряло краску:

— Товарищ генерал-майор... По регламенту сначала прогрев форсунками... Потом осмотр фильтров...

— По какому регламенту, полковник?! — рявкнул Коршунов так, что птицы слетели с ближних берёз. — «На войне регламентов нет, там либо ты выстрелил, либо тебя сожгли»! Враг ждать прогрева не будет! Заводи!

В морозный воздух взметнулась сигнальная ракета.

На танковой директрисе взревели стартеры десяти тяжёлых Т-90. И тут начался кошмар. Первый танк выплюнул из выхлопных патрубков клуб белого вонючего дыма, дёрнулся, проехал ровно двадцать метров и с глухим металлическим хрустом заглох. Следом за ним второй танк затрясся в лихорадке, из его моторного отсека повалила чёрная копоть, раздался визг срезаемых шестерён ТНВД — топливные насосы высокого давления заклинило намертво от парафиновой каши.

Через две минуты на заснеженном поле стояли девять неподвижных боевых машин, окутанных удушливым сизым чадом, а из динамиков рации комбата доносился отборный,

многоэтажный мат механиков-водителей:

— Дизеля встали! Топливо замёрзло в фильтрах! Вода в рампе!

Московский генерал-полковник медленно повернулся к Коршунову. Взгляд инспектора сулил расстрел на месте:

— Это что такое, комдив?! Это ваша хвалёная готовность?! Танки встали на ровном месте!

— Никак нет, товарищ генерал-полковник! — чеканя каждый слог, громко доложил Коршунов. — Двигатели исправны, экипажи на местах! А вот топливо, по бумагам числящееся арктическим дизелем высшей пробы, оказалось котельной жижей!

Коршунов резко повернулся к побледневшему Шаповалову:

— Полковник Шаповалов! Выйти из строя! Снять перчатки! Бери ковш, скотина, черпай из бака командирской машины и пей перед строем комиссии!

Шаповалов затрясся. Его холёное лицо стало цвета сырой штукатурки, губы задрожали: