Бездонная Пустота

ГЛАВА 1: Начало

Меня зовут Серёжа Воронов. Серёжа Викторович, если по паспорту, но для своих – просто Серёжка.

На дворе стоял прохладный, промозглый вечер августа 1980-го года. Солнце здесь, в Охотском море, не светило, а скорее угасало сквозь слои грязно-серой ваты. Погода была пасмурной, давящей и какой-то пронзительно одинокой. Мне всего 24 года, я дипломированный гидробиолог, и прямо сейчас я нахожусь на борту научно-исследовательского судна “Орион”.

Вокруг, насколько хватало глаз – угрюмые скалы далекого побережья, вечный, маслянистый туман над свинцовой водой и истошные крики чаек. Только что с жутким металлическим скрежетом палубная лебедка вытянула из воды кормовой трал. На удивление, у всей команды внезапно нашлись “неотложные дела” в радиорубке и на мостике, так что грязная работа по разгрузке сетей целиком досталась мне.

-Давай, Серёжка, поднажми, – бросил на ходу боцман, хлопая меня по плечу тяжелой ладонью. – Сам понимаешь, занятые мы. Капитан на ковер вызывает.

Мой дедушка, профессор Николай Воронов, тоже был с нами в этой экспедиции. Он был уже старым, медленно угасающим ученым, но всё еще упрямо цеплялся за работу и былые успехи. Вся моя семья, сколько я себя помню, была одержима океаном. Дед, отец, теперь вот я. Кажется, это у нас какое-то неизлечимое семейное проклятие.

Вздохнув, я натянул поглубже резиновый фартук и принялся разбирать улов. Склизкая, пахнущая солью и мазутом масса из глубоководных креветок, причудливых рыб и колючих морских ежей вывалилась на деревянный разделочный стол. Наше судно легло в дрейф где-то в северо-западной части Тихого океана. Охотское море – суровое, ледяное место, круглый год окутанное слепыми туманами. Советская наука регулярно гоняет сюда экспедиции, но самое жуткое здесь – это абсолютная, звенящая изоляция. Если ты находишься в его геометрическом центре, то до ближайшего живого берега будут сотни километров бесконечной темной воды или мертвых скал. Если что-то случится, никто не услышит.

Палуба “Ориона” была покрыта несмываемой смесью мазута, рыбьей чешуи и намертво въевшейся соли. Из выхлопной трубы надстройками несло жуткой смесью солярки и мокрого, ржавеющего железа. В путанице мокрых веревок я отыскал несколько макрурусов – пучеглазых страшил с длинными крысиными хвостами, парочку крупных крабов-стригунов и даже одного черного удильщика с его мертвой, обвисшей удочкой на лбу. В темноте глубин они, должно быть, выглядели как хозяева жизни, но здесь, под блеклым августовским небом, казались просто жалкими кусками плоти. Долго же я провозился с сортировкой, раскладывая образцы по ведрам с формалином. Матросы на корме вышли покурить дешевую “Приму”, и до меня долетали обрывки их хриплого разговора. Они в очередной раз костерили по матери ледяную воду, глухой край и чертову службу, из-за которой их занесло в эту глушь. Придурки, вы же сами подписали контракты ради северных надбавок!

Закончив с рыбой, я решил, что пора заняться пробами. Час назад мы опускали цилиндрический батометр где-то на стометровую глубину. Я подошел к борту, взялся за металлический трос и поднял прибор на палубу. Железный цилиндр оказался обжигающе, неестественно холодным. Аж пальцы свело сквозь плотные перчатки. Ну надо же, на дне океана холодно – удивительное научное открытие, достоин на соискание премии, не иначе. Я потащил тяжелый батометр в судовую лабораторию. Это была тесная, душная каюта без окон в самом брюхе “Ориона”. Всё внутри было заставлено склянками, пробирками и штативами, которые мерно покачивались в такт волнам. На переборке сухо и монотонно тикали круглые судовые часы. В лаборатории не было ни души. Что ж, анализ сделаю сам. Я аккуратно открутил клапан батометра и залил темную воду в стеклянный мерный цилиндр, чтобы измерить соленость и плотность с помощью ареометра.

И тут начались странности.

Я опустил плавающий прибор-поплавок в воду. Хмм… Ареометр внутри цилиндра не качался. Корабль наклонялся из-за волн, а поплавок не двигался, словно вода абсолютна спокойна и без волн! Я моргнул, протер глаза, но физика не собиралась возвращаться на место. Выглядело так, будто у воды внутри сосуда был свой собственный, абсолютно суверенный центр тяжести. Ничего не поняв, я нахмурился, но решил проверить другие показатели. Пипеткой я перенес каплю на предметное стекло и настроил фокус старенького микроскопа. Странно. Вода была чистой. Нет, я серьезно – она была пустой, как вакуум. В ней не обнаружилось ни единой живой клетки, ни крошечного обрывка фитопланктона, который обязан быть в верхних слоях. Просто стерильная пустота. Такого в живом океане быть просто не может, хотя бы парочку микроскопических водорослей я должен был поймать! Но линза показывала идеальное ничто.

“Наверное, батометр заклинило, и он захлопнулся еще в воздухе, поймав конденсат”, – подумал я. Придется перебрасывать снаряд за борт. Но даже если это конденсат, почему он такой мертвый?

Я взял колбу с остатками пробы и собирался отставить её в сторону, как вдруг под килем судна прошла тяжелая глухая волна. “Орион” сильно качнуло. Я не удержал равновесие и пролил несколько капель воды на металлический стол и на собственную левую ладонь. И тут же замер, уставившись на свои пальцы. Вода не растекалась по коже. Она вела себя как жидкая ртуть – держала форму идеального, упругого шара. Более того, места на коже, куда попали эти капли, мгновенно и остро закололо, а затем они густо покраснели, словно от химического ожога. Испугавшись, я резко стряхнул капли на пол. Краснота и жжение тут же прошли, не оставив и следа.

Земная вода так себя не ведет.

“Ладно, спокойно. Все ошибаются. И люди, и приборы”, – мысленно успокоил я себя.

Скорее всего, из-за сильной качки и просроченных судовых реактивов я просто не смог сделать нормальный замер, а кожа покраснела от банального аллергического раздражения на формалин. Чтобы перевести дух и унять внезапную дрожь в руках, я поднялся наверх и вышел на крыло мостика. К этому времени окончательно стемнело. Наступила глухая, черная ночь. Маслянистая вода Охотского моря тихо, почти беззвучно билась о стальной борт “Ориона”. Я перегнулся через леера и посмотрел вниз, в воду. Я не увидел там своего отражения. Не увидел вообще ничего. Мощные палубные прожекторы ложились на океан плотными белыми лучами, но даже под этим светом в глубине невозможно было разглядеть ровным счетом ничего, кроме самой глянцевой поверхности. Вода словно впитывала свет, не пуская его внутрь.

А еще пропал ветер. Полностью. Обычно в этих широтах хоть какой-то паршивый сквозняк сопровождает нас всегда, заставляя снасти гудеть, но сейчас воцарился мертвый, душный штиль. Я пригляделся к черной глади за бортом снова и похолодел.

Судовые дизели ревели на полную мощность, палуба под моими сапогами мелко вибрировала, винты бешено молотили воду, судя по датчикам, но мы… стояли на месте. “Орион” замер в чернильной воде, словно впаянный в стекло. В ту же секунду навигационные приборы за стеклом рубки мостика начали едва слышно, но пугающе ритмично трещать, выбивая рваный, ломаный пульс.

Что за хрень здесь происходит?..

ГЛАВА 2: Мне показалось?

Мне снилась кровь. Я даже не успел понять, как заснул прямо на мостике.

Сон начался внезапно, без привычного смазанного перехода. Я стоял на палубе “Ориона” в абсолютной, оглушающей тишине. Небо над головой вместо привычного грязно-серого вдруг налилось густым, противоестественным багровым цветом, словно над океаном разлили цистерну ржавой краски. Солнца не было, но этот мертвенный рубиновый свет заливал всё вокруг.

“Эй! Есть кто?!” – крикнул я, но мой собственный голос прозвучал глухо, словно ватный.

На судне не было ни души. Матросы, боцман, капитан, дед – все исчезли, оставив после себя лишь недокуренные сигареты в пепельницах и кружки с недопитым, ещё тёплым чаем. Корабль-призрак посреди багрового ничто. Вдруг Охотское море вокруг закипело. Из темноты на поверхность начали с шумом пробиваться огромные, размером с человеческую голову, маслянистые пузыри. Они лопались со звуком тяжёлых вздохов. А следом за ними из бездны повалила рыба. Тысячи, миллионы мёртвых туш. Макрурусы, камбала, крабы, огромные бледные глубоководные черви – все они всплывали брюхом вверх, покрывая воду сплошным склизким ковром. Рыбьи глаза были вылуплены и безжизненны, устремлены прямо на меня. В панике я бросился в надстройку и в полумраке коридора наткнулся на тяжёлый трёхболтовый водолазный костюм. По безумной логике сна я не стал раздумывать, откуда он здесь. В спешке, путаясь в ремнях и задыхаясь от нарастающего ужаса, я натянул на себя свинцовые боты, закрутил иллюминатор шлема и взял в руки зажатый в углу гарпун с тяжёлым фонарём. Они оказались там в самое подходящее время. Словно кто-то заранее приготовил их для меня.

Я шагнул за борт.

Вода встретила меня не холодом, а густой, липкой теплотой. Я погружался вниз, в багровую толщу, но дна не было. Фонарь выхватывал из кровавого марева лишь бесконечно падающие – или, точнее, поднимающиеся вверх – мёртвые туши морских гадов. Они задевали мой шлем склизкими боками, беззвучно разевая рты. Я падал всё глубже, туда, где багровый цвет сменялся абсолютной тьмой. И вдруг прямо надо мной, переворачиваясь в толпе дохлой рыбы, спиной вперед поплыло человеческое тело. Тканевая штормовка. Седые, растрепанные в воде волосы. Широко открытые, остекленевшие глаза.

Это был дед. Его бледные губы зашевелились, преодолевая сопротивление толщи воды, и сквозь металл моего шлема отчётливо пробился его хриплый, старческий шёпот: “Серёжка… мы здесь. Найди нас”.

Я закричал.

Я резко сел на койке, едва не расшибив лоб об узкую верхнюю переборку каюты. Сердце колотилось в рёбра как сумасшедшее, футболка насквозь промокла от холодного пота. В горле пересохло, а в ушах всё ещё стоял этот жуткий шёпот деда. Я тяжело задышал, пытаясь прийти в себя. В иллюминаторе каюты брезжил тусклый рассвет. Самый обычный, серый, Охотский рассвет. Никакой крови. На стене привычно тикали судовые часы.

“Приснится же херня…” – прохрипел я, вытирая лицо дрожащей ладонью. Аллергическое покраснение на руке, кстати, полностью исчезло. Кожа была чистой.

Я натянул свитер и вышел в коридор, остро нуждаясь в глотке свежего воздуха. Судно мерно покачивалось на волнах – значит, двигатели работали, и мы снова шли своим курсом. Наша ночная “остановка” посреди полного штиля казалась теперь глупым сбоем уставшего за день разума. В кают-компании приятно пахло жареной рыбой и крепким чаем. За столом сидел дед. Живой, здоровый, аккуратно режущий хлеб тупым ножом.

-О, Серёж, проснулся? – добродушно прищурился он. – Вид у тебя, конечно, будто тебя черти всю ночь по палубе гоняли. Садись есть, скоро к координатам подойдём.

Я сел напротив, чувствуя, как дикий ночной ужас окончательно отступает под напором бытового утреннего уюта.

-Да так, дед… Кошмар приснился паршивый. Будто мы тут все… в общем, ерунда. Что приборы показывают? Ночью сонар трещал странно.

Дед на секунду замер с ножом в руке. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно он прислушивался к какому-то внутреннему шуму, но потом он тряхнул головой и улыбнулся:

-Сонар? Да старый он, Серёж. Износ лага, эхолот ловит отражение от слоёв температурного скачка. Вода здесь холодная, плотная, физика среды сложная. Тебе просто показалось.

“Показалось,” – мысленно повторил я.

Ну конечно. Мне просто хочется загадок, вот мозг и дорисовывает мистику там, где есть обычная советская изношенность техники. После завтрака я поднялся на мостик. Капитан хмуро курил у окна, вглядываясь в набегающий туман. Я подошел к навигационной стойке. Всё было в норме. Стрелки приборов стояли на своих местах, эхолот привычно вычерчивал ровную линию дна на бумажной ленте – 210 метров. Самая обычная глубина для этого района Охотского моря. Никаких глистов, никаких прыжков давления. Я подошел к открытому крылу мостика и посмотрел вниз. Вода была серо-зелёной, тяжёлой, но вполне обычной. В ней плавали обрывки бурых водорослей. Нормальный, живой океан.

Я облегченно выдохнул и полез в карман за сигаретами. И замер. На леере – металлическом ограждении мостика, прямо передо мной, на высоте полутора метров от уровня палубы – красовался влажный след. Маленький, идеально круглый водяной контур. На металле лежал упругий, выпуклый шарик воды. Он не растекался от вибрации корабля, не испарялся на утреннем ветру. Он держал форму идеальной сферы. Я медленно протянул руку и коснулся его кончиком пальца. Воду мгновенно обожгло резким, химическим уколом.

Я отдернул руку, тяжело дыша, и посмотрел на палец. Кожа стремительно наливалась пугающей, густой краснотой. Я повернулся к рубке, собираясь крикнуть капитану, но когда снова перевёл взгляд на леер – шарика воды там уже не было. Сухой ржавый металл. И краснота на моём пальце исчезла так же стремительно, словно её и не было. Я стоял посреди Охотского моря, под крики чаек, и впервые в жизни по-настоящему усомнился в том, что я ещё нахожусь в своём уме.

ГЛАВА 3: Проблема рыбы

Весь оставшийся день прошёл в изнурительной, отупляющей рутине. “Орион” ушёл на добрый десяток миль к востоку от ночной стоянки, и здесь Охотское море вернуло свой привычный облик. Вода за бортом снова стала нормальной – пенилась от ветра, пахла солью, йодом и гниющими водорослями. В лабораторных цилиндрах ареометр послушно кренился вслед за волной, а под микроскопом лениво шевелились мириады мелких рачков и планктона. Океан был живым. В обед я попытался поговорить с дедом. Поймал его в каюте, пока он заполнял судовой журнал своим мелким, прыгающим почерком.

-Дед, я серьёзно. В тех координатах вода была… другой. Она не растекалась. И на коже от неё ожог остаётся, а потом исчезает. Я точку на леере заметил, где мы ночью стояли…

Дедушка даже не поднял головы от бумаг. Он лишь устало вздохнул, поправил очки на переносице и тихо, но твёрдо произнёс:

-Серёжа, прекрати накручивать себе цену и искать мистику на ровном месте. Мы в море уже третью неделю. Глаза замылились, от монотонного стука дизеля и не такое привидится. У тебя лёгкий психоз на почве усталости. Иди поработай руками, дурь-то и выйдет.

Я промолчал. Спорить с профессором было бесполезно.

До самого вечера я вкалывал наравне с обычными матросами. Помогал чинить порванный канат, оттирать ржавчину с лебёдки и таскать тяжёлые ящики в трюм. Матросы жили своей привычной, приземлённой жизнью: курили, травили сальные анекдоты, материли советский общепит и считали дни до возвращения в порт Владивостока. Для них этот рейс был просто работой. Глядя на их спокойные, обветренные лица, я и сам начал верить, что ночной морок и утренний водяной шарик на поручнях – не более чем игра уставшего воображения.

Цифры тех ночных координат, однако, выжглись в моей памяти намертво: 51°12’ северной широты, 148°34’ восточной долготы. Я прокручивал их в голове как заклинившую пластинку. Сумерки опустились на море внезапно. Заканчивая уборку в лаборатории, я услышал, как хлопнула тяжёлая железная дверь переборки. В каюту вошла Тамара Серова – наш специалист по химической океанографии. Она выглядела бледной, её всегда аккуратно собранные волосы растрепались, а под глазами залегли тёмные тени. Ей 31 год, она всегда обходила меня стороной, но сейчас она будто нуждалась во мне, как в кислороде.

-Воронов, ты здесь? – Тамара устало опёрлась о металлический стол. – Мне сказали, ты ночью брал контрольную пробу на стометровой глубине. Где колба?

-На полке, в дальнем штативе, – я указал рукой на стеклянную посуду. – Правда, анализ у меня не получился. Реактивы, кажется, сбоят. Да и вода там… пустая. Вообще без органики.

Тамара быстро подошла к штативу, взяла колбу и поднесла её к тусклой лампе. Она долго разглядывала стерильную жидкость, а затем повернулась ко мне. Её взгляд был пугающе серьёзным.

-Реактивы ни при чём, Серёж, – тихо сказала она. – Я только что закончила вскрытие трёх рыб и двух крабов, которых ты вытащил из того ночного трала. Они больны. Точнее… они изуродованы на клеточном уровне. В их тканях я обнаружила неизвестные химические связи. Какое-то полимерное соединение, которое буквально разрушает структуру белка, но при этом держит форму клеток. И ещё… в их желудках абсолютно пусто. Они словно плыли через мёртвую зону.

У меня по спине пробежал ледяной хребет ночного кошмара.

-Значит, мне не показалось? – прошептал я.

-Не показалось, – отрезала Тамара, пряча колбу в брезентовую сумку. – Нам нужно вернуться туда. Нужно взять новые, глубоководные анализы. Мы наткнулись на что-то, что нужно изучить. Если это вирус, то он сможет представлять опасность. Ты помнишь где это было? Где ты брал воду?

Я сглотнул вязкую слюну и без запинки произнёс:

-Пятьдесят один градус, двенадцать минут северной широты. Сто сорок восемь градусов, тридцать четыре минуты восточной долготы.

Тамара быстро записала цифры в свой блокнот, резко захлопнула его и посмотрела на меня:

-Пошли. Капитан должен развернуть “Орион”.

Мы вышли из душной лаборатории и быстрым шагом направились по качающимся коридорам вверх, к капитанскому мостику. Я шёл и чувствовал, как за спиной, в темноте за кормой судна, нас уже ждёт пустота. Мы ворвались в капитанскую рубку без стука. Здесь, за глухими стеклами мостика, пахло табачным дымом и остывшим кофе. Пётр Савельич, грузный мужчина с обветренным лицом, стоял у штурвала и лениво переговаривался с вахтенным матросом. Дед сидел на высоком табурете в углу, лениво перелистывая навигационные карты. Когда дверь с грохотом отлетела к переборке, все трое обернулись.

-Капитан, нам нужно срочно лечь на обратный курс, – с порога, без предисловий отрезала Тамара. Голос её, обычно тихий и монотонный, сейчас звенел от напряжения. – К координатам ночной стоянки.

Капитан медленно вытащил изо рта папиросу, прищурился и посмотрел на Серову как на сумасшедшую.

-Серова, ты часом не перегрелась у своих пробирок? – хмуро буркнул он, выпуская струю сизого дыма. – У нас четкий график министерства. Каждая миля – это государственная солярка. Мы не катер для прогулок, чтобы туда-сюда по морю прыгать.

-Это не каприз! – Тамара шагнула вперед и с силой хлопнула блокнотом по навигационному столу, прямо поверх карт. – Посмотрите на эти данные. Ткани рыб из ночного улова изменены. Химический состав воды в той точке нарушает базовые законы гидробиологии. Там мертвая зона. Если это промышленный сброс или секретные испытания, мы обязаны зафиксировать аномалию. Это наш научный долг!

Дед медленно поднялся со своего места. Его лицо, до этого спокойное, вдруг как-то странно осунулось. Он посмотрел на меня, потом на Тамару, и в его глазах на мгновение мелькнула не то злость, не то… глухой, тщательно скрываемый страх.

-Тамара Васильевна, уймитесь, – ледяным тоном произнес дед, поправляя очки. – Вы делаете поспешные выводы на основе нескольких испорченных образцов. Охотское море огромно, локальные мутации у донной фауны случаются. Возвращаться назад – это ребячество. Серёжа, а ты чего молчишь? Тоже в мистику поверил?

Я почувствовал, как все посмотрели на меня. Вахтенный матрос у штурвала ухмыльнулся, ожидая, что я, как обычно, спасую перед авторитетом профессора. Но перед глазами всё ещё стоял упругий шарик воды на леере и мертвый удильщик с пустым желудком.

-Дед, Тамара права, – твердо сказал я, сделав шаг вперед. – Вода там… другая. Я сам видел. И приборы вели себя ненормально. Если мы сейчас уплывем, мы упустим то, ради чего вообще стоило становиться учеными.

В рубке повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только, как мерно и глухо стучит внизу дизель “Ориона”. Капитан переводил взгляд с меня на деда, потом на бледную, но решительную Тамару. Он был человеком старой закалки – инструкции любил, но и седьмым чувством полярного волка пренебрегать не привык.

-Черт с вами, – наконец выплюнул капитан, туша папиросу о чугунную пепельницу. – Под мою ответственность. Но если мы приплывем туда, и ваши приборы покажут обычную селедку – я лично заставлю вас обоих драить трюмы до самого Владивостока. Разворачивай, лево на борт!

Матрос у штурвала мгновенно подобрался и крутанул тяжелое колесо. “Орион” грузно, со стоном накренился, закладывая крутую дугу обратно на запад. Дизели взревели сильнее, переходя на повышенные обороты. Мы возвращались в ловушку. Я вышел из рубки на открытую палубу и пошел на бак – к носу корабля. Сумерки окончательно сгустились, превратившись в черную, липкую ночь. Туман снова начал наползать на судно, съедая очертания волн. “Орион” шел на полной скорости, разрезая носом Охотское море. Я посмотрел вперед, в кромешную тьму, и вдруг поймал себя на странном ощущении. Ветер, который еще час назад трепал мой свитер, начал стремительно стихать. Волна за волной, море вокруг нас успокаивалось, словно кто-то невидимый разглаживал его гигантской ладонью, превращая в жидкое черное стекло.

До ночных координат оставалось не больше двух миль. Навигационные приборы где-то за моей спиной, в глубине рубки, снова начали свой едва слышный, рваный, задыхающийся треск. Океан затихал, готовясь сделать следующий вдох. Словно почувствовав это, на мачте “Ориона” испуганно и одиноко вскрикнула последняя чайка, а затем камнем упала в чернильную пустоту за бортом.

ГЛАВА 4: Мёртвый штиль

Мы вернулись в точку ноль ровно в полночь.

Охотское море вокруг “Ориона” больше не походило на живую воду. Оно превратилось в колоссальное зеркало из чёрного литого стекла. Исчезла даже самая мелкая зыбь – судно шло вперёд, не качаясь, словно скользило по рельсам. Плотный, маслянистый туман прижал крики редких птиц к самой воде, а затем сожрал и их. Воздух стал тяжёлым, тёплым и неестественно стерильным – из него полностью выветрился запах соли и гниющих водорослей. Внезапно в самом брюхе корабля раздался тяжёлый, надрывный металлический скрежет. Дизель захлебнулся. Палуба под моими сапогами судорожно вздрогнула, обороты начали стремительно падать, и через секунду главный двигатель “Ориона” заглох намертво.

В наступившей, противоестественной для обитаемого судна тишине было слышно лишь, как в темноте остывает металл.

-Что за чертовщина… – донёсся с мостика глухой, растерянный голос капитана, Петра Савельича. – Лебёдку на ноль! Рулевой, что с лагом?

Я бросился в навигационную рубку. Пётр Савельич, тяжело дыша, стучал ладонью по стеклу гирокомпаса. Стрелка прибора не просто сбоила – она бешено вращалась по часовой стрелке, превратившись в сплошное блестящее пятно. Навигационные приборы окончательно сошли с ума: эхолот выдавал на бумажную ленту сплошной, рваный чёрный шум, а датчики давления на глубоководных снарядах замерли на случайных, нелогичных цифрах. То “ноль”, то “десять тысяч метров”. Вахтенный матрос, бледный как полотно, медленно опустил руки со штурвала.

-Пётр Савельич… Мы встали. Точно по координатам Воронова. Сами. Словно в клей влетели.

Пока капитан матерился в переговорную трубу, пытаясь докричаться до машинного отделения, мы с Тамарой бросились на палубу. Качка прекратилась полностью. “Орион” замер посреди абсолютного ничто. Я перегнулся через леера и включил мощный ручной фонарь. Луч пробил туман и упёрся в гладкую, пугающе неподвижную чёрную поверхность. В свете фонаря было видно, что в нескольких метрах от борта вода… пузырилась. Из бездны наверх лениво, один за другим, поднимались крупные, идеально круглые пузыри. Они не лопались сразу, а застывали на поверхности, образуя жуткую, похожую на живую пену структуру.

-Серёжа, батометр! Быстро! – скомандовала Тамара. Её руки дрожали, когда она настраивала портативный экспресс-анализатор прямо на палубном столе.

Мы вручную, навалившись всем телом на холодный трос, сбросили снаряд на глубину и вытянули его обратно. Вода из этой пробы была тёплой. Настоящий абсурд для ледяного Охотского моря в августе. Тамара капнула жидкость на тестовую пластину. Прибор пискнул и выдал на крошечный экран цепочку ломаных кодов. Тамара вгляделась в результаты, и я увидел, как у неё перехватило дыхание.

-Это не вода, Серёж… – прошептала она, отступая на шаг. – Органический состав изменён на сто процентов. Молекулярная решётка деформирована. Это вещество… оно химически стабильно, но ведёт себя как сложный углеводородный полимер. Оно буквально выталкивает из себя любой кислород. В этой точке океана нет и не может быть никакой жизни. Она мертва. Но при этом… прибор фиксирует микроскопические, ритмичные колебания плотности. Словно жидкость сжимается и разжимается сама по себе.

-Как дыхание, – глухо произнёс я, вспоминая свой ночной кошмар.

Тамара резко повернулась в сторону надстройки.