Час далёкого света

ЧАСТЬ

I

. ДОМ ВНУТРИ КОРАБЛЯ

Глава 1. Разбуди в следующий раз

— Мира.

Голос пришёл из стены у самого изголовья — негромко, на той высоте, на которой Лад будил её, когда не хотел пугать. У него было несколько способов позвать, и она различала их сквозь сон, как различают шаги в коридоре: этот был низкий, ровный, без того короткого нажима, который он давал голосу, когда что-то шло не так. Она узнала его ещё до того, как проснулась по-настоящему.

Тело отметило первым, ещё раньше слуха: тревоги нет. Пол под каютой держал прежнюю ориентацию. Тепло шло ровно, из стен, из воздуха, отовсюду сразу, как всегда. Ничего не тянуло, не кренило, не гудело на пределе слышимости. Всё, чем Лад дал бы понять, что случилась беда, молчало. Значит, не работа.

Она всё равно спросила — по привычке, которую вбили в неё в первой профессии и которую она уже не собиралась из себя вынимать:

— Что случилось?

— Ничего.

Мира открыла глаза. В каюте было темно тем мягким, обжитым тёмным, которое Лад умел держать, когда людям спалось, — не чернота, а тёплый сумрак, в котором глаз через минуту начинал различать край полки, сгиб стены, собственную руку. Она полежала ещё секунду, привыкая к тому, что её разбудили без причины. Это оказалось непривычнее любого сигнала. К сигналу у неё было готовое тело; к «ничего» — нет.

— Тогда почему я не сплю?

— Через одиннадцать минут угол станет хуже. Потом восемь лет не будет.

— Какой угол?

— Иди к Краю.

Она уже почти сползла обратно в сон — тёплого, глубокого, честно заслуженного сна за двенадцать часов до входа в систему. Но восемь лет — это была честная цифра, а не уговор. Лад не торговался числами. Если он сказал восемь лет, значит, восемь, и значит, если она сейчас перевернётся на другой бок, следующего раза придётся ждать дольше, чем иные люди живут в одной профессии. Он знал, что на честную цифру она встаёт. Это было почти нечестно с его стороны — и совершенно в его духе.

Мира спустила ноги на пол.

Пол был тёплый. Она всегда узнавала его сначала стопами, раньше глаз. За годы босых переходов ступни выучили Лада лучше, чем зрение: где ткань плотнее и держит шаг твёрдо, где под ней идёт обменный слой и тепло на полградуса выше, где поверхность отвечает на нажим едва заметной подачей вверх, словно чуть-чуть подхватывает. Обувь всё это глушила, превращала живой пол в просто пол. Босиком коридор становился ещё одним органом чувств, и Мира давно перестала притворяться перед собой, будто ходит так из практичности. Практичность была предлогом. Правда была в том, что через подошвы она чувствовала, что он здесь.

Она встала, повела плечами, разгоняя остатки сна, и пошла на выход. Стена справа тронула её плечо — не толчком, просто обозначила себя, как обозначает себя косяк в знакомой темноте. Мира, не думая, положила на неё ладонь. Ту, левую, с давним участком изменённой кожи на ребре кисти, где чувствительность так и не вернулась до конца после одной старой наружной работы. Этой рукой она касалась Лада чаще, и он различал её вернее прочих — по температуре, по нажиму, по тому особому притуплённому пятну, которого не было ни у кого больше на борту. Под пальцами прошло короткое движение давления, вроде выдоха, поднялось и опало. Никто из них никогда не называл это приветствием. Слова только испортили бы. Но каждый раз оно случалось — и она знала, что заметила бы сразу, если бы однажды не случилось.

В воздухе стоял его запах. Очень слабый, ни на что не похожий: не растение, не машина, не тело, а что-то между, тёплое и чуть минеральное, запах живого, которое умеет держать себя в чистоте. Гости с других кораблей морщились первые дни и переставали замечать к концу первой недели. Мира не замечала его уже восемь лет и почувствовала сейчас только потому, что он был домом, а дом замечают, когда специально останавливаются в нём среди ночи.

— Все спят? — спросила она тихо, чтобы правда никого не поднять.

— Все. Ная опять уснула не у себя.

— Где.

— В нижней нише. С Кляксой.

Мира усмехнулась в темноту. Это повторялось раз в несколько дней: Ная садилась к тёплой стене «на минуту», с той бесполезной светящейся кляксой, которую они с Каэлем держали не пойми зачем, начинала что-нибудь рассказывать сама себе — и утром обнаруживалась там же, свернувшись, с отпечатком складки на щеке. Лад её не будил. Он вообще редко будил людей. Мире, выходило, повезло.

Она пошла дальше.

Коридор вёл вниз и вбок, длинной пологой дугой, повторявшей форму тела Лада в этой его части. Свет он поднимал перед ней ровно настолько, чтобы видеть шаг, и гасил позади, так что она всё время шла в маленьком тёплом пятне, а темнота смыкалась за спиной, не пугая. Мира выросла там, где свет и воздух всегда кто-то держал нарочно, — большая герметичная среда, переменная тяжесть, аварийные сигналы как часть детства, наравне с колыбельными. Космос никогда не был для неё чудом. Он был тем, что снаружи, тем, от чего тебя отделяет стенка, и вся наука жизни сводилась к тому, чтобы знать эту стенку и доверять ей.

Живой корабль тоже не был чудом. Она работала с такими всю взрослую жизнь и знала их изнутри лучше, чем большинство людей знает собственный дом, — знала, как они растят внешние тела, как болеют, как чинят себя, как боятся. Чудом — если это слово вообще годилось — было другое, куда меньшее и куда большее одновременно. Что Лад разбудил её ради красоты. Что он умел заранее знать, понравится ей или нет, и не ошибался.

— Ты уверен, что мне это нужно, — сказала она. Не вопрос. Проверка.

— Нет. Уверен, что стоило разбудить. Решать будешь у Края.

Это был правильный ответ, и он это знал. Скажи он «тебе понравится» — она бы заупрямилась просто из принципа. А так он оставил решение ей и всего лишь ручался, что дело того стоит. С этим не поспоришь, пока не посмотришь.

Край был там, где внутреннее тело Лада истончалось к обзорной мембране и переставало быть стеной, оставаясь при этом им. Мира пришла не в середину, где поле открывалось широко и фронтально, — туда любили приходить остальные, встать, задрать голову, почувствовать себя маленькими под всем этим. У неё было своё место чуть сбоку: неглубокая складка поверхности, к которой можно было прислониться плечом и спиной и видеть звёзды не в упор, а немного искоса, как смотрят на то, что не собираются измерять. Складка приходилась ей ровно по спине, от лопатки до поясницы. Лад вырастил её под неё когда-то давно, тихо, между делом, за одну из ночей. Он ни разу об этом не сказал. Она ни разу не спросила. Оба знали, и оба знали, что другой знает, и проговаривать это значило бы сделать простую вещь неловкой. Так было лучше.

Мира села, привалилась к тёплому спиной и плечом, подтянула колени и посмотрела наружу.

Сначала — просто звёзды, обычное поле их нынешней системы, к которой они подходили уже вторую неделю. Знакомые за эти дни огни, ничем не примечательный угол галактики, рабочее место. Потом она увидела то, ради чего он её поднял.

Низко в поле, там, где два далёких потока звёзд сходились к пыльному краю, разгорался свет. Не вспышка. Медленная, вытянутая полоса, в которой холодный синий переходил через белое к тяжёлому красному на дальнем конце, и весь этот переход как будто стоял в пустоте, ни на что не опираясь, — тонкий, чуть выгнутый, как натянутая и отпущенная нить, застывшая в момент дрожи. Мира достаточно знала, чтобы понять грубо: линза. Далёкая масса, которую отсюда не разглядеть, собирала и разводила свет ещё более далёкого источника, и они как раз проходили тот единственный узкий угол, под которым разведённые лучи складывались обратно в одну видимую дугу. Геометрия и терпение. Ничего сверх законов.

И всё равно она сидела и смотрела, и в горле стало тесно, глупо и хорошо.

— Красный край, — сказала она наконец, — сколько ему идти?

— Дольше, чем стоит эта система, — сказал Лад. — Свет с того конца дуги старше, чем камень, который ты держала в руках на своей луне. Ты смотришь на две разные древности сразу. Они просто оказались рядом в твоём глазу.

— Не рассказывай, как физик.

— Я и не физик.

Она коротко засмеялась. Он умел это — сказать огромное так, чтобы оно вошло размером с ладонь, не раздавив. Другой на его месте нагнал бы масштаба, чисел, «ты только вдумайся»; Лад просто клал огромное рядом с маленьким и уходил, оставляя её с этим одну. Свет держался. Синий край чуть двинулся, будто кто-то очень медленно поворачивал источник, хотя двигались, конечно, они сами — их несло по орбите входа, и это движение, слишком плавное, чтобы его почувствовать телом, здесь, в свете, становилось видимым.

Мира вспомнила, откуда всё это взялось.

Много лет назад, ещё в начале их работы, был другой свет — она не помнила уже точно какой, помнила только цвет, зелёный, и что проспала. Тогда она вымоталась на трёх выходах подряд и легла, отключив вообще всё. Проснулась, узнала от Каэля, что было ночью, и сказала Ладу с той обидой, которую сама тут же сочла глупой: «Почему не разбудил?» Лад ответил: «Ты спала». Как будто это довод. И она сказала — уже понимая, что говорит не совсем всерьёз, и всё равно говоря: «В следующий раз буди».

Он запомнил. Не как распоряжение занёс в память — распоряжений она ему таких не давала и не дала бы. Он запомнил её, ту секунду, ту несправедливую обиду на пустом месте, и с тех пор будил. Не всегда. Только когда цифра была честная и когда он знал, что ей понравится. И каждый раз она сначала ворчала спросонок, а потом шла.

— Ная бы сказала, что это стоит записать, — проговорила Мира.

— Ная спит. И я разбудил тебя не записывать.

Свет начал уходить. Не гас — сдвигался угол, синий край вытягивался и бледнел, дуга теряла себя с одного конца, как будто её медленно сматывали на невидимую катушку. Ещё минута, не больше. Мира не стала тянуться за рабочим слоем, который наложил бы поверх картинки разметку, спектр, числа — всё, чем она зарабатывала на жизнь. Числа были завтра. Сейчас она просто смотрела, как оно кончается, и держала ладонь на тёплой складке рядом с собой, чувствуя под кожей ровное, чуть меняющееся давление — Лад дышал своим способом, и она дышала своим, и это почему-то совпадало.

Когда последняя красная нить растворилась в обычном звёздном фоне, в поле снова осталась только система впереди — рабочая, ждущая, ничем пока не примечательная. Завтра они войдут в неё и начнут делать то, что умеют: искать в старом каталоговом случае причину, которая наверняка окажется скучной. Скорее всего, найдут неучтённый эффект, закроют, запишут, пойдут дальше. Так обычно и бывало. Из десяти таких вылетов девять кончались хорошим объяснением и ужином.

Мира ещё посидела, дожидаясь, пока тесное в горле отпустит само. Потом сказала:

— Стоило.

— Я знаю, — сказал Лад.

В его голосе не было торжества, не было даже «я же говорил». Только то спокойное согласие, с каким соглашаются в чём-то давно общем, что не нужно доказывать. Стена под её рукой подала едва заметное тепло вверх — и убрала. Мира поняла, что улыбается в темноту, впустую, потому что видеть её здесь было некому.

Хотя нет. Было кому.

Она поднялась не сразу. За спиной длинной пологой дугой уходил тёплый коридор, а дальше — каюты, ниши, спящие люди; нижняя ниша, где Ная во сне обнимала бесполезный светящийся комок; кухня, где к утру начнёт возиться Терен, потому что он всегда вставал первым и всегда что-нибудь готовил; и всё это — не отдельные комнаты, а одно тело, которое несло их сквозь свет разного возраста и умудрялось при этом заботиться, достанется ли ей красивое зрелище или она его проспит. Дом. Не координата, не палуба, не машина, не «борт». Просто место, где кто-то знал, что ей это понравится, — и разбудил.

— Ложись, — сказал Лад. — До входа в систему ещё двенадцать часов. Тебе они понадобятся.

— Уже гонишь.

— Я разбудил, — сказал он. — Мне и укладывать.

Мира пошла обратно, стопами читая тёплый пол — плотнее, мягче, снова плотнее, знакомый до последнего сгиба, — и у поворота, не думая, снова тронула стену ладонью. Стена ответила.

Она легла и уснула прежде, чем свет за спиной догорел до нижней ниши.

Глава 2. Общий ужин

Систему они добирали медленно, весь остаток дня, и Мира чувствовала это не по приборам, а по Ладу. Долгий межзвёздный переход всегда шёл на одном ровном тоне — тяга, режим, тишина, — и в этой тишине корабль как будто отдыхал, растянувшись во всю длину. А когда впереди появлялась настоящая работа, тон менялся. Тепло перераспределялось: где-то в жилых зонах становилось на градус прохладнее, потому что Лад отдавал ресурс наблюдательным органам. Коридоры чуть подбирались, теряли ту вечернюю мягкость. Он переставлял себя изнутри под задачу, как человек разминает руки и ведёт плечами перед точным делом, — и Мира, идя к Краю, читала это стопами раньше, чем прочла бы на любом экране.

Эна была уже там и уже хотела данные. Она стояла у разметки, подавшись вперёд, и на висящих в воздухе кривых лежал отсвет её лица — сосредоточенного, чуть злого тем особым азартом, который у неё нельзя было спутать ни с чем.

— Первичные серии можно снять сразу. — Она не обернулась. — Пока входим. Ничего не мешает.

Терен стоял чуть сзади, у выхода в Нишу, и в его «ужин» не было ни предложения, ни приказа — просто то, как у них заведено. При входе в новую систему сначала едят. Не из суеверия и не из устава — из опыта, который давно перестал быть чьим-то отдельным и стал общим.

— Зачем? — Эна всё-таки обернулась. — Данные не остынут.

— Ты остынешь.

— Я не голодная.

— Будешь.

Из ближайшей ткани отозвался Лад — негромко, тем ровным голосом, которым вступал в чужие споры, когда исход был ему заранее ясен:

— Потому что вы всё равно начнёте спорить до еды. Лучше пусть спорят сытые.

Терен уже шёл в Нишу.

— Видишь, — бросил он от порога.

Эна постояла ещё секунду — ровно столько, чтобы не показалось, будто она сдалась сразу, — свернула разметку одним движением пальцев и пошла следом. Мира знала этот приём. У самой был такой же: не уступить в ту же секунду, в которую поняла, что уступишь, — маленькая, никому не нужная гордость, без которой почему-то нельзя.

* * *

Терен готовил.

Он делал это почти каждый раз при входе в новую систему, и Мира давно перестала думать, что координатор экспедиции мог бы не стоять у горячей поверхности, разбирая руками какие-то стручки. Наоборот: именно за этим она за столько лет научилась читать его состояние. У человека, который весь день держит в голове ветви решений, руки должны иногда делать что-то, у чего есть конец. Терен любил задачи с краем. Еда либо готова, либо нет. Её нельзя держать в трёх открытых вариантах бесконечно, ждать нового аргумента, откладывать; в какой-то момент просто снимаешь с огня. Это, кажется, его отдыхало больше сна.

Ниша к вечеру пахла тепло и съедобно — чем-то жареным, чем-то травяным, поверх всегдашнего слабого запаха самого Лада. Стол он вырастил невысокий, общий, без края во главе; за таким не бывает «места хозяина», и это было не случайно.

Каэль стоял рядом и мешал. Не потому что готовил лучше — он готовил хуже. Он просто не мог смотреть, как что-то живое или бывшее живым ведёт себя не по плану, и молчать.

— Она сейчас свернётся. — Он не отрывал глаз от горячего.

— Она должна была раскрыться.

— Она должна была раскрыться, если бы ты не грел так быстро. Снаружи уже готово, а внутри ещё нет. Свернётся, чтобы защитить середину.

Терен посмотрел на него — не с обидой, а с той усталой готовностью, с какой смотрят на человека, который прав чаще, чем удобно.

— Хочешь сказать, я неправильно грею.

— Хочу сказать, ты хотел, чтобы она раскрылась. Ей всё равно, чего ты хотел.

Терен убавил тепло. Мира отметила, что дальше он не спорил, что стручок и вправду медленно развернулся по шву, как раскрывается на свету что-то ночное, и что Каэль не прибавил ни слова, — говорить было уже незачем. Он вообще редко добивал правоту. Сказал раз, посмотрел, как выходит, и отошёл.

Вошла Ная, ещё с порога, не сев:

— Вы не поверите, что делает Клякса, когда думает, что её никто не видит.

Никто не спросил, что. Все знали, что это не важно и что она всё равно расскажет, и Ная рассказала — длинную, подробную, совершенно бесполезную историю про то, как декоративный комок в нижней нише полночи гонял по стене одну и ту же тень, как терял её и находил снова, и как в какой-то момент тень догнала его самого, и что из этого вышло. У Кляксы не было ни глаз, ни цели, ни, по-хорошему, права называться существом — просто светящийся сгусток, который они с Каэлем когда-то вывели непонятно зачем и который прижился, — но в пересказе Наи у него оказывались намерения, характер и трудная судьба. История не имела отношения ни к еде, ни к системе, ни к чему вообще. Мира поймала себя на том, что слушает с удовольствием, забыв про недоспанное утро.

Эна села последней. На пальцах у неё ещё держался рабочий слой — тонкая светящаяся разметка, которую она забыла снять, потому что до последнего смотрела предварительный массив и, кажется, продолжала смотреть его внутри головы даже сейчас, за столом.

Севра увидела это сразу. Она вообще замечала не то, что человек делает, а то, что он уже сделал и не заметил.

— Ты уже придумала ответ. — Не вопрос.

— Три.

— Жаль.

Эна не обиделась. Мира видела, что между ними это старая монета, стёртая до гладкого: Эна приносит красивое, Севра спрашивает, как оно умрёт. И «жаль» вместо «покажи» означало только одно — что у Эны пока три ответа и ни одного теста, и обе это знают, и обе знают, что другая знает.

Ивен ел молча и почти ничего не говорил. Он не разглядывал стол — Мира давно заметила, что вопреки профессии он как раз не разглядывал людей нарочно, будто из вежливости не входил без спроса даже взглядом. Но в какой-то момент, ничего не сказав, подвинул к ней тёплое ближе, чем к себе, и убрал подальше сладкое, которого она после раннего подъёма всё равно бы не тронула. Мира поняла, что он заметил, какая она ещё сонная, и что спрашивать про это не собирается. Лад, кажется, заметил, что Ивен заметил, — стена у их края чуть переменила тепло. Мира решила не думать об этом.

* * *

— Почему у неё до сих пор номер? — Ная отодвинула тарелку, когда с едой стало полегче.

— У чего.

— У нашей. — Она махнула рукой за стену, в сторону системы, будто та могла обидеться. — Каталоговый номер в четырнадцать знаков. Его невозможно произнести. Невозможно даже вспомнить со зла. А мы будем с ней жить не одну неделю.

— Это остаточный случай, — сказала Севра. — У остаточных не бывает имён. Только номера — большинство закрывается раньше, чем кто-то успеет привязаться.

— Вот именно поэтому. Я не собираюсь месяц называть соседку номером.

Эна вывела над столом старый график — один из тех, что уже сто раз смотрели чужие группы до них. Три серии измерений шли почти вместе и в одном месте чуть разъезжались, каждая под своим небольшим углом, и весь набор выглядел так, будто кто-то криво прикрутил три полки на одну стену: вроде и ровно, а глаз спотыкается.

— Косая полка, — сказала Мира.

Не всерьёз — просто чтобы назвать то, что видела. Ная тут же засмеялась, Эна поморщилась, и по тому, как поморщилась, Мира сразу поняла, что имя приросло. Хорошее умное имя они бы забыли к утру. Это было достаточно глупым, чтобы остаться.

— Прекрасно. — Эна повторила его с отвращением. — Будем изучать фундаментальную метрологию под названием «косая полка».

— Ты сама сказала «фундаментальную», — заметила Севра.

— Я сказала это иронически.

— Я записала без иронии.

* * *

Лад сидел за этим столом, хотя у него не было ни стула, ни лица, ни места, и всё же он сидел — Мира не смогла бы объяснить это иначе. Голос выходил из ближайшей ткани, из того участка стены, к которому кто-нибудь как раз прислонялся, и переходил вдоль стола вслед за разговором, так что казалось, будто он поворачивает голову к тому, кто говорит.

— Какие свои первичные хочешь снять? — Терен спросил его так, как спрашивают коллегу, а не оборудование.

— Один не хочу.

— Который.

— Старую фазовую сверку по внутренней опоре. Её гоняли уже четыре группы. Красиво выглядит и почти ничего не проверяет: у неё общий элемент с двумя другими сериями. Если там и сидит систематика, эта сверка её спрячет, а не покажет. Я лучше вырасту новую независимую линию.

— Согласна. — Севра кивнула сразу. — Общий элемент — общий предок. Три подтверждения от одного предка — это одно подтверждение в трёх лицах.

— Нет. — Эна отодвинулась от стола. — Сначала повторить старое. Пока не воспроизвёл известное, не имеешь права называть новое расхождением. Иначе через месяц кто-нибудь спросит, гоняли ли мы стандартную сверку, и мы будем выглядеть как люди, которые сразу побежали за экзотикой.

Мира смотрела, как они не соглашаются — Севра, Эна и корабль, все трое всерьёз, — и думала, что вот теперь любой чужой, попади он к ним за стол, перестал бы принимать Лада за мебель. Он не исполнял идею человека и не ждал команды. У него была своя позиция, и физик спорил с ней как с равным, и историк соглашалась с ним против физика, и всё это было буднично до того, что никто за столом не находил в этом ничего примечательного.

Терен слушал обоих и в физику не лез. Спросил только одно:

— Что нужно, чтобы сделать и то, и другое и не потратить на это неделю?

И это, поняла Мира, был его способ участвовать в науке. Не решать, кто прав, — правы часто оба. А не дать двум правым съесть весь резерв, пока они это выясняют.

* * *

Ниша пустела медленно, как пустеет любая тёплая комната, из которой не хочется первым вставать. Ная утащила Каэля досматривать Кляксу — та, по её словам, «опять что-то задумала». Эна ушла первой из работающих, унося свои три ответа так осторожно, будто их можно было расплескать. Севра двинулась следом — чтобы, как подозревала Мира, до утра не дать этим трём ответам затвердеть в один. Ивен собрал за собой и за Мирой, не спрашивая, надо ли, и это тоже был он: сделать, не спросив, там, где спрашивать значило бы навязать ей выбор благодарить.

Терен задержался у остывающей поверхности.

— Завтра, если серия подтвердит расхождение, понадобится внешний контроль. Готова?

Мира не сказала «конечно». Она никогда не говорила «конечно» на вопрос про выход — это слово в её первой профессии стоило людям слишком дорого.

— Какой возврат. Какой резерв. Какой предел.

— Локальный возврат Лад держит два независимых. Резерв по среде дам с запасом вдвое. Предел назовёшь сама — не подвину без нового аргумента.

— Тогда готова.

— Я знал, что ты так скажешь. — Терен уже уходил, вытирая руки. — Поэтому и приготовил ответы заранее.

Мира ещё постояла у стены, где он готовил, — там держалось тепло, чужое, кухонное, поверх ровного тепла Лада, — и положила ладонь на поверхность рядом.

— Полная сравнительная будет через несколько часов, — сказал ей Лад, тихо, ей одной.

— И?

— Эна велела не говорить, пока сама не покажет.

— Разумно.

— И добавила: «Не вздумай испортить».

Мира засмеялась и пошла спать. Работа началась, и в этом не было ни тревоги, ни торжества — только то ровное чувство, с которым берутся за дело, которое хорошо умеешь и в котором тебе есть на кого положиться.

Глава 3. Обычные дни

Вход в новую систему — это не событие, а работа, растянутая на много дней, и почти вся она скучная.

Первые сутки Лад перестраивал наблюдательные режимы: гасил дальние, разворачивал ближние, наращивал на внешней оболочке сенсорные поля под здешний свет. Это не делалось разом. Он растил их, как растят, — медленно, слой за слоем, и половину первого дня Мира слышала в стенах низкий ровный тон, почти на пределе, с каким шёл этот рост. К вечеру тон ушёл. Она заметила его отсутствие раньше, чем поняла, что весь день его слышала.

Люди в это время занимались своим. Эна рвалась к первым сериям и злилась, что приборы ещё не откалиброваны под новую среду; Севра каждый раз напоминала ей, что серия, снятая недокалиброванным прибором, — не серия, а способ потом три дня спорить о мусоре. Ная сводила старые каталоговые данные по системе — те, что оставили группы до них, — и ворчала, что половина обозначений нечитаемы, потому что их придумывали люди, которым было лень придумывать по-человечески. Каэль обходил корабль изнутри и слушал ладонью, как всегда после долгого перехода: где ткань устала, где обмен просел, где надо подкормить. Он почти не смотрел на данные Лада при этом — он им доверял, но руке доверял больше.