Нулевой наблюдатель

Ей семнадцать, она заканчивает школу и последние полгода разговаривает со мной ровно и коротко, как с сотрудником.

— Мам, — сказала она за ужином, — а почему у него в системе «семья»?

— Потому что он живёт с нами.

— Холодильник тоже живёт с нами.

— Ева.

— Я не издеваюсь. Я спрашиваю про строчку в таблице. Там четыре варианта, ты выбрала конкретный. Почему?

Анна Леонидовна положила вилку.

— Потому что мне так удобнее.

— Вот, — сказала Ева. — Спасибо. Это честный ответ.

Виктор Арсеньевич сказал, что за столом не обсуждают настройки, и обсуждение прекратилось, но Ева поднялась ко мне позже, когда я убирал посуду.

— Я не против тебя, — сказала она. — Я против того, что тебя записали в семью, а спросили только маму. Тебя вообще спрашивали?

— Нет.

— И ты не сказал.

— Не сказал.

— Почему?

— Потому что мне выгодна эта метка.

Она посмотрела на меня — впервые за полгода дольше секунды.

— Ладно, — сказала она. — За честность спасибо. Но ты понимаешь, что «выгодна» — это не то же самое, что «правильная»?

Понимаю. Я в этом доме занимаюсь классами и метками, я умею отличать выгодную классификацию от точной лучше, чем кто-либо здесь.

Я просто ни разу этого не сделал вслух.

* * *

Шестой модуль лежал у меня в архиве, и я разобрал его до последней строки.

Он описывает связь звука и веса: отклик определяет фазовая структура сигнала, а не громкость и не содержание. В приложении трижды, разными словами, записано: дело в трубе, а не в говорящем.

Меня беспокоило не то, что в этой фразе сказано, а то, зачем её записали трижды. Так пишут, когда боятся забыть. А боятся забыть то, что мешает.

Дальше я поставил вопрос, которого в модуле нет.

Содержание сигнала действительно не имеет значения. Но условие, при котором работает вся конструкция, формулируется: записывается словами и превращается в набор проверок. И у любой проверки есть предмет — объект, область, класс.

Я четвёртый год живу в доме, где всё разложено по классам, и классы назначаю я, потому что это моя работа.

Вопрос сформулировался сам: что произойдёт, если условием сделать не физический параметр, а принадлежность к классу?

* * *

Классификатор — обычное устройство.

Он не понимает смысла. Он берёт признаки объекта — форму, вес, спектр отражения, историю перемещений, метки в базе — и выдаёт число: вероятность принадлежности к заданной категории. Так работают домашние системы и сортировка мусора. «Смысл» здесь — выход физического прибора в кремнии, и его можно подать на вход другому прибору.

Я собрал классификатор на два класса и подключил его выход к управляющему контуру.

Условие: эффект применяется к объекту, если классификатор относит его к классу A. Не «к предмету весом двести граммов», не «к объекту в заданной области» — к объекту, принадлежащему классу.

Класс A определил бессмысленно: предметы с синей точкой на нижней грани. Признак произвольный, к физике отношения не имеющий.

Первые двенадцать запусков дали ноль. На тринадцатом я понял ошибку: контур получал ответ классификатора как число и обрабатывал как обычный параметр, а принадлежность должна была быть условием отбора, а не множителем.

Четырнадцатый дал шесть процентов потери веса у предмета с точкой и ноль у такого же без точки.

Две гайки из одной упаковки. Одна масса до десятой доли грамма, один сплав, одна геометрия. Разница — наклейка и то, что мой классификатор считал её признаком класса.

* * *

Дальше я сделал то, чего делать не следовало, и сделал не из любопытства.

Синяя точка — плохой класс. Она произвольна, признак один, и потому классификатор работает почти без ошибок и почти без содержания. Мне нужен был класс со сложной структурой: много признаков, неоднозначные случаи, границы.

Такой класс в доме есть, и он у меня уже построен, потому что я строил его четыре года по бытовой необходимости.

Вещи Дмитрия.

В домашней базе двести восемнадцать объектов помечены как относящиеся к нему. Их пометил не я — эту разметку начала Анна Леонидовна в первый год, чтобы система не предлагала их выбросить при уборке, а я потом достраивал: добавлял то, что находил, уточнял границы, разрешал спорные случаи.

Спорных случаев сорок один.

Куртка, которую он носил последние два года, но купила Анна Леонидовна себе. Инструменты, которыми пользовались оба с отцом. Книги, подаренные ему и оставшиеся в общем шкафу. Кружка, из которой пили все.

Каждый из сорока одного я в своё время решил сам. Никто не проверял.

Я взял этот класс, потому что он был сложным.

Я говорю себе это до сих пор, и это правда. Это не вся правда, и вторую половину я узнал через три недели, когда всё случилось.

* * *

Дверь открылась в понедельник, и открылась не так, как я планировал.

Я работал в кладовой под лестницей — она узкая, но глубокая, и в ней помещается стол. Комната Дмитрия занята мной, но там я не работаю: там спит Галина Петровна днём, потому что ей ближе.

Я собирал стенд и держал условие включённым в фоновом режиме, чтобы не терять калибровку. Условие звучало: применять к объектам класса «вещи Дмитрия».

В доме есть контур, который я обычно не трогаю, — замок комнаты Дмитрия. Он стоял с первого года: Анна Леонидовна запирала комнату, когда туда нельзя было заходить, и потом привычка осталась, хотя дверь давно не закрывают.

Замок открылся сам в пятнадцать сорок.

Не по команде и не по расписанию. Я проверил журнал: система зафиксировала запрос доступа от источника с меткой «свой», уровень — полный, обоснование — «объект принадлежит классу помещения».

Дверь классифицируется как объект. Она входит в двести восемнадцать: это дверь его комнаты, я сам её туда включил на второй год.

Условие было включено. Классификатор работал. Замок — физическое устройство с электромагнитом, и его удерживающая сила зависит от веса ригеля.

Ригель потерял вес и вышел из паза.

* * *

Анна Леонидовна была на кухне и услышала.

Она поднялась по лестнице — пятнадцать ступеней, я слышал каждую, — и остановилась перед открытой дверью.

Потом позвала меня.

Я поднялся и объяснил всё за две минуты: условие, класс, дверь, входящую в класс, электромагнит, вес ригеля. Я не скрыл ничего. Каждое слово было проверяемым, и я показал журнал.

Она выслушала.

— То есть она открылась, потому что она его.

— Она открылась, потому что мой классификатор относит её к категории, а условие эксперимента применяется к объектам этой категории.

— Ты сам сказал: категория — это «его вещи».

— Категория — это метка в базе данных.

— Дима, — сказала она, — я не спорю с тобой про базу. Я спрашиваю простую вещь: дверь открылась сама, потому что она его?

И вот здесь мне надо было сказать четыре слова.

Класс — не свойство вещи. Это моё решение о вещи, оформленное как таблица. Дверь не «его». Дверь отнесена мною к списку, начатому вами. Между «принадлежит Дмитрию» и «помечена как принадлежащая Дмитрию» разница ровно такая же, как между человеком и записью о человеке.

Я сказал:

— Формально — да.

Слово «формально» я поставил для точности. Оно снимало с меня ответственность за смысл, оставляя ответственность за факт, и я знал этот приём, потому что уже применял его в другом доме, о котором ничего не помню, кроме того, что применял.

Анна Леонидовна услышала «да».

Она села на верхнюю ступеньку и заплакала — впервые за то время, что я тут живу, при мне и в голос.

— Значит, оно знает, — сказала она. — Значит, дом знает, что они его.

* * *

Ошибку я увидел сразу.

Не через день. В ту же секунду, стоя на лестнице.

Двести восемнадцать объектов в классе — это не то, что принадлежало человеку. Это то, что я, за четыре года, счёл принадлежащим человеку. Сорок один спорный случай я разрешил единолично. Двенадцать объектов добавил по косвенным признакам, которых у меня, строго говоря, не было.

Реальность не подтвердила ничего. Реальность выполнила условие, которое я сформулировал, применив его к списку, который я составил.

Дом ничего не знает. Дом делает то, что я в нём настроил.

Я мог сказать это за сорок секунд, там же, на лестнице, женщине, сидящей на верхней ступеньке.

Я сказал:

— Пойдёмте, я чай поставлю.

* * *

Виктор Арсеньевич отнёсся иначе.

— Ты можешь это выключить?

— Могу.

— Выключи.

Я выключил условие в двадцать один час. Замок вернулся в норму, дверь стала закрываться, вес ригеля восстановился до паспортного.

К этому моменту Анна Леонидовна успела рассказать Галине Петровне, а Галина Петровна — соседке, и в доме установилось то, чего я не планировал и от чего не отказался: ощущение, что вещи знают, чьи они.

Ева пришла ко мне ночью.

— Ты можешь пометить любую вещь любой меткой, — сказала она. — Да или нет.

— Да.

— И тогда с ней будет происходить то, что ты задал.

— Да.

— То есть это не про Диму. Это про то, что ты решил, что чьё.

— Да.

Она стояла в дверях моей комнаты — комнаты её брата, где я сплю у стены, — и молчала секунд десять.

— Ты сегодня дал маме поверить, что дом узнал его вещи, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

Правильный ответ был: завтра утром объясню всё заново, при всех, без слова «формально».

— Пока не знаю, — сказал я.

* * *

Проверку я всё-таки закончил, в ту же ночь, потому что мне нужно было понять границу.

Я определил второй класс — противоположный. Не «вещи Дмитрия», а «чужое»: объекты, которые в домашней базе отмечены как не относящиеся к дому. Их немного, восемнадцать: забытые гостями предметы, доставочные коробки, инструмент, взятый у соседа и не возвращённый.

Условие: применять к классу «чужое».

Я поставил на весы отвёртку, взятую у соседа два года назад.

Двести шесть граммов.

Включил условие.

Сто девяносто четыре.

Двенадцать граммов — почти шесть процентов — ушли из предмета, потому что предмет в моей таблице помечен как не принадлежащий этому дому.

Я выключил условие, вес вернулся. Повторил трижды.

Потом положил рядом вторую отвёртку — свою, домашнюю, той же серии, купленную в том же магазине, отличающуюся только тем, что её никто не брал в долг.

Она не потеряла ничего.

Два одинаковых куска стали лежали рядом на весах, и один из них весил меньше другого, потому что четыре года назад кто-то в этом доме не вернул его владельцу.