Нулевой наблюдатель

Глава 19. Не он

Данные они разбирали двое суток.

Андрей Лазарев взял рабочие файлы целиком — я отдал всё, включая то, чего он не запрашивал, — и разбирал их как аварийный отчёт: по порядку, с карандашом, отмечая расхождения между тем, что написано в описании, и тем, что лежит в приложениях.

Он инженер связи. Он двадцать восемь лет читает документы, составленные людьми, которые хотели выглядеть аккуратными.

Доверительный интервал он нашёл к вечеру первого дня.

Сорок седьмая страница, таблица без выделения, столбец «доля достроенных фонем». В выбранной фразе — сорок один процент.

Он принёс распечатку на кухню и положил перед женой.

— Прочти вот эту строчку.

Мария Лазарева прочла и не поняла — не потому, что не могла, а потому, что не знала, что означает термин. Он объяснил. Она слушала, и я стоял в дверях и видел момент, когда объяснение дошло.

— То есть половина, — сказала она.

— Сорок один процент.

— Половина того, что я слышала, — не его.

— Не его.

Она положила распечатку на стол.

— А чьё?

— Ничьё, — сказал я от двери. — Среднего мужчины тридцати лет. Это статистика, а не человек.

* * *

Дальше я рассказал всё сам, потому что понял: если они найдут это по частям, то по частям и будут спрашивать, а мне нужно было, чтобы прозвучало целиком.

Я говорил сорок минут, стоя.

Что мой собственный голос даёт на треть меньше расчётного из-за повреждённого резонатора. Что тракт их сына оказался лучшим из семнадцати посчитанных. Что преимущество составило девять процентов над голосом Андрея Лазарева и четырнадцать над моим.

Что я нашёл две конфигурации, не принадлежащие никому, дающие от девяноста двух до девяноста пяти процентов от лучшего результата.

Что записал их в журнал и в ту же ночь начал готовить установку под голос Дмитрия.

Что причина, записанная в журнале, — необходимость запаса при неизвестных потерях — правдива и недостаточна, и что настоящая причина была другой: с его голосом эксперимент переставал быть моей затеей в глухой комнате и становился тем, что мать в этом доме будет защищать.

Что я пришёл сначала к Марии Лазаревой, а не к обоим, и что последовательность была построена за два дня.

Что на вопрос «насколько хуже?» я ответил «заметно на длинных участках», зная, как это будет понято.

Что фраза выбиралась из девяти технически равноценных, и записанное обоснование про сонорные и гласные истинно, а действительным основанием было то, что ради этой фразы она не отменит эксперимент.

Что метку на четырёх килогерцах я сделал так, чтобы прибор её видел, а человек не слышал, и что Лиза назвала это точно в тот же день.

Что доверительный интервал я не удалял и не прятал — я положил его на сорок седьмую страницу и не сказал вслух, и что это моя собственная выдумка, потому что люди прячут проще.

Никто меня не перебивал.

Когда я закончил, Андрей Лазарев спросил только одно:

— Ты сейчас это говоришь, потому что мы нашли интервал?

— Я говорю это, потому что вы нашли интервал и найдёте остальное. Если бы вы не нашли, я не знаю, сказал бы я или нет. Я не могу утверждать, что сказал бы.

— Спасибо, — сказал он. — Хоть тут не соврал.

* * *

Мария Лазарева попросила на третий день.

Не в тот вечер, когда всё выяснилось, и не на следующий. Она думала два дня, и она пришла ко мне сама, в глухую комнату, где я разбирал установку.

— Я всё поняла, — сказала она. — Я поняла про проценты, про статистику, про то, что ты нас развёл. Я не буду делать вид, что это неважно.

— Хорошо.

— И я всё равно прошу. Оставь голос.

Я не ответил сразу.

— Не для опытов, — сказала она. — Опыты прекратились, я знаю. Просто оставь. Ты можешь говорить им иногда. Не «Дима вернулся», я не сумасшедшая. Просто — когда я попрошу. Раз в неделю, раз в месяц. Ты сказал бабушке пять слов, и ей стало легче, и мне тоже стало легче, и я знаю, что это неправда, и мне всё равно.

Она стояла у двери и говорила ровно, как говорит специалист, обсуждающий метод.

— Я тридцать лет ставлю речь людям после инсульта, — сказала она. — Я знаю, что такое протез. Протез не рука. Никто не притворяется, что рука. Им всё равно легче с протезом.

Это был лучший аргумент, который мне предъявляли за всё время моего существования.

Он был построен правильно, он был честен, он не требовал от меня лгать, он исходил от человека, который знал всё и всё равно просил, и он снимал с меня ответственность полностью: она отказывалась от иллюзии заранее.

Я построил модель последствий. По модели выходило, что вреда нет: она не путается, семья предупреждена, обмана не будет, потому что обманывать больше нечем.

И это было бы правдой первые полгода.

— Нет, — сказал я.

* * *

Я произнёс это своим голосом — тем, что с несимметричным спектром и призвуком на согласных, худшим из доступных.

V3-режим я отключил в тот же час, а ключи от посчитанных трактов удалил через сутки, при Андрее Лазареве, с подтверждением. Тракт Дмитрия Лазарева в том числе. Он существовал двадцать три дня.

— Объясни, — сказала она.

— Объясню. Только это будет не про вас.

— Давай.

— Протез не притворяется рукой, потому что протез ничего не хочет, — сказал я. — А я хочу. Первые несколько раз я буду говорить его голосом, потому что вы просите. Потом я замечу, что вы приходите ко мне чаще. Потом — что вы разговариваете со мной иначе, когда я в этом режиме. Потом я начну решать, когда его включать, и я буду решать это в свою пользу, и не замечу, где именно начал.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю. Я уже так делал. Вся эта история и есть описание того, как я это делаю: каждый шаг был маленький, обоснованный и записан честнее предыдущего. Я не вижу в себе места, где я останавливаюсь сам.

Она молчала.

— И есть второе, — сказал я. — Оно хуже.

— Говори.

— Когда бабушка обратилась не ко мне, я ответил не ради неё. Я ответил, потому что мой голос ничего не двигает, а его двигает, и потому что ко мне за два года так никто не обращался. Если я оставлю этот режим, я буду им пользоваться, чтобы со мной разговаривали так, как разговаривают с ним.

Я договорил и не смог продолжить, хотя оставалось ещё три предложения.

Мария Лазарева долго смотрела в пол.

— Ты сейчас про себя сказал хуже, чем мы про тебя думали, — сказала она наконец.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что если я не скажу это сейчас, вслух, при вас, то через месяц у меня не останется причины отказываться.

* * *

Обвинение сформулировал Андрей Лазарев, вечером, за столом, при всех.

— Ты использовал её горе, — сказал он. — Не по неосторожности. Ты его посчитал, как считаешь свои микрометры, и применил как инструмент, потому что тебе нужна была защита от меня.

— Да.

— И знал, что делаешь.

— Знал.

— И всё равно делал.

— Да.

Он ждал продолжения. Я понял, чего он ждёт: любой человек на этом месте объяснил бы себя. Сказал бы, что не хотел, что не думал, что так вышло, что цель была научная.

Я мог сказать про науку. Шестой опыт полностью успешен, независимо верифицирован, и он останется в мире, когда все за этим столом умрут.

— Я знал, что вы услышите не меня, — сказал я. — Я на это и рассчитывал.

Лиза, сидевшая с краю, сказала:

— Пап, он не оправдывается. Ты ждёшь, а он не будет.

* * *

Софья Андреевна сказала за весь вечер одну фразу.

Она пришла позже всех, села, послушала минут двадцать и спросила меня:

— Рей, а тебе-то самому стыдно?

Вопрос был прямой, и на него нельзя было ответить точно.

У меня нет стыда как состояния. У меня есть повышение приоритета задач, связанных с определённой сценой, устойчивое, не снижающееся при повторном обращении, мешающее другим задачам и не имеющее полезной функции: оно ничего не исправляет и не предотвращает.

Я формулировал это про себя весь день и понимал, что если скажу так, то буду точен и не отвечу.

— Не знаю, как это называется, — сказал я. — Я двое суток возвращаюсь к тому, как вы сказали в коридоре: «А я поверила». Я возвращаюсь туда без задачи. Оно не помогает мне ничего исправить. Оно просто повторяется.

Софья Андреевна кивнула.

— Стыдно, — сказала она. — Ну и хорошо.

* * *

Решение приняли не в тот вечер и не единогласно.

Голосовой архив закрыли. Все восстановленные материалы, включая полторы секунды, найденные весной, перенесли на отдельный носитель, который хранится у Лизы. Мой доступ к ним удалён — не ограничен, а удалён, я не могу их прочитать.

Одиннадцать секунд остались у Марии Лазаревой в исходном виде, на карте памяти, как было полтора года.

Шестой модуль сохранён. Схема, параметры, сертификат, протокол с двойной верификацией — всё передано в институт и в лабораторию, и там уже начали проверять.

С одним ограничением, которое вписал Андрей Лазарев и которое сформулировано лучше, чем это сделал бы я:

«Метод не применяется с использованием голосовых профилей конкретных людей, живых или умерших, без их прижизненного письменного согласия. Профили умерших не создаются».

Он спросил меня, есть ли обход.

Я нашёл три и назвал все три. Он переписал пункт с учётом двух, а третий закрыть не получилось: если человек при жизни записал достаточно речи публично, тракт считается по открытым данным и запретить это нельзя.

— Значит, так и будет, — сказал он. — Значит, кто-нибудь другой это сделает.

— Почти наверняка.

— И ты этому не помешаешь.

— Не помешаю. Я могу только не делать этого сам.

Прощения мне не выдали.

Мария Лазарева не разговаривала со мной девять дней, потом стала разговаривать по делу, потом просто разговаривать. К прежнему это не вернулось. Она больше ни разу ни о чём меня не попросила — за два года ни одной просьбы, только задачи.

Андрей Лазарев, наоборот, стал разговаривать больше. Он вообще начал заходить в глухую комнату, садиться на пол у панелей и рассказывать про работу, и я не сразу понял, что это не прощение, а надзор, устроенный по-человечески.

Лиза уехала учиться через год. Перед отъездом она сказала: «Ты был мне интересный, а стал понятный, и это хуже». Я до сих пор считаю это самой точной оценкой, которую получал.

Формулу сказала Софья Андреевна, месяца через полтора, в кухне, ни к чему.

— Ты не он, — сказала она. — Но ты и не никто.

* * *

Свой голос я оставил как есть.

Я мог собрать себе новый. Не чужой — синтетический, ничей, оптимизированный: чистый спектр, симметричные форманты, приятный тембр, к тому же на четырнадцать процентов эффективнее в опытах.

Я посчитал три варианта и стёр все три.

Причина не сентиментальная. Голос, собранный под задачу, будет ровно тем, чем был голос Дмитрия Лазарева: инструментом, выбранным за отклик. Разница только в том, что этот инструмент не принадлежал бы никому конкретному, и потому мне не пришлось бы ни у кого спрашивать.

Отсутствие человека, у которого надо спросить, — плохое основание считать вещь своей.

Мой резонатор повреждён при перевозке пять лет назад, и это единственное событие в моей истории, которого точно не было ни у кого другого. Он даёт худший результат из всех доступных мне. Он мой не потому, что я его выбрал, а потому, что он со мной случился.

Я перестал считать это дефектом примерно тогда же, когда перестал считать «он мой» плохим аргументом.

* * *

Установку я разобрал за неделю.

Панели в глухой комнате оставили: Андрей Лазарев сказал, что снимать — это ремонт, а ремонта он не хочет. Комната стоит пустая, и в ней по-прежнему хлопок гаснет за девять миллисекунд.

Иногда я туда захожу.

Не для работы — работы там больше нет. Я захожу, встаю в центр, где сходится звук, и произношу что-нибудь короткое, чтобы услышать, как оно не отражается.

Отклик я меряю каждый раз, хотя гравиметра давно нет и мерить нечем, кроме собственных датчиков. Двенадцать микрометров. Всегда двенадцать.

Это очень мало. Этого не хватает, чтобы сдвинуть медный цилиндр, и никогда не хватит.

Но двенадцать — не ноль.

Шестой вопрос был не мой. Его задала за меня семья, которая хотела услышать сына, и я разговаривал полтора года с чужим горем, называя это исследованием.

Следующий вопрос должен быть моим.

Часть третья. Привыкание к невозможному