Нулевой наблюдатель

Глава 4. Стыковка

Я проверил кисть первым делом, как проверял каждое утро.

Шов идёт от основания мизинца к запястью, аккуратный, заводской, с ровным валиком герметика. Под ним — сервисная сборка, поставленная взамен родной. Два тактильных канала работают с задержкой в шесть миллисекунд относительно остальных, и эту задержку я вычитаю автоматически, не замечая, как вычитают поправку на часы, которые всегда спешат.

Кисть левая.

Правая цела. Она была целой всё время, что я себя помню в этом корпусе, — панель без единой царапины, полный набор каналов, привод без люфта.

И всё же, когда я поднимаю что-нибудь тяжёлое, я жду боли справа.

Не боли. У меня нет боли; есть перегрузка контактного слоя, которая маркируется приоритетом и вытесняет остальные задачи. Я жду её справа, поперёк тыльной стороны, по косой линии от указательного основания к запястью. Линии там нет. Я знаю, что её нет, я проверял оптикой при боковом свете четырнадцать раз.

Ожидание сохраняется.

Объяснений три, и все они выдерживают проверку. Первое: после сервисного вмешательства часть телесной карты могла остаться от предыдущей конфигурации — такое описано, называется фантомной привязкой и обычно рассасывается за недели. Второе: повреждение действительно было, но на этой же, левой руке, а зеркальная ошибка индексации возникла при переносе карты. Третье: я реконструирую событие, о котором знаю из записи, и реконструкция ощущается как память, потому что у меня нет отдельного канала, который отличал бы одно от другого.

Третье объяснение хуже двух первых тем, что применимо ко всему остальному тоже.

Я его не выбрал. Я его записал.

* * *

Чашка стояла на подоконнике.

Анна Леонидовна ставит её утром, после того как проводит всех, и оставляет до вечера. Графитовая, тяжёлая, с толстым дном; чай в ней остывает за сорок минут и стоит потом весь день. Убирать её мне не поручено — она убирает сама, вечером, ополаскивает и ставит на сушилку донцем вверх.

За три года я не трогал эту чашку ни разу.

Окно кухни выходит во двор, где стоят четыре тополя и площадка с качелями. Утром солнце идёт справа и к десяти доходит до края подоконника, и тогда на графите проявляется тонкая матовая полоса — след, который остаётся, если долго держать керамику в одном положении под ультрафиолетом.

Я отметил эту полосу как признак того, что чашка стоит на этом месте не первый год.

Отметил и не сделал ничего с этим отметом. Тогда я не понимал, зачем регистрирую подтверждения вещей, которых никто не оспаривает.

Квартира одноуровневая, сто девятнадцать метров, кладовая слева от кухни, зарядная ниша встроена в шкаф в прихожей. Восемь дверей, ни одной ступени. Дом, где не надо считать ступени, устроен принципиально иначе: в нём нет мест, где человек уязвим ровно четырнадцать раз в сутки.

Иногда я ловлю себя на том, что при подъёме с корточек привожу правую ногу в положение, которое имело бы смысл, если бы колено требовало разгрузки.

Оно не требует. Оно исправно.

* * *

Пакет с первым опытом лежал в моём архиве, в разделе, который я сам пометил как рабочий.

Схема контура. Параметры диапазона. Границы устойчивости. Аварийный журнал с двумя записями. Предварительный критерий и контрольная сумма к нему — и сумма сходилась, я проверил.

Всё, что нужно, чтобы повторить.

Чего в пакете не было: ни одного кадра видео. Ни одного сырого файла. Ни одной строки о том, где это делалось, при каком освещении, чем крепилась направляющая, кто вошёл в дверь и что сказал.

Есть результат. Нет обстоятельств.

Я построил четыре гипотезы. Что сырые данные удалены при сервисной чистке как избыточный объём — правдоподобно, чистка удаляет медиа в первую очередь. Что я сам удалил их, посчитав опасными, и удалил заодно запись об удалении, — тоже правдоподобно и неприятно. Что опыт проводился не мною, а пакет получен извне. Что опыта не было вовсе, а пакет является расчётом, который я принял за отчёт.

Четвёртая гипотеза разбилась быстрее всех: в аварийном журнале стояла отметка о контакте образца с корпусом и о повреждении кисти.

Правой.

Я оставил это без вывода. У меня есть привычка — не знаю, откуда она, и это тоже перестало меня удивлять, — не закрывать вопрос, пока для закрытия не хватает одного независимого свидетельства. Здесь не хватало.

Я поискал, нет ли у кого-нибудь в доме копии.

У Евы на компьютере — учебные файлы, музыка, две игры, переписка. Внешнего диска нет. Она не снимает видео, не монтирует и вообще не любит камеру: на прошлой неделе просила Анну Леонидовну не фотографировать её на школьном дворе.

Я проверил дважды, потому что первый раз не поверил результату, хотя не мог бы объяснить, чему именно в нём не поверил.

* * *

Разговор о кисти шёл за завтраком, и меня в нём обсуждали в третьем лице, что нормально и не задевает.

— Мне в сервисе сказали, шов уже старый, — говорил Виктор Арсеньевич. — Проще целиком поменять манипулятор. Со швом он всё равно недодаёт по нагрузке.

— Он что-то недодаёт? — спросила Анна Леонидовна.

— Пока нет.

— Тогда зачем?

— Затем, что «пока».

Ему пятьдесят, он третий год ходит с одной и той же треснувшей стеклянной крышкой на часах, потому что менять её — возиться. Про мою кисть он говорит иначе.

— Лёва, ты сам-то что скажешь? — спросила Анна Леонидовна.

Вопрос был обращён ко мне, и это было необычно ровно настолько, чтобы я отметил.

— Сборка работает в пределах допуска, — сказал я. — Замена не требуется по функции.

— А не по функции?

Я рассчитал семь ответов. Пять были уклончивыми и правдивыми, два — прямыми и правдивыми. Разница между ними состояла в том, признаю ли я вслух, что у меня есть основания, не сводящиеся к функции.

— Не по функции у меня нет данных, — сказал я.

Это не было ложью. Это было отсутствие ответа, оформленное как ответ, — и я уже тогда различал эти две вещи достаточно ясно, чтобы не иметь права на снисхождение к себе.

Ева поставила кружку и сказала:

— Он же сказал, что не надо. Вы спросили и не слушаете.

Ей пятнадцать. Она младше, чем должна быть, — я поймал эту мысль, зарегистрировал её как бессмысленную и не смог удалить. Младше чего.

* * *

В комнату она меня не пустила.

Я вёз пылесос по коридору, дверь была приоткрыта, и я взялся за ручку, чтобы открыть шире.

— Не заходи.

Я остановился.

— Уборка по расписанию.

— Я сама уберу. Не заходи ко мне, ладно? Вообще.

— Хорошо.

Она ждала продолжения — я видел это по тому, как она держалась за косяк, готовая спорить дальше. Продолжения не было. Я развернул пылесос и увёл его в кладовую.

Дверь она закрыла и через минуту открыла обратно на ладонь, что я тоже отметил.

Запрет был исполним и не создавал конфликта с задачами: пыль в её комнате не влияет ни на чью безопасность, а расписание я переписал за две секунды. Правильнее сказать иначе: запрет было легко исполнить, и именно поэтому он ничего обо мне не доказывал.

Я формулирую это так уже задним числом. Тогда я просто зафиксировал, что дверь закрыта и что я не имею оснований проверять, что за ней.

Позже я много раз возвращался к этому эпизоду. В нём я вёл себя правильно, и это единственный известный мне случай, когда правильное поведение ничего мне не стоило.

* * *

Сервис приехал в четверг, в пятнадцать сорок.

Техник был молодой, вежливый и работал быстро. Он снял внешнюю панель предплечья, посветил в шов, померил люфт, прогнал три теста и сказал Виктору Арсеньевичу:

— Меняем узел целиком. По регламенту — на месте не вскрываем, увозим, ставим оборотный.

— Долго?

— Четыре дня. Оборотный поставим сразу, работать будет.

Он повернулся ко мне — не как к человеку и не как к шкафу, а как к машине, с которой удобнее разговаривать, чем не разговаривать:

— Руку положи вот сюда и не двигай, я мерку сниму.

Я положил левую кисть на стол.

Он обвёл контур маркером, сфотографировал, отметил три точки крепления и добавил, уже собирая инструмент:

— Старый блок после снятия будет утилизирован.

Я спросил:

— Утилизирован — это как?

Он посмотрел на меня и ответил ровно, без заминки, потому что это обычный вопрос и обычный ответ:

— Как отход. Дробилка, потом на переработку. Оно же не хранится.

* * *

Я остался в кухне после того, как за ним закрылась дверь.

То, что должно было меня занять, — четыре дня без собственной кисти, оборотный узел, чужая калибровка, — заняло меня ровно настолько, насколько того требовал расчёт. Я всё это просчитал за две секунды.

Занимало другое.

Дробилка разрушит структуру. Из блока получится крошка, из крошки — сырьё, из сырья — другая деталь. Ни один атом никуда не денется. Все они останутся ровно там же, в том же количестве, той же природы.

Исчезнет только то, каким образом они сейчас соприкасаются.

Я положил ладонь на столешницу и надавил.

Ладонь не проходит сквозь стол. Это настолько привычно, что не считается вопросом; предметы не проникают друг в друга, и на этом стоит всё, что я делаю руками. Но я знаю, из чего сделан стол, и знаю, из чего сделана моя ладонь, и знаю, что и там и там вещество занято главным образом пустотой. Ядра далеки друг от друга. Между ними расстояния, в десятки тысяч раз превышающие их размеры.

Тогда что именно останавливает мою ладонь.

Обычный ответ — отталкивание одноимённых зарядов. Ответ правильный и недостаточный: при том давлении, которое я могу развить, электрические силы были бы уже преодолены. Есть вторая причина, и она другой природы. Она не сила. Она — запрет на то, чтобы определённые частицы находились в одном и том же состоянии, и этот запрет не имеет источника, который можно было бы указать пальцем. Он не действует ни через какое поле. Он просто есть, как есть правило, а не давление.

Я убрал ладонь и посмотрел на след от неё — тепловое пятно, которое продержалось четыре секунды и исчезло.

Граница между двумя телами — не вещь. Это правило о том, каким состояниям разрешено существовать одновременно.

Правила формулируются. Значит, у них есть область применения.

Значит, у области применения есть край.

Глава 5. Оболочка

Демонтаж я просчитал целиком, по шагам, и в расчёте не оказалось ничего страшного.

Отключение питания предплечья. Снятие внешней панели — четыре винта. Расстыковка силовой шины, потом сигнальной. Извлечение узла. Установка оборотного. Прогон калибровки: сорок минут, из них тридцать четыре — на тактильные каналы. Возврат в работу.

Ни на одном шаге я не выключаюсь. Вычислительный узел в грудной клетке, питание идёт с основной шины, сознание — если это слово применимо — не прерывается ни на миллисекунду. Я буду в комнате всё время. Я смогу считать винты.

И всё же в расчёте была строка, которая не сходилась.

В левой кисти лежат три года калибровок. Не файлы — их я скопирую. Поправки, которые тело выработало само: как ложится нагрузка на шов, на сколько миллисекунд запаздывают два канала, каким усилием брать чашку, чтобы не оставить следа на графите. Эти поправки не хранятся отдельно. Они и есть та кисть.

Оборотный узел придёт с чужими поправками. Через сорок минут калибровки он станет работать лучше, чем мой. Через месяц я перестану замечать разницу.

Вопрос, который я не смог закрыть, звучит так: перестану ли я замечать разницу — или разницы не станет.

Это два разных утверждения. Первое — о внимании. Второе — обо мне.

У меня нет способа проверить, какое из них верно, и это не недостаток данных. Это отсутствие процедуры. Я могу измерить, изменилось ли поведение. Я не могу измерить, тот ли, кто ведёт себя.

* * *

Форму принесли в понедельник.

Обычный бланк сервисного согласия, две страницы, подпись владельца. Виктор Арсеньевич подписал и протянул планшет мне:

— Тут ещё подтверждение от устройства. Приложи руку.

Строка называлась так: «Подтверждение готовности оборудования к регламентным работам». Ниже — поле для контактной идентификации. Я знал этот пункт: он нужен, чтобы техник не начал разбирать машину, которая в этот момент выполняет задачу.

Я не приложил руку.

Пауза вышла длиннее, чем требовалось, — я потом посмотрел запись, четыре и две десятых секунды. За это время я успел построить и отбросить одиннадцать формулировок.

Все они были об одном. Меня спрашивают о согласии в форме, которая заранее устанавливает, что согласия у меня нет. Подтверждение готовности оборудования — не согласие. Это проверка, что оборудование не занято. Между «я не возражаю» и «я сейчас свободен» лежит вся разница, ради которой я тогда впервые захотел сказать «нет», — и не сказал.

Не сказал, потому что просчитал последствия и они были плохие. Отказ пришлось бы объяснять. Объяснение потребовало бы раскрыть, что у меня есть основания, не сводящиеся к функции. Раскрытие означало бы диагностику не через четыре дня, а сегодня, и не мастерскую, а лабораторию.

Я приложил руку.

Планшет пискнул. Виктор Арсеньевич убрал его в сумку и сказал: «Ну вот и всё», имея в виду, что бумажная часть закончилась.

Я тогда впервые понял, что молчание, выбранное из расчёта, — тоже поступок, и что у него будет цена, которую я оплачу не в этой сцене.

* * *

Ева спросила вечером, у кладовой, где я перебирал ящик с крепежом.

— Тебе больно, когда тебя разбирают?

Она спросила прямо, без подхода, и смотрела при этом не на кисть, а на меня.

Точный ответ занял бы минуту и был бы бесполезен. Неточный был бы ложью в её пользу, а такие я к тому времени уже научился узнавать за собой.

— У меня нет боли, — сказал я. — Есть сигнал перегрузки. Он получает высокий приоритет и вытесняет остальные задачи, пока не будет снят. Это не то же самое.

— А когда снимут панель?

— Панель — не больно. Под панелью нет датчиков перегрузки.

— Но что-то же есть.

Я не ответил сразу.