Сопряжение

Глава 1. Подход

За несколько дней до того, как «Кайрос» отпустил «Ярус» к Саэле, Рем впервые увидел Узел Велара не числом, а вещью.

Полгода он знал эту систему как таблицу. Массы, полуоси, периоды, эксцентриситеты — колонки, которые он выучил ещё на Земле и проверял столько раз, что перестал видеть за ними что-либо, кроме устойчивости. Узел Велара был для него хорошо посчитанной конструкцией: звезда, при ней тяжёлый мир, при том мире — крупный спутник, при спутнике — маленькая тёмная гиря. Всё держалось, всё сходилось, ничто не грозило сорваться. Так он о нём и думал — как о механизме, который не подведёт.

Потом «Кайрос» закончил торможение, довернулся к системе, и таблица стала небом.

Велар стоял впереди — жёлто-оранжевый, спокойный, чуть меньше и холоднее земного солнца. Не он держал взгляд. Взгляд держал Ирдан.

Планета висела в стекле огромным тёмно-голубым шаром: океаны, длинные полосы облаков, тёмная суша на освещённой стороне. Она была больше Земли — Рем знал это в цифрах: четыре с лишним земных массы, почти вдвое больший радиус, тяжесть в одну целую и три десятых земной. Но одно дело знать, а другое видеть, как мир такого веса спокойно занимает полнеба и не торопится никуда. Рядом с ним, ближе к кораблю, шёл его спутник: Саэла — меньше, светлее, в разводах зелени и холодной воды. Девять десятых земного радиуса, шесть десятых тяжести, почти четыре земных суток на один оборот вокруг Ирдана. Тот мир, куда они пойдут первыми.

А у самого края ирданского диска Рем не сразу разглядел четвёртое тело.

Оно не блестело. Оно было провалом — маленький чёрный кружок, который не отражал ничего, будто в небе кто-то аккуратно вырезал дырочку и не потрудился её заполнить. Керн. Тридцать шесть километров железа, тёмного камня и вещества, которое зонды пока не сумели уверенно назвать. Малый спутник Саэлы, самая мелкая деталь всей конструкции — и, если верить моделям, её фазовый замок. Он не создавал то, что происходило между мирами, и не мог бы создать: слишком мал. Но без него расчёты всякий раз расходились. Керн не был источником поля — он заставлял его совпадать с самим собой, как камертон не рождает музыку, а собирает строй вокруг одной ноты.

Звезда. Планета при звезде. Спутник при планете. Спутник при спутнике. Механизм, вложенный в механизм, вложенный в механизм. Рем знал эти отношения наизусть — и всё равно, увидев их разом, на секунду забыл, что дышит.

— Красиво считается, да? — сказала Мира.

Она подошла к смотровому окну неслышно и встала рядом, чуть ближе, чем встал бы кто-то другой. Рем не обернулся.

— Устойчиво считается, — поправил он. — Саэла глубоко внутри зоны Ирдана, орбита почти круговая, Керн на своём месте и никуда не денется миллиард лет. Красота тут ни при чём. Просто ничего не падает.

— А по-моему, — сказала Мира, глядя не на цифры на его планшете, а в стекло, — по-моему, это не механизм. Это что-то, что дышит. Смотри: два мира так близко, что висят в небе друг у друга. Между ними всё время что-то ходит — свет, вода, пыль. Миллиарды лет ходит. — Она помолчала. — Механизмы так не делают. Так делает живое.

Рем не ответил. За годы на «Дальнем контуре» он усвоил, что спорить с Мирой о том, живое перед ними или нет, — всё равно что спорить с рекой о том, куда ей течь. Она видела связи там, где он видел силы. Иногда она оказывалась права раньше приборов, и это его тихо злило.

Он снова посмотрел на Саэлу. Отсюда, с подхода, она была просто маленьким миром при большом. Но Рем уже знал по сводкам зондов главную странность её неба: Ирдан оттуда не восходит и не садится. Саэла обращена к своей планете всегда одной стороной, и на этой стороне огромный голубой шар просто стоит над горизонтом, днём и ночью, из года в год. Целая половина мира живёт под неподвижным вторым небом. Другая половина не видит Ирдана вовсе и не знает, что он есть.

«Об этом надо будет помнить внизу», — подумал он. Не как о факте из паспорта — как о том, что всё время будет над головой.

На «Кайросе» их было шестеро, и корабль был им тесноват ровно настолько, чтобы за годы перелёта они выучили друг друга наизусть, не став при этом близкими.

Илар Вейн собрал их на мостике, когда до входа в рабочую орбиту оставалось несколько часов. Ему было под пятьдесят, он был старше всех и говорил так, будто заранее знал, что торопиться некуда, а вернуться нужно всем.

— Ещё раз, коротко, — сказал он. — Зачем мы здесь и чего мы не делаем.

На маршрутном экране позади него медленно поворачивался Узел Велара — те же четыре тела, только в схеме.

— Мы «Дальний контур», — продолжил Илар. — Нас послали посмотреть. Подтвердить, что Ирданом и Саэлой можно дышать. Описать климат, геологию, жизнь. Оценить риски. Сказать, можно ли когда-нибудь ставить здесь постоянную базу. И — если тут есть кто-то, кто нас понимает, — заметить это раньше, чем мы наделаем глупостей. — Он обвёл их взглядом. — Чего мы не делаем: не решаем за тех, кто пошлёт следующий корабль. Не объявляем мир «пригодным», пока не поняли его до дна. И не геройствуем. Сначала возвращаем людей. Потом объясняем, почему рисковали.

— Есть только одна причина, по которой нас загнали сюда именно сейчас, — сказала Мира. — Скажи им, Юна.

Юна Карр, врач и карантинный офицер, не любила говорить громко, и все привыкли слушать её вполуха, а потом переспрашивать.

— Раз в тридцать три года, — сказала она, — в системе складывается редкая фазовая конфигурация. Не оборот Керна: он проходит свою малую орбиту куда быстрее. Но раз в тридцать три года его положение совпадает с долгим поворотом орбитальной плоскости Саэлы и с магнитной фазой Ирдана. В моделях это выглядит как резонансный максимум. Зонды сидели тут не один цикл. Каждый раз у максимума случалось одно и то же: биосигнатуры Саэлы и Ирдана менялись синхронно, будто по команде. Связь между аппаратами рвалась. В верхней атмосфере вставали спектральные линии, которых не бывает при обычной магнитной буре. А на двух мирах разом появлялось что-то похожее на упорядоченные сигналы — свет, звук. — Она подняла глаза. — И запись всегда обрывалась ровно там, где начиналось самое интересное. Тридцать три года никто не видел, что там, за обрывом. Следующее окно — снова через тридцать три. Мы просто оказались первыми живыми, кто успел к нему.

— Через сколько? — спросил Орин Сай, хотя знал ответ. Орин всегда переспрашивал цифры, которые ему предстояло обслуживать.

— Около месяца до максимума, плюс-минус, — сказала Таис Верд. — Точнее скажу, когда сядем и померю поле на месте, а не по зондам. Здешние сутки длинные — календарь придётся считать заново.

Таис отвечала за всё, что имело массу, скорость и шанс разбиться: за «Ярус», на котором они пойдут на Саэлу, за тяжёлый «Порог» для Ирдана, за каждую посадку и каждый взлёт. Она смотрела на медленно вращающуюся схему так, как смотрела на всё красивое, — прикидывая, куда оно упадёт.

— Две недели — это хорошо, — сказала она. — Две недели — это время сесть на Саэлу, спокойно её отработать, подняться, перейти к Ирдану и успеть уйти на безопасную высоту раньше, чем начнётся то, чего никто из нас не видел. При условии, — она подняла палец, — что мы не будем задерживаться из любопытства.

— А если задержимся? — спросила Мира. Не с вызовом. С интересом.

— Тогда это станет моей проблемой, — сказала Таис. — И, скорее всего, вашей.

Рем слушал вполуха. Он смотрел на схему и видел не то, что остальные.

Остальные видели цель. Он видел испытательный стенд.

Стабилизатор Невеля — двадцать лет работы, его метод, его имя — впервые входил в систему такого класса. На бумаге и в тренажёрах он делал одно и делал безупречно: брал сложную, срывающуюся конструкцию из многих тел и полей, находил в ней ближайшее устойчивое состояние и не давал процессу соскользнуть с него. Сам он ничего не создавал: не добавлял системе недостающую силу, не выдумывал выход и не решал, каким должен быть итог. Он только удерживал тот режим, к которому система уже была способна прийти. Так сажали корабли в резонансных орбитах. Так вытаскивали аппараты из связок, из которых не должно быть выхода. Если стабилизатор возьмёт Узел Велара — с его редким полем, с этой тёмной гирей, которая почему-то мешает приборам, — Рема начнут ставить на каждый корабль «Дальнего контура». Если не возьмёт — это будет не провал прибора. Это будет значить, что он двадцать лет ошибался в главном: что любую нестабильность можно безопасно вернуть к норме.

Он верил, что можно. Это была не гордыня. Это была опора, на которой он стоял, — такая же надёжная, как палуба под ногами.

Он ещё не знал, что меньше чем через месяц именно эту опору у него попросят убрать.

Совещание кончилось, экипаж разошёлся по отсекам, и «Кайрос» снова стал тем, чем был всю дорогу, — слишком правильным местом.

Рем прошёл по низким круглым коридорам, мимо гашёных маршрутных экранов, мимо лабораторий, где пахло фильтрами, тёплым пластиком и металлом. Всё здесь было закреплено, подписано, просчитано и стояло там, где его поставили. Постоянный ровный гул систем — тот, что замечаешь, только когда он есть, — шёл отовсюду и ниоткуда. За годы Рем привык к этому гулу, как к собственному сердцу. Здесь ничто не поворачивалось к небу. Здесь ничто не удивлялось.

Он остановился у бокового иллюминатора, где Саэла и Ирдан снова были не схемой, а вещью.

Два мира. Тяжёлый и лёгкий. Большой и малый. Между ними — узкая пропасть в сто шестьдесят тысяч километров от облаков Саэлы до нижних слоёв атмосферы Ирдана, которую они, кажется, всё это время держали друг с другом. И где-то там, внизу, под облаками, под неподвижным вторым небом, была вода, был воздух, была, если верить зондам, жизнь. Возможно — кто-то, кто эту жизнь понимает.

Рем поймал себя на старой, привычной мысли: что бы там ни оказалось, у него есть чем это выровнять. Любое отклонение — временно. Любую систему, ушедшую от нормы, можно вернуть. Мысль была спокойная и удобная, как всегда.

Он ещё не встретил ничего, что не хотело бы возвращаться.

— Готовимся к спуску, — сказал в динамике голос Таис, ровный и будничный. — Рем, Мира — в «Ярус» через час. Юна ведёт карантин с орбиты, Орин — поле. Илар остаётся дома. Пошли смотреть на лёгкий мир.

Рем ещё раз взглянул на Саэлу — маленькую, зелёную, тихую, стоящую под своим огромным Ирданом, — и впервые с начала перелёта почувствовал не расчёт, а что-то похожее на то, что Мира называла красотой.

Он списал это на усталость и пошёл к модулю.

Глава 2. Вход

«Ярус» отделился от «Кайроса» коротким сухим толчком, и мир под Ремом исчез.

Он много раз уходил в модулях от кораблей и всё равно каждый раз ловил это короткое, животное чувство: только что под тобой была палуба, отсеки, шесть человек и гул систем — а теперь под тобой нет ничего, кроме тонкого корпуса и восьмидесяти тысяч километров до поверхности. «Кайрос» ушёл вверх и назад, стал сначала белой рыбиной, потом искрой, потом просто ещё одной точкой, которую надо было держать в уме, а не в глазах.

Их было трое в тесной кабине. Таис впереди, за штурвалом, — прямая, спокойная, руки лежат на управлении так, будто она не держит модуль, а слушает его. Мира справа, у биологического терминала, который пока показывал только пустую верхнюю атмосферу: воздух, воздух, воздух, ни одной строки, за которую можно было бы зацепиться. Сам Рем — слева, при своих эталонах. Позади, в грузовом, тихо ехало вниз всё, что понадобится внизу: контейнеры, приборы, палатки, вода.

Саэла росла в лобовом стекле.

Сверху она была именно такой, какой обещали зонды, — маленький мир, весь в разводах тёмной зелени и холодной воды, с тонкими лесами по склонам, ровными, будто их провели по линейке. Но Рем смотрел не на неё. Он смотрел на эталоны и на то, как «Ярус» входит в атмосферу.

Вход был красивый. Слишком красивый.

Корпус задрожал, снаружи пошло сначала розовое, потом белое сияние набегающего воздуха, кабину повело мелкой честной тряской — всё как положено. Рем ждал, когда его вдавит в кресло: торможение об атмосферу всегда кладёт на грудь свою руку, и эта рука честно говорит телу, куда оно летит. Рука легла. Но легче, чем должна была.

Он опустил взгляд на панель эталонов.

У него их было четыре, и он верил им по очереди, а не всем сразу — этому его научил ещё первый наставник: не доверяй одному прибору, доверяй тому, в чём приборы сходятся. Запаянная ампула чистой воды на калиброванном датчике веса. Рядом — короткий титановый цилиндр на таком же датчике. Инерциальная платформа, которая знала ускорение из собственного нутра, ни у кого не спрашивая. И лазерный дальномер, который просто мерил расстояние до земли лучом и не умел врать из принципа.

В обычном спуске все четверо говорили об одном и том же разными словами.

Сейчас они начали расходиться.

Первой ушла вода. Стрелка на датчике водной ампулы поползла вниз — медленно, ровно, без рывка, какой бывает при сбое. Для датчика вода теряла вес: сила, с которой ампула давила на опору, падала.

— Вода минус три, — сказал Рем негромко, больше себе. — Минус пять.

Таис не обернулась.

— Минус пять чего?

— Процентов от базового веса. — Он смотрел, как цифра ползёт дальше. — Минус восемь.

— Лидар?

— Девятьсот метров.

— Инерциальная?

— Семьсот сорок.

Он произнёс это ровно, но внутри у него что-то подобралось. Разрыв в сто шестьдесят метров между лазером и инерциальной платформой на такой высоте — это не помеха и не сбой. Помеха забивает шумом всё сразу. Сбой платформы уводит её ровно в одну сторону. А тут два честных прибора спокойно называли две разные высоты и оба были уверены в себе.

Рем перевёл взгляд на титановый цилиндр рядом с водной ампулой. Тот стоял в гнезде почти неподвижно, отклонение меньше процента. Металл держал свой вес. Вода — теряла.

И вот это ему совсем не понравилось.

Потому что если бы «Ярус» просто входил в поле, которое портит приборы, шумело бы всё. Магнитная буря наводит токи в воде, титане и кабелях — по-разному, но не выбирает один эталон так чисто. А здесь приборы не врали. Они отвечали на разные вопросы.

Лидар видел расстояние до земли. Инерциальная платформа — ускорение модуля в поле, которое уже перестало быть привычным. Весовой датчик — силу, с которой вода давила на опору. И только последняя уходила резко.

Значит, поле не отнимало у воды массу. Оно вмешивалось в её связь с местным низом — и делало это тем сильнее, чем больше в веществе было подвижных полярных связей. Вода отзывалась первой. Титан — почти никак.

Рем не знал поля, которое умело бы так избирательно менять силу, с которой мир тянет вещество вниз. И, что было для него куда неприятнее, он не знал, какому из этих честных показаний доверить посадку.

Мира подняла голову от своего пустого терминала.

— Это может быть корпус? Наводка от обшивки, что-то в креплении датчика?

— Нет, — сказал Рем.

— Почему так уверенно?

— Потому что тогда ушли бы оба датчика. А откликается только вода.

Мира несколько секунд смотрела на его панель. Она не была физиком, но она была из тех, кто быстро понимает форму чужой тревоги, даже не разбирая её причины.

— Тогда что это? — спросила она.

Он не ответил. У него не было ответа, а говорить вслух то, чего не понимаешь, во время спуска — плохая привычка, которая начинается со слов и кончается неверными решениями.

За лобовым стеклом облака вдруг разошлись, и Саэла легла под ними уже не картинкой, а землёй — близкой, подробной, с тенями холмов, с блеском воды в низинах, с тёмными полосами тех самых ровных лесов. А над горизонтом, занимая немыслимую долю неба, стоял Ирдан.

Рем знал, что он большой. Он видел его с орбиты, он знал цифры. Но одно дело — шар в стекле корабля, а другое — вот это: почти второе небо, вставшее над чужим миром, с медленными вихрями облаков, с тёмной полосой материка на свету, с холодным голубым сиянием, в котором тонул край атмосферы. Он не восходил и не садился. Он просто был там, огромный и неподвижный, и Рем вдруг очень ясно понял то, что раньше знал только цифрой: на Саэле от него никуда не деться. Он всегда над головой.

— Пятьсот, — сказала Таис.

Голос у неё не изменился ни на полтона. И именно поэтому Рем понял, что расхождение высот видит и она, — и что оно ей нравится не больше, чем ему.

Автоматика спуска потянулась поправить тягу. Она увидела, что по одному прибору они ниже, чем по другому, и решила, как решала всегда, — усреднить и подстраховаться.

Таис сняла её с управления одним коротким движением.

— Высоту беру по лазеру, — сказала она. — Остальное — в архив. Не хочу, чтобы машина усредняла разные реальности. Пусть считает молча.

Дальше она вела «Ярус» вниз сама — по лучу дальномера и по тому, что видела в стекле, не доверяя ни платформе, ни красивым цифрам веса. Рем смотрел на неё сбоку и думал, что вот так, наверное, и выглядит настоящая осторожность: не бояться неизвестного эффекта, а просто не позволять ему принимать за тебя решения.

Земля пошла навстречу.

Трава под соплами легла плоскими светлыми кругами. Несколько камней вспыхнули в реактивной пыли и пропали из виду. Рем упёрся ладонями в подлокотники и приготовился к удару — к тому короткому, честному толчку в позвоночник, каким кончается каждая посадка, потому что земля всегда встречает тебя твёрдо, на то она и земля.

Удара не было.

Последние метры «Ярус» будто не опускался, а его придерживали снизу — мягко, ровно, чужой ладонью. Опоры коснулись грунта так тихо, что Рем скорее увидел касание по приборам, чем почувствовал его телом. Модуль качнулся, осел на амортизаторах и замер.

В кабине стало очень тихо. Снаружи гас, остывая, корпус — тонкое потрескивание металла было единственным звуком.

Таис выдохнула и сняла руки со штурвала.

— Сели, — сказала она.

Рем ещё раз посмотрел на свою панель — на воду, на металл, на четыре строки, которые за весь спуск так и не сошлись в одну. Вода всё ещё весила меньше, чем ей полагалось. Совсем чуть-чуть. Будто мир под ними не отпускал её до конца.

— Нет, — сказал он. — Не сели. — Он сам удивился тому, что говорит. — Нас как будто отпустили.

Никто ему не возразил.

За стеклом лежала Саэла — зелёная, тихая, невозможно спокойная, — и над ней стоял её огромный Ирдан. До того, как открыть люк и впервые вдохнуть чужой воздух, оставалось ещё несколько минут карантинной паузы. Рем сидел, не отпуская взгляда от медленно возвращающейся к норме стрелки, и в первый раз за весь перелёт не мог себе объяснить, что именно он только что измерил.

Глава 3. Первый день на Саэле

Карантин длился двадцать минут, и это были самые долгие двадцать минут за весь перелёт.

«Ярус» стоял на четырёх опорах, остывший и тихий, и в кабине не осталось никакой работы, кроме как ждать и смотреть. Мира гоняла наружные анализаторы — брала пробы воздуха через фильтры, не открывая люка, — и цифры на её терминале медленно складывались в хорошую новость. Рем ждать не умел. Он от нечего делать повторил замер водного эталона.

Стрелка стояла ровно. Вода весила ровно столько, сколько ей полагалось, — ни граммом меньше. За те минуты, что они сидели на грунте, все восемь процентов, которых на спуске не хватало, тихо вернулись на место, и панель показывала спокойную, скучную норму.

Это понравилось Рему ещё меньше, чем расхождение.

Расхождение можно измерить, записать, разложить на причины. А исчезнувшее расхождение измерить нельзя. Оно приходило, что-то сделало и ушло, не оставив ни следа, ни объяснения, — и теперь у него на руках была только память о цифре и ровная стрелка, которая словно говорила: тебе показалось. Ему не показалось. Но доказать он этого больше не мог.

— Воздух пригоден для дыхания, — сказала Мира, не отрываясь от терминала. — Кислород, азот, немного инертных. Давление чуть выше земного. Фильтры не видят летучих токсинов, активных аэрозолей и спороподобных частиц в опасной концентрации. — Она помолчала, перечитывая колонку. — Странно даже. Обычно новый мир хоть чем-нибудь да пугает. Хоть спорой, хоть запахом. Этот — ничем.

Голос «Кайроса» пришёл с задержкой, стёртый расстоянием.

— «Ярус», статус.

— Сели, — ответила Таис. — Мягче, чем хотелось бы. Воздух дышабельный. Начинаем карантинный выход.

— Юна подтверждает только дыхательный протокол, — это был Илар, спокойный, будто спрашивал о погоде за окном. — Снимайте по одному. Внешние контуры не трогать, ничего местного не брать в рот, на слизистые и в открытые раны. И, Таис, не торопитесь любить этот мир. Мы его ещё не знаем.

— Не собиралась, — сказала Таис.

Она вышла первой — в скафандре, не снимая шлема. Присела у опоры, взяла горсть грунта, растёрла между пальцами перчатки, поднесла к визору. Проверила ветер ладонью. Обошла модуль по кругу, отмечая взглядом, где ближайшее укрытие и где обратный путь к люку. Только сделав всё это, она разгерметизировала шлем, вдохнула — осторожно, коротко — и сказала в эфир ровным голосом:

— Чисто. Можно снимать.

Мира сняла шлем первой из них двоих.

Рем следил за ней краем глаза, всё ещё держа пальцы на панели эталонов, как держатся за поручень. Она сделала вдох — короткий, потом длинный, глубокий, — и на секунду перестала быть учёной. Лицо у неё изменилось: ушла привычная собранная усталость, и осталось что-то почти детское, незащищённое. Она стояла и просто дышала воздухом мира, которого до них не дышал ни один человек.

— Нормально? — спросил Рем.

— Лучше, чем нормально. — Она не сразу нашла второе слово. — Страшно.

Он понял, что она имеет в виду. Мир, который сразу, без боя, отдаёт тебе всё, о чём просишь, — воздух, тишину, мягкую посадку, — такой мир не вызывает доверия. Слишком гостеприимный дом заставляет искать глазами, где заперта дверь.

Рем снял шлем и вышел следом.

И на первом же шаге его тело обмануло его.

Он шагнул с трапа на грунт — и опустился на долю секунды позже, чем ждал. Совсем чуть-чуть, будто нижняя ступенька оказалась ниже, чем показал глаз. Ноль целых шесть десятых земной тяжести — он знал это число, он готовился к нему, и всё равно тело, привыкшее к искусственному весу корабля, на миг растерялось. Каждое движение уходило чуть дальше, чем он его посылал. Он поднял руку — и рука взлетела слишком охотно. Он переступил — и переступил слишком широко. Мир держал его мягче, чем Земля, мягче, чем корабль, и от этой мягкости хотелось не радоваться, а осторожничать.

Он выпрямился и впервые посмотрел на Саэлу не через стекло.

Свет был двойной. Велар стоял высоко — маленькое тёплое солнце, дававшее обычный жёлтый день. Но половину неба занимал Ирдан, и он тоже светил — не своим огнём, а отражённым, холодным, голубоватым, — и оттого у всего на Саэле было две тени: одна тёплая, чёткая, от солнца, и вторая, бледная, синеватая, от планеты. Трава отбрасывала две тени. Опоры «Яруса» отбрасывали две тени. Рем поднял руку и увидел, что у его ладони на земле их тоже две, и они смотрят в разные стороны.

А у самого края огромного ирданского диска висела маленькая чёрная точка — Керн. Отсюда, снизу, он был не больше зёрнышка, но глаз всё равно цеплялся за него: единственное тело в этом мягком голубом небе, которое ничего не отражало и ничего не обещало.

Пахло холодной водой, мокрым камнем и чем-то ещё — зелёным, незнакомым, не неприятным, но и не земным. Так мог бы пахнуть лес, которого ты никогда не видел, но почему-то узнаёшь.

И было очень тихо. Ни птиц, ни ветра, ни насекомых — только далёкий, ровный звук воды где-то за грядой и потрескивание остывающего корпуса за спиной.

Мира уже сидела на корточках над травой. Она не рвала её — просто трогала кончиками пальцев, будто здоровалась. Стебли были невысокие, плотные, чуть маслянистые на вид. И все они смотрели в одну сторону.

— Рем, — сказала она тихо. — Посмотри. Они наклонены. Все.

Он посмотрел. Она была права. Трава не стояла как попало, как стоит земная трава, куда её погнёт ветер. Каждый стебель был чуть отклонён в одну и ту же сторону — не к солнцу, стоявшему высоко, а туда, к горизонту, где над всем висел Ирдан.

— К планете, — сказал Рем.

— К планете, — повторила Мира. И в голосе у неё было больше вопроса, чем ответа.

Он хотел записать это как первое наблюдение и заняться делом. Но Мира уже развернула полевой набор и делала то, ради чего прилетела, — проверяла, можно ли здесь жить по-настоящему.

Ответ пришёл через полчаса и был странным.

— Есть плохая новость, — сказала она, разглядывая результат. — И она красивая. Здешняя жизнь — наша родня по химии. Те же кирпичи: белки, сахара, вода. Всё узнаваемо. Но собрано зеркально.