- -
- 100%
- +
— В смысле?
— В прямом. — Она подняла на него глаза. — Молекулы жизни бывают левые и правые, как ладони. Наша жизнь выбрала одну руку. Здешняя — другую. Всё то же самое, но отражённое. — Она обвела рукой траву, лес на склонах, воду в низине. — Это значит, что мы можем дышать их воздухом, пить их воду, если очистить, ходить по их земле. Но съесть здесь мы не сможем ничего. Ни травинки. Для нашего тела вся эта жизнь — не еда. Она просто не подойдёт к нашим замкам.
Рем оглядел мир вокруг — зелёный, живой, мягкий, изобильный — и впервые почувствовал в нём то, чего не хватало приборам, чтобы назвать словом.
Саэла выглядела как накрытый стол, к которому нельзя притронуться. Всё съедобное на вид — и ничего съедобного на самом деле. Они будут жить здесь на своих пайках с «Яруса», среди целого мира пищи, которая не для них.
— Красивая плохая новость, — согласился он.
День на Саэле почти не двигался. Рем знал и это число — местные сутки длились почти четыре земных, — но одно дело знать, а другое видеть, как солнце за долгие часы работы едва сползает по небу, а Ирдан не сдвигается вовсе. Они поставили лагерь рядом с «Ярусом»: две палатки, силовой блок, накрытые контейнеры. Всё это время над ними, не шевелясь, стоял огромный голубой шар, и Рем поймал себя на том, что то и дело поглядывает на него — не потому, что тот что-то делал, а потому, что не делать этого было невозможно. Небо, в котором висит второй мир, не отпускает взгляд.
К вечеру — если это можно было назвать вечером в мире, где свет почти не менялся, — они с Мирой сидели у края лагеря. Таис возилась с модулем, проверяя опоры; она не умела просто сидеть.
— Ты весь день трогаешь свою панель, — сказала Мира. Не в упрёк. — Что тебя грызёт?
— Вода, — сказал Рем. — На спуске она потеряла восемь процентов веса. На земле вернула. И теперь я не могу это повторить, не могу измерить, не могу доказать, что это было. — Он помолчал. — Я не люблю вещи, которые случаются один раз и не оставляют следа. Их нельзя вернуть к норме. Их даже некуда возвращать.
Мира смотрела на траву, наклонённую к Ирдану.
— А может, — сказала она, — не всё в этом мире вообще хочет к норме. Может, у него норма — вот это. — Она кивнула на двойные тени, на неподвижную планету, на стебли, повёрнутые не к солнцу. — А странное для нас — это мы.
Рем не ответил. Он смотрел, как далеко на склонах стоят те самые ровные, будто расчерченные по линейке леса, к которым им предстояло идти завтра. Отсюда было видно: деревья там тоже наклонены. Все в одну сторону. Все к огромному, тихому, никогда не заходящему Ирдану.
Мир был прекрасен, и дышал, и ждал.
И Рем никак не мог избавиться от чувства, что ждёт он не зря.
Глава 4. Лес двулистников
Идти по Саэле оказалось странным удовольствием.
Они вышли к лесу на второй местный день — втроём, оставив «Ярус» под присмотром орбиты. Груз почти не тянул: в мире, где весишь чуть больше половины прежнего, рюкзак с приборами и суточным запасом лежал на плечах как пустой. Рем поймал ритм не сразу. Первые полкилометра он то и дело переоценивал шаг — толкался слишком сильно и уходил в длинный, чуть смешной прыжок, и приземлялся дальше, чем целил. Таис косилась на него без слов, и он видел в этом взгляде инженерную прикидку: если так прыгать у обрыва, кончится плохо. Он умерил шаг. К концу первого часа тело договорилось с новым весом, и ходьба стала похожа на плавный, экономный полубег — как будто Саэла всё время слегка подхватывала его под локоть.
Мира шла первой и почти не смотрела под ноги. Она смотрела по сторонам — на низкие мясистые кустарники, на россыпи бледных цветов, закрытых с одной стороны и раскрытых с другой, на мелкую живность, которую было больше слышно, чем видно: что-то шуршало в траве, что-то тонко звенело в воздухе и умолкало, стоило подойти. Она то и дело останавливалась, приседала, трогала — не срывая, только касаясь, — и её лицо каждый раз менялось так же, как в первый день: уходила усталость, оставалось внимание почти детское.
— Ты не устаёшь на это смотреть, — сказал Рем.
— Я всю жизнь ждала мир, который нельзя объяснить с орбиты, — ответила она, не оборачиваясь. — Дай мне посмотреть.
Лес начался сразу за грядой, без опушки, без постепенного перехода от кустов к деревьям. Только что был открытый склон — и вот уже стволы, высокие, прямые, тоньше, чем позволила бы им земная тяжесть. В лёгком мире дерево может тянуться вверх, не ломаясь под собственным весом, и эти тянулись: светлые колонны уходили высоко, а кроны раскрывались наверху широко и плоско, как раскрытые ладони.
И у каждой ладони было две стороны.
Рем заметил это не сразу — заметила, конечно, Мира. Она остановилась под первым же деревом, задрала голову и долго молчала.
— Двулистник, — сказала она наконец, назвав растение по единственному, что бросалось в глаза. — Смотри на лист. Одна сторона матовая, тёмно-зелёная. Другая — почти зеркальная.
Рем присмотрелся. Она была права. Листья росли так, что одна их плоскость смотрела вверх, к маленькому тёплому Велару, а вторая, блестящая, отражающая, — вбок и вниз, туда, где сквозь стволы, над дальним склоном, стоял огромный голубой Ирдан. Верхняя сторона ловила солнце. Нижняя ловила планету.
Мира поднесла к блестящей стороне анализатор и нахмурилась.
— Верхняя работает как обычный лист — солнце, фотосинтез, всё понятно. А нижняя… — Она качнула прибором. — Нижняя настроена не на свет. Она отвечает на отражённое сияние Ирдана, на магнитный фон и ещё на что-то, чего прибор назвать не может. Пишет «неизвестный градиент» и замолкает.
— Неизвестный градиент, — повторил Рем.
— Здесь не просто пигмент, — сказала Мира. — В изнанке листа идут тонкие влажные каналы, а между ними — чешуйчатые минеральные включения. Они перестраиваются раньше, чем меняется свет или температура. Как будто лист не ловит поле, а живёт внутри его предчувствия.
Он поднял голову и посмотрел вдоль леса. Кроны стояли не как попало. Все зеркальные стороны были развёрнуты в одну сторону — туда, к планете. Целый лес смотрел одним глазом на солнце, а другим — на Ирдан. И этот второй, общий взгляд тысяч деревьев было почему-то жутко видеть.
— Он не с солнца, твой градиент, — сказал Рем. — Он оттуда.
Мира проследила за его рукой и ничего не ответила. Она присела, тронула кончиками пальцев зеркальную изнанку упавшего листа. Лист был тёплый — теплее воздуха, будто держал в себе чужой, не солнечный свет.
Они шли лесом дальше, и лес жил.
В нём было тихо той особой тишиной, в которой много мелких звуков: сухой треск, дальний плеск, шорох, писк. Свет падал сквозь двойные кроны двумя оттенками — тёплым сверху и холодным сбоку, — и от этого стволы отбрасывали двойные тени, разбегавшиеся крестами по палой листве. Рем поймал себя на том, что идёт медленнее, чем нужно, и не потому, что устал. Просто мир вокруг стоило разглядывать. Впервые за всю миссию он не считал — он смотрел. И это его слегка беспокоило, как беспокоит любая привычка, которой у тебя раньше не было.
Движение он увидел краем глаза и сначала не понял, что видит.
Между стволами шло существо — по воздуху.
Рем замер. Существо было небольшое, размером с крупную кошку, шестиногое, с длинными боковыми складками кожи, растянутыми между лапами, как паруса. Оно почти не двигало ими — просто держало распахнутыми и скользило от ветки к ветке, теряя высоту так медленно, что это походило не на полёт, а на падение во сне. Долетев до дальнего ствола, оно цеплялось всеми шестью лапами, складывало паруса, взбегало выше и снова толкалось в воздух — и снова долго, плавно планировало.
— Низкая тяга и широкая мембрана, — тихо сказал Рем, и профессиональная часть его сознания успокоилась, ухватившись за понятное. — Здесь можно почти летать. Достаточно широкой кожи и лёгкого тела. Геометрия, которая работает.
— Парусник, — сказала Мира с той же тихой радостью, с какой называла всё. — Смотри, сколько их.
Их и правда было много. Целая стая скользила через лес бесшумными косыми линиями — десятки медленных тел, пересекавших полосы двойного света, — и на секунду Рем поймал себя на том, что стоит и смотрит, забыв про приборы, так же, как смотрела Мира.
А потом воздух изменился.
Это было почти неуловимо. Сначала — привкус. Слабый, металлический, как перед грозой, как если лизнуть монету. Рем сглотнул и не сразу понял, что это не во рту у него, а в самом воздухе. Потом — свет. Двойные тени под ногами чуть дрогнули и поплыли, будто мир на секунду потерял резкость. И трава на прогалине впереди, вся разом, без ветра, шевельнулась и потянулась — не к солнцу, а туда же, куда были повёрнуты кроны. К планете.
— Рем, — начала Мира.
— Чувствую, — сказал он.
Он посмотрел на свой ручной прибор. Стрелки поля, весь день лежавшие в нуле, приподнялись — чуть-чуть, ровно, все сразу. Не буря. Не всплеск. Медленное, спокойное дыхание чего-то большого, что просто открыло глаза и снова прикрыло их.
И тогда парусники исчезли.
Не улетели, не скрылись за деревьями, не бросились врассыпную. Только что воздух был полон медленными телами — и вот он пуст. Все разом, в один и тот же миг, будто кто-то отдал команду, которой Рем не услышал. Стая просто перестала быть, растворилась между стволами, ушла куда-то вниз и вбок, и лес остался пустым и очень тихим.
Рем стоял с поднятым прибором и смотрел, как оседает металлический привкус, как возвращается резкость теням, как стрелки поля тихо ложатся обратно в ноль. Всё длилось, может быть, минуту. Потом мир снова стал прежним — мягким, зелёным, спокойным.
— Что это было? — спросила Мира. Голос у неё был ровный, но Рем услышал под ровностью то же, что чувствовал сам.
— Поле поднялось, — сказал он. — Слабо. И опустилось. — Он опустил прибор. — А они знали раньше нас. Секунд на пять раньше.
— Кто знал?
— Парусники. — Он посмотрел туда, где только что была стая. — Они ушли до того, как я это увидел на приборе. Но, может быть, не всем телом. Ты видела их боковые складки? Я думал, это просто паруса.
Мира кивнула, всё ещё глядя туда, где исчезла стая.
— В них идут те же влажные прожилки, что в изнанке двулистников. И мелкая минеральная сетка. Для нас поле сначала становится цифрой. Для них — ощущением в ткани. Они чувствуют предфазу ещё до того, как она набирает силу.
— Живой датчик, — сказал Рем.
— Живой организм, который слишком долго жил рядом с этим небом, чтобы не научиться его слышать.
Таис, всё это время молчавшая и просто наблюдавшая — так, как наблюдала за всем, прикидывая пути и риски, — впервые подала голос.
— Значит, у этого мира есть расписание, — сказала она. — И местные его знают, а мы нет. — Она поправила ремень. — Мне это не нравится. Не потому, что опасно. А потому, что мы тут самые глупые.
Они постояли ещё немного. Лес молчал, кроны смотрели на Ирдан, трава медленно распрямлялась, забывая своё движение. Металлический привкус ушёл совсем.
Рем записал в журнал сухую строку: слабое возмущение поля, длительность около минуты, предшествующая реакция фауны. Он записал время. И, поколебавшись, добавил то, чего обычно не писал в журналах, — то, что было не измерением, а мыслью:
«Мир реагирует на что-то в небе раньше, чем это видят приборы. Реагирует весь, целиком, согласованно. Как будто у него есть чувство, которого у нас нет».
Он перечитал строку, подумал, не стереть ли её как ненаучную.
И оставил.
Глава 5. Знаки
Чувство, что за ними смотрят, пришло не сразу — и потом уже не ушло.
Сначала Рем списывал его на усталость и на чужой мир: любой лес, в котором ты впервые, кажется полным глаз. Но день шёл за днём — долгие, медленные саэльские дни, — и чувство не слабело, а густело. Оно было ровным, спокойным, без угрозы. Не так смотрит хищник. Так смотрит тот, кто давно тебя заметил, никуда не спешит и ждёт, когда заметишь его ты.
Мира чувствовала то же. Он видел это по тому, как она перестала уходить вперёд одна.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.