Теорема о пустом зеркале

Он лежал и держал лицо.

Он умел держать лицо; он делал это в судах двадцать шесть лет, и он делал это сейчас — ровное дыхание, спокойные глаза, никакой паники, потому что если Лидия увидит панику, она увидит болезнь, а не мужа.

— Всё хорошо, — сказал он ей. — Небольшой моторный конфликт. Врачи разберутся.

Лидия села. Руку она положила на покрывало, рядом с его рукой, но не на неё.

Он смотрел на её пальцы и думал, что до этой минуты внутри у него был чужой моторный импульс, шум, дефект синхронизации, техническая неисправность.

А теперь у этого появилось мнение о том, кого зовут Мишей.

* * *

Показатели вывели на общий экран, потому что Вельский считал, что пациент имеет право видеть то, на основании чего его лечат.

Речевая связность: девяносто шесть. Автобиографическая интеграция: девяносто четыре. Эмоциональная атрибуция: восемьдесят девять. Прогностическая устойчивость: девяносто одна.

Вторая колонка была почти пустой. Речь — восемь. Автобиографическая интеграция — не измерена. Эмоциональная атрибуция — не измерена. Моторное влияние — сорок семь.

— По совокупности показателей, — сказал Вельский, — работаем так. Основной профиль пациента — вы. Второй источник обозначаем как контур М-2. Речевое время распределяется в соответствии с диагностической необходимостью.

— Что это значит практически?

— Практически это значит, что на вопросы отвечаете вы. Что согласие на манипуляции подтверждаете вы. Что если мы спрашиваем «как вы себя чувствуете», мы спрашиваем вас.

На боковой панели сменился цвет одного индикатора — с серого на белый. Больше ничего не произошло.

Он выдохнул. Впервые за два часа выдохнул до конца.

— Михаил Андреевич, — сказал Вельский. — Слушайте внимательно. Это рабочее назначение. Это не заключение об оригинальности, не медицинский вывод и не юридический акт. Я не знаю, кто вы. Я знаю, что мне нужен один человек, с которым я разговариваю, пока я не пойму, с кем разговариваю.

— Понимаю.

Он понимал.

Он понимал и другое, чего Вельский не сказал: что решение принято через час после аварии, что второго они ещё ни о чём не спросили, что в графе «речь» у второго стоит восемь, потому что второму никто не давал говорить, — и что всё это уже неважно, потому что назначение состоялось.

Он ощутил стыд.

Стыд был короткий, честный, и он прошёл.

Правая рука начала подниматься.

Он её не поднимал. Она шла вверх, медленно, тяжело, преодолевая его собственное сопротивление, — и он держал её, и она всё равно шла, и вместе с ней пошло вверх что-то в горле, какое-то усилие, чужое, тщетное, упрямое усилие произнести.

Из горла вышел звук. Не слово. Согласная, застрявшая где-то между гортанью и языком, короткая и уродливая.

Ланская уже была у терминала.

— Он пытается говорить, — сказала она.

— Это спазм, — сказал он.

— Александр Ильич, он пытается говорить. Мне открыть канал?

Вельский смотрел на руку, которая стояла в воздухе, дрожа от двух усилий сразу.

— Открывайте, — сказал он.