Журнал «Рассказы». Темнее ночи
- -
- 100%
- +
С этими словами домовой опустил ладонь на порванный нос Васьки. Прикосновение уняло боль.
– Живи, Васька, и помни.
Добрая сила перетекла из домового в Ваську, и через миг дух дома истаял призрачной дымкой, оставив черного кота смотреть, как мавка с чертом уходят прочь. Слышать, как ревет в колыбельке беспомощный Никитка.
Пламень жрал дерево. Мертвые домовые корчились на полу, обращаясь в ничто.
Бездвижный Васька плакал. Плакал по Печному, по Марусе, по Хвостику, по всем домовым, окончившим земное поприще, по обреченным сельчанам, по Мурке и ее рыжим котятам.
Но больше всего плакал он по Никитке, которого не мог спасти.
И как же радостно ему стало, когда, закашлявшись, Иван пришел в себя. Когда он достал из колыбельки Никитку и, прижимая его к себе, чтобы укрыть от огня, выбежал из хаты.
Хата до петухов костром светить будет, а нечистые от такого предпочитают держаться подальше. Да и люди на пожар сбегутся. В толпе Иван с Никиткой целее будут.
А утром, дай бог, Иван додумается унести сына подальше от обреченного места.
* * *– Дима, ты совсем дурак или прикидываешься? Ну куда нам еще и это в квартиру? Тебе Русланчика мало?
– Не ругайся, Мась. Зима же скоро. Он или замерзнет, или от голода сдохнет.
– Угу. А так я его одной сиськой кормить буду, а второй укрывать. Спасибо, я пас.
– Не перегибай. Я ему завтра на рынке потрохов куплю.
Черный кот сидел на коленях Дмитрия и басовито урчал, не взирая на скандальные интонации людей.
– Конечно, я просто забыла, что ты у нас миллиардер, чтобы котам харчи отдельно покупать.
– Значит, супом своим буду делиться.
– Ага, супом. Будет он его жрать. Ты посмотри на эту морду. Сразу видно, что он к хренискасам всяким привык.
– Сама приглядись! Он худой, как глист, такой супу…
– Вот! Это его сейчас от глистов надо обработать. Прививки купить.
– Куплю.
– Лучше бы Русланчику памперсов про запас купил.
– Знаешь, Русланчику тоже в плюс пойдет, если в квартире животина будет. Я где-то слышал, что это снижает возможность развития аллергии.
– Вот! – Маша ткнула указательным пальцем вверх. – А что, если у Русланчика аллергия на котов?
– Точно.
– Вот видишь!
– Нет, я о другом. Кажется, я понял, почему Русланчик плачет, когда твоя мама к нам заходит. И сопельки у него начинаются.
– Дим, ты реально дурак?
– Нет, Мась. Просто осточертело, что ты меня постоянно пилишь! Он будет жить с нами, и точка!
– Я тебя пилю? – Маша затрясла головой.
Урчание смолкло. Дмитрий почувствовал, как напрягся кот, как кожу кольнули коготки.
– Тихо, тихо. Тетя не такая уж и страшная!
– Ты прикалываешься?
– Ну прости, Мась.
Кот зашипел.
– Да пошли вы оба!
Маша выскочила из кухни.
Кот проводил ее взглядом, наблюдая, как в такт шагам на ее затылке подпрыгивает серый пузырь.
– Ну, брат, это ты зря, конечно.
Дмитрий погладил кота и вернул урчание.
Из другой комнаты послышался голос Маши:
– Говорит, что пилю его. Представляешь?! А сам блохастого кота притащил. Да ты что, я пока ему объясняла, что нужно кота в приют отдать, штуки три на пол спрыгнуло. Я сама видела. Ага. А воняет как!
– Вот так и живем, – вздохнул Дима. – Нет, раньше она нормальной была. Это в последнее время ее понесло. Сам понимаешь, с ребенком целыми днями. Русланчик. Красавец. Весь в меня. Я вас познакомлю, но сначала тебя нужно выкупать, а то про запашок Масяня правду сказала.
Дмитрий предложил назвать кота Дартом Вейдером или просто Вейдером. «Да хоть сраным Готом», – отмахнулась Маша, но строго-настрого запретила подпускать кота к ребенку.
Ночью, когда Дмитрий встал в туалет, черный кот, которого в итоге окрестили Барсиком, бесшумно вошел в спальню. Запрыгнул на кровать, занес над головой Маши лапу и выпустил когти.
За два года скитаний ему удалось открыть в себе любопытные способности. Оказалось, что переданная домовым добрая сила не только подарила ему десятую жизнь да сохранила воспоминания о прежних воплощениях, но еще и наделила даром тактильного контакта с навьями.
Когти вспороли злыдня, точно гнойный пузырь, и тот растекся по подушке, а потом и вовсе исчез.
Барсик вернулся на кухню еще до того, как Дмитрий закончил внутренний спор: опустить стульчак или оставить поднятым назло Маше?
Маше проснулась совсем другим человеком. Улыбчивая, милая, ласковая.
После завтрака Барсик сидел в прихожей и наблюдал, как они занимались на столе сексом. Смотрел и по непонятным для него причинам не мог отвести глаз.
Потом его познакомили с Русланчиком. Разрешили обнюхать и даже потереться. Ребенок довольно агукал.
Выходя из спальни, Васька заметил какое-то движение в колыбельке, но не сменил маршрута. Лишь когти застучали по полу и на загривке чуть приподнялась шерсть.
Когда хозяева будут кормить Русланчика на кухне, он сюда еще вернется.
Касатики
Татьяна Верман
Машину подбрасывало на проселочной дороге, мотало из стороны в сторону, как корабль в бурю. Яна даже клацнула зубами, когда они ухнули в очередную колдобину. Желудок болезненно сжался, рот наполнился слюной с привкусом кофе и желчи. Ее всегда укачивало, но непрекращающаяся тряска рисковала избавить Яну от съеденного на заправке хотдога.
– Я сейчас умру, – простонала она.
– Салон мне не заблюй. – Антон вытащил из подлокотника мятные конфетки, из тех, что болтаются в машине, пока намертво не слипнутся с выцветшим от времени фантиком, и, хохотнув, протянул Яне: – На, пососи. Потерпи, скоро уже.
И правда, через пару минут ухабистая грунтовка свернула налево, и по обе стороны дороги стали появляться заброшенные дома. Выгоревшие на солнце, с чешуей облупившейся краски, они укоризненно таращились на незваных гостей темными провалами разбитых окон. Молчаливые, угрюмые, навсегда утратившие пламя домашнего очага и саму цель и смысл своего существования.
Изба Антохиных стариков выглядела чуть бодрее: поблескивала целыми стеклами, кичилась поросшей мхом крышей. Ворот на участке не было, только узкая калитка, повисшая на одной петле, так что машину притерли поближе к покосившемуся забору и оставили на дороге. Из приятной прохлады кондиционированного салона Яна нырнула во влажный жар июльского дня. От радостного волнения перехватило дыхание. Она хотела взять Антона за руку, но тот уже одолел скрипучую калитку и зашагал вглубь участка.
Бабушку Елизавету Львовну нашли рядом с курятником.
На шаги она не обернулась. Отточенным, доведенным до автоматизма движением швырнула связанную за ноги курицу на колоду и тут же обрушила сверху тесак. Плеснуло красным. Янин испуганный вскрик утонул в пронзительном визге обреченной птицы. Еще один удар оборвал предсмертные хрипы, с колоды в пыль скатилось что-то маленькое. Яна судорожно вздохнула и зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Елизавета Львовна уже деловито подвешивала обезглавленную тушку на вбитый в стену курятника крюк. Кровь из раны на шее гулко капала в подставленное ведро.
Радостное предвкушение будто половой тряпкой стерли, на Яну опять накатила тошнота. «Зря мы приехали, – вдруг подумалось ей. – Зря я настояла». Дурное предчувствие скрутило внутренности в тугой ком.
– Ба, привет! – окликнул старушку Антон.
Та обернулась, и Яна вздрогнула от неожиданности: морщинистое лицо пересекали свежие брызги крови.
– Дернулась, зараза, – проворчала Елизавета Львовна. – Отвернула голову, дура такая, с первого удара зарубить не получилось, уделала меня всю. – Она размазала алые капли по лицу и тут же потянула к Антону губы. Он послушно наклонился, бабушка влажно клюнула его в щеку, оставив над щетиной смазанное пятно куриной крови. – Ну, здравствуй, внучек. Что-то вы рано, мы вас позже ждали. К столу еще ничего не готово.
– Ничего, мы не голодные. А деда где?
– В доме, отдыхает. На спину все жалуется, почти не встает. Кабы не издох. – В голосе не прозвучало ни намека на беспокойство или страх, только раздражение, будто смерть мужа стала бы досадной неприятностью, не более того. Старушка покачала головой и наконец повернулась к Яне, вперив в нее цепкий взгляд льдисто-голубых глаз. – Тощая-то какая, смотреть страшно.
Яна застыла, вежливая улыбка так и примерзла к губам. Она беспомощно оглянулась на Антона. «Я же тебе говорил», – ясно читалось на его лице.
– Ба, не начинай. Это Яна, невеста моя. – Антон приобнял девушку за плечи. – Янчик, это Елизавета Львовна, моя бабуля.
– Здравствуйте, рада знакомству.
Слова прозвучали заученно, фальшиво-радостно, будто Яна здоровалась с кадровиком на собеседовании, а не с единственной родней жениха. Сказала – и тут же замерла оленем в свете фар: что делать дальше? Обнять, поцеловать в щеку? Может, просто неловко махнуть рукой? Елизавета Львовна внушала ей смутное беспокойство, и хладнокровно забитая курица была здесь совершенно ни при чем – в конце концов, для деревенских дело обычное, даже обыденное. Нет, виной была сама старушка. Прорезь рта, будто лишенная губ, придавала ей сходство со змеей. Сгорбленное годами тело казалось уловкой, обманкой – в костлявой фигуре ощущалась скрытая сила.
Старуха снисходительно потрепала Яну по щеке. Шершавые пальцы царапнули кожу, как наждачка.
– Невеста, значит. – Она цокнула языком, покачала головой, добавила: – Зови меня бабой Лизой, – и, не оглядываясь, заковыляла к дому.
* * *Внутри изба оказалась ровно такой, как ожидала Яна: бревенчатые стены украшали вышитые тканевые полотенца, на окнах колыхался пожелтевший тюль; глаза приковывал большой красный угол с жутковатыми растрескавшимися иконами. Почти в самом центре горницы стояла здоровенная печка. Яна никогда раньше не была в деревне и настоящую русскую печь тоже видела впервые. Громоздкая серо-белая громадина в угольных подпалинах внушала благоговейный трепет. Яна осторожно прикоснулась к шероховатому боку и ощутила укол разочарования – холодный. Ей хотелось забраться на лежанку и ощутить приятный жар спиной, хоть на миг почувствовать себя частью многовековой традиции. Но закрытая заслонка напоминала прикрытое веко дремлющего чудища – печь впала в спячку. Или погибла?
Яна вдруг поняла: уютную деревенскую реальность уродовали аляпистые заплатки современности. В углу горницы обнаружилась плита, присосавшаяся к красному газовому баллону, а рядом, на грубо сколоченном столе, поблескивала серебристыми боками новенькая микроволновка. Антон давно оставил попытки вывезти стариков в город – да и, если быть совсем честным, так ли уж он этого хотел? – поэтому старался откупиться от чувства вины техникой и другими полезностями. Так во дворе появилась колонка, а в доме – маленькая, но вполне сносная плазма. Единственное, на что ни в какую не соглашалась баба Лиза, так это на осовремененный туалет с септиком. На заднем дворе особняком стояла тесная вонючая кабинка с прорубленным в потемневших досках окошечком-ромбиком.
– Не вздумайте выходить из дома ночью, – сказала старушка, когда на улице стемнело. – Я оставила в сенях отхожее ведро.
Петр Алексеевич внезапно ожил и не то застонал, не то заскулил. За весь вечер дед не проронил ни слова – даже когда Антон представил ему невесту, тот лишь молча кивнул и сразу отвернулся. В мутных глазах старика вечно стояли слезы; двигался он медленно, явно превозмогая боль, и за ужином едва мог удержать ложку распухшими узловатыми пальцами. Иногда он проносил еду мимо рта. Ошметки вареных овощей повисали на седой всклоченной бороде, и тогда Елизавета Львовна ловко вытирала подбородок мужа застиранной салфеткой. Яна почему-то решила, что дед немой; она сразу представила, что в глубине стариковского рта ворочается обрубок языка, весь усыпанный язвочками и мелкими нарывами. Тем неожиданнее стало его протяжное жалкое хныканье.
– Ну чего ты, сейчас спать пойдем, потерпи, – одернула его баба Лиза и снова повернулась к молодым: – Если сикать-какать в ведро соберетесь, водой потом залейте, чтобы не так воняло.
– Да мы до туалета дойдем, – попробовала возразить Яна. Тащиться до сортира в потемках приятного мало, но еще меньше ей хотелось корячиться над ведром. – У нас фонарики на телефонах есть, подсветим, дорогу найдем.
Дед опять приглушенно завыл и затряс головой.
– Я что сказала?! – нахмурилась баба Лиза. – Бродют в ночи всякие, так что из дому ни ногой! Если говорю – ведро, значит, только ведро и есть. Послал же господь бестолковую невестку… Дверь я уже на задвижку закрыла, и тю-тю. Окна тоже не трогайте.
– Кто бродит? – удивилась Яна. Антон только головой помотал, мол, не слушай стариковские бредни.
Но баба Лиза, похоже, больше ничего не собиралась объяснять, взяла мужа под локоть и, бубня себе что-то под нос, медленно повела его в спальню. Глухо бухнула дверь, молодые остались в горнице одни.
Спать легли на полуторной панцирной кровати: кое-как скрючились, тесно прижались друг к другу, провалились в зоб провисшей скрипучей сетки. Как ни пыталась Яна улечься поудобнее – все тщетно, сквозь тонкий бугристый матрас в тело пиявками впивались металлические завитки. Но коготки обиды и разочарования врезались куда глубже.
– И чего она на меня так взъелась? – зашептала Яна на ухо Антону.
Зарождающиеся слезы щипали глаза. В своих мечтах Янка видела румяную бабушку с пирожками наперевес и веселого деда-шутника, а не ворчливую каргу и больного молчуна. Вот уж повезло с будущими родственничками! С другой стороны, своих у детдомовской Яны не было, поэтому нос воротить не приходилось.
– Я же предупреждал, что бабуля та еще грымза, – хмыкнул Антон. – А ты все «поехали, поехали».
Его слова покоробили Яну, но она смолчала, не хотелось опять поцапаться из-за ерунды. Ей вдруг привиделось перекошенное от злости лицо Антона, его раздутые ноздри и ощеренные зубы, но она поспешила выбросить жуткое воспоминание из головы. Было и прошло, больше не повторится – он обещал.
– А что за история про «бродют в ночи всякие»? Тут что, медведи или волки водятся?
– Ага, шляется тут один волчара. – Пальцы Антона сжали Янкин сосок и тут же нырнули к ложбинке между ног. – И куснуть может за одно место.
– Ты с ума сошел? – Яна отпихнула его руку. – Услышат!
– Тогда давай на печке? Она скрипеть не будет.
– Совсем уже? Прекрати!
– Ну и спи тогда, – разозлился Антон и демонстративно отвернулся лицом к стене, чуть не выпихнув Яну с кровати. Через пару минут он уже вовсю сопел.
А вот Яне все никак не удавалось провалиться в сон, как она ни вертелась на краю постели и ни жмурила глаза. Что только не лезло в голову – и истекающая кровью безголовая курица, и подернутые пленкой глаза Петра Алексеевича, и даже дурацкая присказка «Сплю на новом месте, приснись жених невесте». Хуже того, ей стало казаться, что изба живет своей жизнью: тихонько поскрипывает, шуршит по углам, почти что вздыхает, словно дряхлое измученное существо. Из-за закрытой двери доносился сиплый храп кого-то из стариков, под боком успокаивающе посапывал Антон, но Яна все никак не могла избавиться от ощущения, что в сонную симфонию вплетаются лишние звуки.
Она приподнялась на локте, напряженно вслушиваясь. Точно! Кто-то тихонько скребся, царапал по дереву коготками, все настойчивее, все громче. Яна повертела головой, пытаясь отыскать источник звука. Сердце тревожно заходилось в груди, эхом отдавалось в ушах: неужели и правда под окнами шарахались дикие звери? «Не дури, они внутрь не заберутся. Ни один волк не снесет задвижку, какой бы хлипкой она ни была. А если это медведь, то…»
Поток лихорадочных мыслей оборвался, Яна вдруг поняла – скребутся под полом.
В то же мгновение с улицы послышался протяжный жалобный крик.
– Да что же это… – пробормотала Яна. Она вжалась в кровать, слепо пошарила рукой, пытаясь растолкать Антона. – Проснись, проснись, ты слышишь?
Он только сонно забухтел, сбросил ее руку, натянул одеяло на голову – его и в лучшие дни невозможно было добудиться.
Горестный вой повторился вновь. Близко, так близко, будто его хозяин уже разгуливал по участку. Яна нащупала под подушкой смартфон и включила фонарик. Ослепительный луч заметался по горнице, выхватывая из мрака бревенчатые стены и белые печные бока. Дрожащая полоса света лизнула пол, и Яна вскрикнула: ей почудилось, что одна из досок чуть приподнялась, будто кто-то толкал ее снизу.
– Тоша… Проснись, Тош!
В ответ – тишина. И как можно спать, когда творится такое?!
Снаружи опять раздался жалостный плач, совсем как человеческий. Яна неуклюже скатилась с постели и на негнущихся ногах шагнула к окну. Деревенская ночь пряталась за тонкой пеленой тюля, но в узком зазоре между двумя занавесями внезапно мелькнула серая тень и тут же исчезла. Яна открыла рот – крик закипал в горле, вот-вот готовый сорваться с языка, – когда шершавая ладонь бесцеремонно отпихнула ее в сторону.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мамни́че (болг.) – мифологический персонаж, дух-опекун у южных славян.
2
Мамниче, приди покажись. (болг.)
3
Приди и отпусти меня. Я привела тебе новую хозяйку, молодую и сильную. Прими ее, заботься о ней, а меня отпусти восвояси. (болг.)
4
Возьми ее, дом теперь принадлежит ей. (болг.)
5
Обмен. (болг.)
6
Пеленашка – оберег в виде куклы-мотанки, отводивший беду от младенца.