Журнал «Рассказы». Темнее ночи

Ваське вот снились шесть жизней, поэтому и считал до поры до времени, что проживает шестую. Первая жизнь была самой сладкой. Был он любимчиком фараона: и кормили, как божка, и гладили, как божка. Во второй жизни был диким котом, не встречавшим людей. В третьей во время праздника посадили его французы в железную клетку к сородичам да под веселый гомон опустили ее в костер. Следующие две жизни были под стать нынешней. Позапрошлую он в этом же селе прожил, правда на другом его конце, у одинокой, бездетной старухи.

Тут справедливости ради стоит уточнить, что коты не все свои жизни за один сон видят, а лишь куцые обрывки. Обычно к году пятому набирается у них снов, чтобы примерно понимать, что там было. В Васькином же случае со снами домовой подсобил, хотя и не без лукавства. Не хотел сперва расстраивать, что еще три жизни Васька и не пожил толком. В одной мамка его сразу после того, как окотилась, померла, а котят следом голод прибрал. В другой глаз открыть не успел, как хрустнул под ногой хозяина. А в еще одной этот же хозяин утопил его.

Однако заметил домовой, что Васька излишне легко стал к жизни относиться, испугался и рассказал, что это девятая.

С тех пор Васька с Хвостиком стали на селе уважаемыми котами.

Помяукав с другом о бренном и вечном, отправился Васька дальше.

С отвращением обошел слипшихся суку с кобелем. Специально перебежал носастой бабке дорогу: нравилось ему смотреть, как та всякий раз роняет коромысло с ведрами, крестится, плюет через плечо, визжит хряком резаным и яростно топчет ногами землю.

Вдоволь натешившись уморной сценой, пошел Васька дальше. Но стоило свернуть за хатку с измазанной дегтем дверью, как перехватило дух. Выцепил острый взор притаившуюся под размашистым лопухом Мурку, кошку цвета парного молока.

Ёкнуло в кошачьей груди. Вспомнилось былое.

Как в мае сидели с ней на крыше, прильнув друг к другу, смотрели на луну и мурлыкали нежности. Дали они тогда – белая кошка и черный кот – клятву, схожую с той, что люди в церквах дают, и обвенчало их небо, осыпав лунным серебром.

Как, проходя мимо, она игриво задевала его хвостом. Как называл ее «Сырочком» и облизывал розовый носик; приносил мышей, а иной раз исхитрялся и салом побаловать. Даже курчонка, было дело, цапнул для возлюбленной, да квочка так клювом под хвост ткнула, что от боли чуть не кукарекнул, а курчонок выскочил из раззявленного рта и к мамке под крыло спрятался.

Как, нежно покусывая за загривок, любил ее до изнеможения. Как округлилась Мурка после любовных утех. Разнесло, точно корову, – любо глянуть было. Ходил тогда Васька по селу гоголем, и, казалось, все его уважают – от старосты до жука навозного.

А потом Мурка окотилась. Рыжими выблядками окотилась.

Увидев тогда пушистые комки цвета гарбузяной каши, Васька попятился, зашипел матерно, как черт в церкви на Троицу не матюкается. Застлали слезы очи котячьи. Разлился внутри пламень. Шагнул вперед, дал Мурке по морде, точно врагу клятому, и убежал в закат. Метался, нюхал, мяукал грозно, искал суку-Рыжика. Но тот хахаль Муркин как сквозь землю провалился.

В ту ночь выместил всю злобу Васька на Дружке соседском. Бедный пес в будку забился, а Васька следом зашел и там когти о шкуру собачью точить продолжил. Бил скулящего, пока сил не осталось лишь на то, чтобы уйти на хозяйский сенник и забыться мертвым сном. К нему той ночью домовой пришел. Гладил, шептал успокаивающе да добрые сны в голову подсовывал.

Дружок с той поры в отместку часто оставлял пахучий след у крыльца хозяйской хаты.

Встречал Васька после и Рыжика, и Мурку с потомством, но уже не осталось злости – истлела она, зарубцевалось и порванное сердце.

Однако каждый раз, видя рыжую морду, желал твари пуд блох на яйца или оказаться на барской псарне, а его выблядкам – мешок и полное воды корыто. В самых лютых проклятиях (с плохого настроения) мысленно нарекал Рыжику тесное знакомство с бобылем-Сашком. Про того разная молва средь людей ходила. Молва молвой, а Васька самолично видел, как тот, стоя на оглоблях, с кобылой любился; как чуть было не порвал с охотки гуске гузку.

Васька часто с домовым про Сашка судачили, смеялись и урчали до коликов, мол, понавылупливаются из яиц крылатые Сашки с клювами да полетят по белу свету любвеобильность свою нести.

Сейчас же Васька остановился. Захотелось стереть из памяти былое, начать сначала. Подойти к Мурке, поздороваться, обнюхав где положено, услышать в ответ сладкое мурчание. Но тут рядом с ней появился рыжий котенок, а в следующую секунду прыгнула Мурка и поймала воробушка. Учила чад ублюдочных охоте. Прелюбодеица.

Гулял Васька почти до самого вечера. Общался с котами, ругался с собаками, гусаку задиристому пригрозил, что если тот и дальше на всех кидаться будет, то бабка его еще до осени на холодец пустит.

Наблюдал, как маленький мальчик тыкал пальцем в сторону креста на церкви и кричал матери, что на нем ангел сидит. Васька мысленно поправлял, что не ангел, а алконост. Но разве ж люди кроме людских наречий (и то не всех) понимают чужие? Да и понимай они, что толку? Мальчишке на вид года четыре, странно, что до сих пор навий видит. Хотя, быть может, просто семя юродства в нем корни пустило.

Алконост же смотрел по сторонам тоскливо, пока не расправил крылья и не вознесся в Ирий.

По пути до хаты Васька задумался, что же там, после девятой жизни, ждет кошачье племя? Царство Котобожие или ничто?

За этими думами чуть не забыл про виноград. Остановился близ него, прислушался. Тишина. Хотел было мяукнуть, мол, время тебе до утра в другое место переползти, но тут открылась дверь хаты, и Васька отложил змеиный вопрос на завтра да юркнул под ногами выходящего Ивана.

В хате что-то поменялось.

Как всегда, пахло кашей, огонек подрагивал на лучине, сдерживая темноту. Маруся кормила грудью младеню. Но чего-то тут недоставало. Будто поменяли что-то, и не понять сразу что.

Позвал домового, тот не ответил. Спит небось, как всегда в это время.

Пришлось обойти все углы, принюхаться, прислушаться. Ответа не сыскалось.

От дурного предчувствия приподнялась шерсть, хвост и вовсе распушился черной елкой. Нужно будить покровителя дома, а то проспит неладное.

Убедившись, что ребенок причмокивает материнскую грудь и ничто ему не угрожает, пошел за печь, едва сдерживая сердитое шипение. За печью близ вороха каких-то лоскутов лежал домовой. Васька зашатался, точно подкошенный.

Выше шеи домового ничего не было. Точнее, было, но не голова с бороденкой и вечной улыбкой на лице, а месиво. Будто телега гарбуз переехала.

Васька кое-как подошел к покойнику, сморгнул влагу с глаз. Беззвучно мяукнул. Лег и уткнулся в мертвого друга. Тот больше не пах стариковской кислинкой. От него несло горечью. А в следующий миг тело домового пошло трещинами и рассыпалось в прах.

Васька понял, что убили того совсем недавно. Зашипев, он вышел из-за печки, готовый встретить ворога мордой к морде или к лицу.

Скрипнула дверь, впуская Ивана.

– Васька! – крикнул тот, увидев неподобающее поведение кота, тем паче когда в хате столь уязвимый младеня. – А ну вон отсюда!

Васька не успел сообразить, что произошло, – тяжелая нога влетела в бочину. Закричала Маруся, расплакался Никитка.

– Зараза, ты на кого шипеть вздумал?

Еще пинок. Васька хотел было ударить в ответ, но вовремя опомнился. Хозяин этим временем схватил его за шкирку, поднял, чуть не стукнув о ведро с надоем, и вышвырнул на улицу.

Васька приземлился на лапы. Бросился обратно, но дверь закрылась перед самой мордой, еще бы секунда – и эта жизнь обратилась бы в сон. Остановился. Жалобно мяукнул: бочина полнилась тупой болью. Стало тяжело дышать. Чуть успокоившись, спустился со ступенек и принюхался. Чесноком больше не пахло. Начал рыть. Прорыл дальше, чем нужно, но так и не нашел спрятанную головку. Кто? Хозяин по глупости? Не важно!

Кто же проник в дом и почему не сработали другие обереги? Словно охотничий пес, начал нюхать землю, метаться, ища подсказки. Юлил близ крыльца, но, кроме знакомых запахов, ничего больше не нашел. Мышь, Дружок, хозяева… а это что? Отчетливо уловил он запах змия.

Вздыбилась шерсть. Вылезли когти, оскалились зубы.

Бесстрашной поступью двинулся он к винограду, не собираясь щадить даже ужат, если бы таковые там оказались.

Смрад смерти вполз в нос раньше, чем глаза увидели поруганного змия. Складывалось ощущение, что тот выблевал себя наполовину. Но пусть кошачий ум и слабее людского, хотя далеко не всегда, Васька понял, что на самом деле кто-то вывернул ужа наизнанку. Не полностью. Лишь до середины явив миру розовое нутро. Васька обнюхал убиенного. От того несло уже знакомой горечью.

Бросился к хате, прыгнул к окну и… зашипел, оскалившись.

Из ведра с надоем тянулись вверх серые руки. Три. Две толстые и тонкая. Толстые тонкую схватили да утащили обратно в молоко, затем снова выпрямились. Начали вокруг щупать воздух, пока не нашли край ведра. Вцепились в него и потянули наружу навь мерзкую.

Сперва голова показалась. Без глаз, без ушей. Следом сразу пузо, как у попа. А за ним – ноги в полфута, да такие тоненькие, что прутики. И когда навь вышла из ведра (как только ноги эти голову с пузом выдерживали!), на кривой ее морде раззявился рот безъязыкий, пустой.

Не ведая об опасности, Иван так не вовремя проходил мимо. Навь тут же прыгнула ему на плечи, опоясала ногами шею, точно удавкой диковинной, в три петли и прильнула ртом к уху.

Васька сразу понял, что это злыдень. Рассказывал домовой про этих духов.

Этим временем из ведра еще один вылез. Меньше первого раза в два и безногий. Он сразу пополз к Марусе – видать, по запаху чуял, где она. Вцепился в ногу, открыл рот и выпустил тонкие нити, которые побежали по телу вверх: какая под исподнее забралась, какие – в рот и уши с носом, даже в глаза пара вонзилась безболезненно.

Васька застучал лапой в стекло. Да разве ж люди поймут, чего он хочет?

Иван подлетел к окну, зыркнул глазами, так непривычно злыми, да как закричал, как ударил, что аж трещина перед котьей мордой расползлась. Васька спрыгнул на землю. За стеной началась ругань на фоне детского плача, и стало темно.

Под вздыбленной шерстью гудели злость и ярость, не давая собраться с мыслями.

Как с ними бороться? Плотские когти не всегда дух вспороть могут. С досады Васька ударил по молодому лопушку так, что тот разлетелся зелеными кусками. Легче не стало.

Тем временем в хате запалили новую лучину. Васька подпрыгнул. Вцепился передними лапами за бревно под окном и подтянулся тихонько – не дай Котобог хозяин увидит. Нутро хаты он начал видеть с потолка, а больше и не надо было.

На потолке лежала тень, будто кто-то ее там аккуратно размазал. Стоило Ваське посмотреть на нее, как начала она стягиваться с краев в середину, густея и поднимаясь черным тестом, пока не подобралась и не спрыгнула вниз.

Васька, забыв о хозяине, взобрался на бревно. Тень уже успела обернуться горбатой старухой и направиться к колыбельке. Память голосом домового зашептала о криксах-вараксах и ночницах.

Иван бранил жену за невкусную кашу. Хотя на деле-то его устами ругался толстый злыдень. Маруся же смотрела на мужа проколотыми глазами и дивилась, как могла за такое ничтожество замуж выйти. А прицепившийся к ее ноге худой злыдень жирел на глазах, аки клещ.

Крикса же склонилась над младеней, облизнула его личико холодным языком, распеленала, сунула половину ножки в рот и зачмокала. Лишь за долю секунды до этого увидел Васька ее лицо и остолбенел. Видел он его и раньше. Во снах. А когда крикса эта еще человеком была, жил с ней под одной крышей на другом конце села.

Васька бежал что было мочи, верещал, выкрикивая имя Хвостика. Тот много знает, умеет человеческие палочки с кружками читать, да и со своим домовым в ладных отношениях. Подскажет, что делать, как спасти хозяев.

Со стороны Сейма доносились песни – то мавки завлекали парубков для утех. Как всегда, дураки найдутся, а потом будут разбухшие по реке плавать.

Хвостик сидел на пороге своей хаты. Запыхавшийся Васька скоро промяукал ему о случившейся напасти. Хвостик попросил его успокоиться и начал все раскладывать по полочкам.

В хате зара́з оказались три нави. Причем злыдни попали туда совершенно не свойственным им путем. Прицепиться к прохожему у дороги – да. Но спрятаться в ведре с молоком? Они ж слепые. Чертовщина какая-то. Чеснок выкопать тоже без тела невозможно. Значит, кто-то из живых им помог. Но кто? У кого клык на хозяев? Может, с соседом чего не поделили?

Сосед. Ваську точно молнией прошило. Неужто Дружок аж настолько черную обиду затаил, что снюхался с навьями?

Хвостик недовольно шикнул. Для Дружка не с лапы такая месть. Проще было бы подстеречь Ваську да хребтину переломить или лапу перекусить, пока тот спит на солнышке в пыли. Тут людской ум беду задумал.

Васька не стал спорить. Сам не раз задумывался, что у людей точно невидимая сума при себе всегда имеется, а в ней полно злобы и мерзости. Ну или просто в голове их ум какой-то неправильный, гнилой.

Пока Васька остался думать, кто мог обиду лютую на хозяев затаить, Хвостик поскреб уговоренным образом дверь, а спустя минуту к ним с крыши спустился домовой, отряхиваясь от сажи.

– Дело дрянь, – заключил он, вникнув в ситуацию. – Прискорбно. Печной за все семьсот годов, что мы с ним хлеб-соль водили, по чести в хатах очаг оберегал. Ты, Васька, не паникуй. Мы, домовые, народ маленький, но коренастый. За своих и лиху глаз на жопу натянем, и волколаков на тулупы пустим. Твоих злыдней – как Сашко овечку. И высушим, как царей египетских. Бегите с Хвостиком к хате. Наблюдайте. А я остальных пока соберу.

Васька напомнил, что нужно узнать, кто злое замыслил против хозяев его.

– Всему свой час. Сперва порядок в хате наведем. Потом зачинщиков шукать будем. Ох и жаркая ночка выдастся! Лет сто пара никому не давали, как сегодня зададим. Про лихо с глазом, меж прочим, реальный случай.

Васька с Хвостиком запрыгнули на подоконник.

В хате на одного духа сделалось больше. Хмельной шиш сидел за столом и плевал Ивану в каждую чарку. А Иван вливал их в себя, не закусывая. Пил, ругался, рубаху порвал на себе.

Маруся калачиком лежала на полатях. Рыдала. Материла Ивана, испоганившего ее жизнь. Нити, через которые кормился раздутый злыдень, почернели от ее обиды и злобы. А те, что в ушах торчали, напрочь глушили плач Никитки. Крикса же облизывала младеню, обсасывала, щипала и улыбалась.

В Васькино сердце будто когти выпустили. Ладно Иван с Марусей, они хоть слепы, Никитка же видит мерзкую старуху. Бедный младеня. Он же не виноват ни в чем.

Вспомнились котята Муркины. Совесть тоже в сердце кольнула за то, что желал им костлявой в мешке.

Тихо мяукнул Хвостик, спрашивая, где домашние обереги. Васька хотел было ответить, но вдруг понял, что не видит их.

Как же он мог упустить это? Разве могла бы крикса изгаляться над Никиткой, коли не исчезла бы из колыбельки пеленашка[6]? Напряг память, вспоминая, видел ли за печкой кукол-лихоманок. Вспомнил ворох лоскутов. Небось, избавились и от крохотного истукана из кости, что домовой за иконой хранил. И подковы над дверью больше нет. Кто же мог учинить такое? Что за скверная званка похозяйничала? А куда Маруся смотрела?

Этим временем хмельной шиш уже сам начал наливать Ивану да плевать тому сразу в рот. Некогда худой, а ныне тучный злыдень растекся по Марусе, оставив лишь голову.

Песни мавок сделались громче, будто приблизились. Потянуло с погоста мертвечиной. Залаяли собаки.

Крикса царапнула Никитке грудь и так сыто зачавкала, что слышно на улице было. Тут-то Васька и не выдержал. Вспомнил, как Хвостиков домовой через дымоход вышел, и таким же путем решил в хату попасть. Хвостик погнался за ним, мяукал, шипел, силясь уразуметь. Да за ведомым гневом разве поспеешь? Разве отговоришь?

Взобрался Васька на крышу и юркнул в дымоход. Благо под пушистой шерсткой жира не было. Благо лето…

И уже почти у самой печки Васька вдруг вспомнил, что не так давно Маруся кашу варила. Представил, как упадет на угли, зашипит, зашкворчит, полыхая. Но уже поздно было идти на попятную с таким-то разгоном. Ничего, не впервой ему сгорать. Зато весь этот ужас превратится в кошмарный сон. Как же хорошо станет после боли: мамкино молоко, новые братья с сестрами, новая жизнь…

Вот только встретила его печка не красными углями, а стылостью и знакомым горьким смрадом. Значит, навь через дымоход в дом проникла, как кикимора какая-нибудь. Выхолодила своим естеством печку да пошла бедокурить.

Времени на раздумья не было. Выскочил Васька из печи и понесся прямо на криксу.

Переродившаяся в злой дух бывшая хозяйка оторвалась от Никитки в тот самый миг, когда Васька прыгнул на нее, целясь когтями в глаза. Но, как и ожидал наблюдавший за окном Хвостик, ничего у Васьки не вышло.

Пролетел черный кот сквозь криксу, приложился о стену, упал. Вскочил на лапы, снова бросился в бой. Да толку! Живому с духом тягаться все равно что моровое поветрие словом лечить – хворь не отступит, а вот уста черными язвами покроются.

Однако Васька не унимался. Оглупевший от ярости, продолжал свою тщетную битву, пока силы не покинули его. А как только, умаянный, замер у ног криксы, шипя, будто еще надеялся хотя бы испугать ее, на черную шерстку опустилась пясть и схватила за загривок.

Васька взмыл в воздух. Хотел дернуться, оцарапать напавшего сзади, да всего его точно параличом сковало.

– Ишь ты, защитник який нашелся! – сказала навь и развернула Ваську к себе. Красивое по людским меркам лицо. Черные в хилеющем свете лучины волосы. Васька мог бы подумать, что это женщина, если бы нос его не заполнила вонь болотной няши. – Про этого паскудыша ты говорила?

Из-за полатей кто-то согласно пискнул, а через миг оттуда показалась мышь.

Васька тут же понял, чьих это лап дело. Кто выкопал чеснок, изгрыз в лоскуты кукол-лихоманок да лишил хату прочих оберегов. Если бы не паралич, он бы спросил, за что она так с ним? Но то ли мышь вопрос этот в глазах его прочитала, то ли ей не терпелось позлорадствовать – так или иначе, запищала она, говоря о куда большем, нежели он хотел знать.

И был таков ее сказ.

В цветене болеющий Муркой Васька поймал мышь, приходившуюся ей мужем. Для него это было очередным подарком любимой, для мыши же стало горем лютым. Поклялась она тогда, что отомстит, и тут услышала в ночи песню с речки. И песнь та скорбью своей поманила к себе, как что-то родное. Сидела у берега мавка и пением оплакивала убитую дочь. Той же ночью решили они объединиться во мщении.

Все время, что жила мышь под этой крышей, кипела в ней злоба да выстывала месть.

Сегодня притащила она в дом травинку, что дала ей мавка, и подложила домовому в снедь. Трава та редкая, растет только на костях младенцев, которых матери собственноручно топят и которым дно речное могилой становится. Мавка эту травинку водяного уже давно приметила, а на седмицу назад речному духу горло перегрызла, отчего Сейм на день зловонным сделался – кровь его долго в ничто не обращалась.

От травы той черти годами спят. А домовой лет через сто пробудился бы. Но впущенная в дом мавка имела на него иные планы. Влила спящему в рот настойку из слез алконоста, которому прошлой ночью заживо все перья выщипала прежде, чем утопить. От настойки домовой проснулся. Мавка схватила его за голову и медленно сжимала до крика, до влажного хруста, пока не чавкнуло в холодной руке.

– Сладко так чавкнуло. И кричал он сладко и долго. Дидятко ревело от его крика. Домовенку я отомстила. Я ж тогда в окно видела, как он мою доченьку задушил. Но обереги клятые не позволили вмешаться. Сегодня – ночь отмщения.

Мышка запищала, что, убив домового, мавка спряталась в печь, как раз перед тем, как в хату вошел Васька. И пока он за печкой смотрел, как домовой исчезает, она вылезла на крышу через дымоход и позвала покормиться криксу, которая днями кружила у хаты в надежде улучить возможность отведать Никитку.

Услышав упоминание о себе, крикса захохотала, после чего снова прильнула мордой к животу младени.

– Тебя за дверь вышвырнули, а она к колыбельке сразу. Да в колыбельке этой пеленашка поганая лежала. От ужаса бедную аж в потолок подкинуло и размазало по нему. Я пеленашку за полати выкинула, а она, – мавка кивнула на мышь, – расправилась с куклой клятой.

Мышка снова запищала, хвастаясь, что злыдням еще днем в ведро дорожку показала. Они так-то и не надобны были, но чего бы и не помочь навьям несчастным? Сегодня она им поможет, завтра – они ей. Эта хата – лишь начало. Скоро все село станет царствием навий с мышами, а люди будут им прислуживать.

– Васька! Сатана черна! – закричал Иван, наконец-то повернувший голову и увидевший висящего в воздухе кота. – Я тебе…

Договорить он не успел. Хмельной шиш плюнул ему в очи и в свободное от злыдня ухо.

– Подывысь на полати. – Иван повиновался его писклявому голосу. – Бачишь, там твоя жинка в раскаряку лыжить пыд сосидом. Чуешь, як стонэ? Срамота. Совсим стыд потеряла. Муж у хати, а вона с сосидом любыться. Что люды казать будуть? Ох, позор на твои голову, Ванька, ляже. Смиятися над тобой будуть да плюваться в твою сторону.

Иван смотрел залитыми слюной глазами и видел, как пыхтит на Марусе молодой сосед Данила. А забитым слюной ухом слышал женины стоны.

– Ах ты ж сука блудливая!

– Да шо ты словамы их, Ваня. В сенях сокира стоить. Ты возьмы еи да обухом посильнее…

Иван кое-как поднялся на непослушных ногах и кривой походкой двинулся в сени. Маруся все плакала, кормя навеянным горем злыдня. Не слышала она ни плача сыночка, ни шагов мужа, ни ругани его.

Мавка повернула Ваську к полатям, чтобы он увидел, как хозяин занес топор над хозяйкой.

Но тут распахнулась дверь, впуская в хату домовых со всего села. У каждого в руках было по мечу размером с маленький ножик. Десяток домовых прыгнули на Ивана. Случись это на секунду раньше, не хлюпнула бы голова Маруси, расколотая топором.

Дюжина мечей вонзилась в хмельного шиша. Засвистело, и полетели во все стороны отрубленные его кусочки. Ни один не долетел до пола, осыпались пылью.

Крикса отпрянула от младени вверх, снова подернув собой потолок.

А потом лучина затухла, и в хате воцарилась тьма.

Васька почувствовал, как разжались пальцы на загривке. Приземлился на лапы. Видя в темноте лучше большинства присутствовавших, прыгнул в колыбельку и накрыл собой Никитку.

Звенели мечи, стонали злыдни, кричали домовые: кто в кураже битвы, кто от боли, когда мавка давила их, точно перезрелые сливы.

Ночница плюхнулась с потолка, обернулась мышью летучей и уже вылетела было из хаты, когда вцепились в нее лапы Хвостика. Хрустнула в его пасти голова. Обратно в навь она превратилась лишь затем, чтобы отправиться вслед за хмельным шишом.

Мавка верещала, когда ее находил очередной меч.

Васька решил, что дитятку больше не угрожает ничего, и выглянул из колыбельки. Увидел домовых, почти слепой толпой рубящих мавку. Увидел Хвостика, наблюдавшего за этим у двери. И увидел покрытую шерстью руку, что высунулась из сеней. Васька громко зашипел Хвостику, но было поздно. Рука схватила того за хвост. И пока Васька бежал на помощь другу, черт вошел в хату и со всей силой приложился визжащим Хвостиком о стену.

Васька прыгнул, вцепился черту в морду, царапнул, вгрызся. Ощутил смердящую горькую кровь. Почувствовал боль чуть ниже шеи, хруст и полетел через всю хату, превратившуюся в поле брани.

Упал. Боли почти не было. Попытался встать, но лапы больше не слушались. Все тело отказалось подчиняться.

В углу загорелась икона, вновь наполняя хату светом.

В это время черт, размахивая мертвым Хвостиком, точно булавой, принялся бить домовых. Мавка больше не верещала. Смеялась злым смехом. От иконы пламя медленно поползло по стене.

Откуда-то появилась мышь и укусила Ваську на нос. Запищала снова о царстве навий и мышей, через каждое слово вонзая в рану зубы. Васька же мог только мяукать от боли.

Мышь упивалась этим так сильно, что не заметила, как подполз к ней раненый домовой, тот самый, который жил в хате с Хвостиком, замахнулся мечом и располовинил ее одним ударом.

– Да, Васька, опрофанились мы, – зашептал тот, сплевывая кровь. – Без нас село сгинет. У людей ума не хватит оберегами защититься. В лесу волколаки воют. От речки мавки идут. Мы, пока сюда бежали, двоих изрубили, и упыря одного. А ты сам знаешь, сколько в божедоме заложных накопилось. Не все, суки, там гнили, а выжидали часу подходящего. Дождались. Разгуляется нечисть. Они ж чуют такие места, как приключения сидальницу. – На его лице расцвела кровавая улыбка, покоробилась в болезненной судороге и тут же увяла. – Мор придет. Люд помрет. У тебя еще одна жизнь осталась. Печной тебе, небось, не сказал, дабы не огорчать, что тебя тогда котенком утопили. Так вот, еще одна жизнь у тебя осталась. Не знаю, когда ты родишься и где, но помнить будешь, что тут сталось, и расскажешь там всем, чтобы наши ошибок таких впредь не повторяли.