Я ещё здесь

Глава 1. Кухня

Дом начинался с запаха.

Не со стен — стены есть у любой коробки. Дом узнаёшь на лестнице, за два этажа, и ноги сами идут быстрее. У нас пахло жареным луком, а сверху чем-то сладким, будто на луке лежало яблоко. Это мама так готовила — клала в кашу тёртое яблоко, и весь третий этаж знал, что Лена опять чудит.

Я приходил, и она оборачивалась от плиты. Всегда оборачивалась.

— Дим, руки, — говорила первым делом. Не «привет», не «как школа». Сначала руки. И только когда в кране шумела вода, добавляла в спину, помягче: — Замёрз?

А ещё она любила меня причёсывать. Волосы у меня были светлые, мягкие, вились крупными кудрями, и мама, намочив ладонь, укладывала их и потом любовалась, отойдя на шаг. Соседки во дворе всплёскивали руками: «Лен, да он у тебя чисто ангелочек!» И то правда — лицо у меня тогда было ангельское, иначе не скажешь: большие светлые глаза с длинными ресницами, чистая кожа, круглые щёки. Меня это смущало — какой из пацана ангел, мне бы в футбол гонять. А теперь думаю: это и была последняя примета, по которой во мне ещё можно было узнать домашнего, любимого мальчика. Скоро и её не станет.

Маму звали Лена. Дети не зовут маму по имени, для них она просто мама, одно слово, как «хлеб». А я почему-то всегда помнил, что у неё есть имя. Короткое, как вдох. Тонкие руки, прядь, которую она убирала за ухо мокрым запястьем, чтобы не запачкаться в муке.

И она пела. Свою песню, не из радио. Сама придумала, когда я был маленький и не спал, и слова были простые, чуть кривые:

«Спи, мой свет, и я усну,

я тебя не отпущу,

будет утро, будет день,

прогоню я злую тень».

Глупая песня. Я её стеснялся, когда подрос. Один раз сказал: «Хватит, я большой». Мама засмеялась и не пела три дня. На четвёртый я попросил сам. Тихо, чтобы отец не слышал.

А пока — пар на окне. Лук шипит. За окном мокрый февраль, а у нас тепло, и мама поёт, и мне кажется, что так будет всегда.

Все дети так думают. Им же никто не говорит, что «всегда» — это просто слово, которое взрослые придумали, чтобы ты уснул.

Глава 2. Отец

Отца я тоже любил. Это потом всё запуталось, и я долго не понимал, можно ли любить того, кто сделал то, что он сделал. Оказалось, можно. Это самое тяжёлое, что я узнал.

Звали его Сергей. Большой — не толстый, а большой, с широкими ладонями. Когда он клал ладонь мне на затылок, она накрывала пол-головы, тёплая и тяжёлая, и я под ней был как дом под крышей.

Он работал на комбинате. Уходил затемно, и я слышал сквозь сон, как он пьёт на кухне чай — ложечка тихонько стукала о край кружки, он старался не разбудить. Большой человек, который по утрам старается не шуметь, — это и есть любовь, я теперь понимаю. Тогда я просто переворачивался на другой бок.

По субботам он был мой. Мы ходили в гараж — железный, ржавый снизу, пахло бензином и старым металлом. Я подавал ключи. Он называл их по именам: «на тринадцать», «на семнадцать», — и я гордился, что подаю правильный, а он говорит: «Молодец, инженер».

Инженер. Он звал меня инженером.

На девять лет он принёс из гаража что-то в промасленной тряпке. Я думал — инструмент. А там велосипед. Старый, он подобрал его на свалке и всю зиму чинил по ночам, когда я спал, покрасил в синий. Краска легла неровно, с потёками. Тогда я потёков не видел. Я видел только, что он синий и мой.

— Ну что, инженер, — сказал отец и почесал затылок, будто стеснялся. — Поедешь?

Я падал в тот день раз двадцать, содрал коленку до крови, но не плакал, потому что он бежал рядом, держал за седло, отпускал, ловил и кричал: «Крути! Не смотри вниз — смотри вперёд!»

Смотри вперёд. Знал бы я, что там впереди, — смотрел бы только вниз.

Запомни его таким. С потёками синей краски на руках. Человеком, который не умел сказать «люблю» и потому чинил велосипеды по ночам. Дальше будет другой отец, и я боюсь, что иначе ты не поверишь, что этот вообще был.

Глава 3. Песня

Песню эту мама не из книжки взяла и не из радио. Она её сама придумала, давно, когда меня ещё и человеком толком назвать было нельзя — так, орущий свёрток в пелёнках.

Мне потом рассказывали это за столом как семейную байку, и я просил рассказывать ещё и ещё, хотя знал уже наизусть. Я родился беспокойный. Ночами не спал, кричал без причины, и врачи только разводили руками: здоровый мальчик, чего орёт, перерастёт. А отцу утром на смену. И он, большой, носил меня на руках по тёмной кухне — взад-вперёд, взад-вперёд, от окна к двери, — и качал, и мычал что-то своё, не попадая в ноты, а я орал пуще прежнего. Под утро его сменяла мама. И вот однажды, от усталости, не зная наизусть ни одной настоящей колыбельной, она просто начала петь то, что само складывалось на язык, — тихо, криво, без склада. И я затих. И уснул.

С тех пор это и стало — наша песня. Каждый вечер. Сколько себя помню, столько и она.

Это был целый обряд, и я бы ни одной ступеньки в нём не отдал. Сначала умыться, потом мама подтыкала мне одеяло со всех сторон, плотно, как пеленала когда-то, чтоб «ниоткуда не дуло». Потом садилась на край, и кровать чуть прогибалась под ней в тёплую сторону, и я подкатывался к этой тёплой стороне. Она клала ладонь мне на лоб — не проверить жар, а просто так, накрыть, — и начинала. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый, домашний. Не концертный голос, а такой, для одного слушателя.

«Спи, мой свет, и я усну, я тебя не отпущу…» — и дальше, тихо-тихо, про утро, про день, про злую тень, которую она прогонит.

А в дверях, в коридоре, останавливался отец. Будто бы по делу — то форточку прикрыть, то на батарею руку положить, тёплая ли. Большой, он стоял в темноте и слушал, думая, что я не вижу. Я видел. Я молчал, чтоб не спугнуть, потому что, если б он понял, что замечен, он бы кашлянул и ушёл, — мужчине же неловко, что его застали за нежностью.

Странная штука: я ни разу не дослушал эту песню до конца. Ни единого раза за все годы. Я всегда засыпал где-то на середине, и куда песня шла дальше — не знал. Мама смеялась: «У этой песни длинный конец, Димка, длиннющий. Ты до него ни разу не дотянул». Я обещал, что вот завтра точно дотерплю, не усну, дослушаю. И назавтра снова проваливался в сон на тёплой её ладони, на полуслове.

Я всё собирался однажды дослушать. Дорасти, стать большим, перетерпеть сон — и узнать наконец, чем она кончается. Так и не перетерпел. В детстве не перетерпел ни разу.

Глава 4. Море

Море я видел один раз в жизни. Один-единственный.

Мы копили на эту поездку, кажется, год — мама в коробке из-под печенья, на верхней полке, и нельзя было даже заглядывать, это была мамина коробка надежды. А потом в одно лето накопили, и отец сказал: «Едем». Просто так сказал, за ужином, и у меня внутри всё подпрыгнуло.

Ехали двое суток на нашей старой машине, которая грелась на подъёмах, и тогда мы останавливались на обочине, поднимали капот, и отец давал ей «отдышаться», а мы с мамой шли рвать что-нибудь в поле. Мама держала на коленях карту, огромную, шуршащую, и водила по ней пальцем, и говорила: «На следующем повороте направо». Мы сворачивали направо — и попадали не туда. Отец ворчал, мама смеялась, я смеялся за ней, и в конце концов мы всё равно выезжали куда надо, только позже. Я тогда думал, что так и должно быть: что заблудиться с этими двумя — это совсем не страшно, а наоборот, весело.

Море я услышал раньше, чем увидел. Мы шли через какие-то кусты по горячей тропинке, и вдруг стало слышно — большое, ровное дыхание за бугром. А потом тропинка кончилась, и оно открылось всё сразу, до самого края неба, и я встал как вкопанный. Я не знал, что бывает столько воды. Что бывает что-то такое большое, больше комбината, больше города, больше всего, что я видел. Я даже немножко испугался.

Отец понял. Он подхватил меня, посадил на плечи — высоко, я схватился за его лоб руками — и пошёл прямо в воду. «Не бойся, инженер, — говорил он. — Я тебя держу. Со мной не утонешь». И заходил всё глубже, и волны били его в грудь и обдавали меня брызгами, солёными, и я визжал — уже не от страха, а от счастья, потому что подо мной была вся эта страшная огромная вода, а я был выше неё, на отцовских плечах, и он держал меня широкими своими ладонями за щиколотки, и я знал, что не упаду.

Мама в глубину не пошла. Она боялась воды и стояла у самой кромки, подвернув сарафан, и волны лизали ей ноги, и она вскрикивала и смеялась, и махала нам, и кричала: «Серёжа, не глубоко! Серёжа, хватит, далеко!» Она всегда за нас боялась. Это была её работа в семье — бояться за нас двоих, пока мы ничего не боялись.

Вечером отец разводил костёр у палатки, и мы пекли картошку в углях, чёрную снаружи, обжигающую внутри, и она была вкуснее всего, что я ел в жизни. А когда стемнело и на небе высыпало столько звёзд, сколько в городе не бывает, мама запела — но не колыбельную, а так, что-то протяжное, негромкое, в темноту, в шум прибоя. И отец не ушёл в дверях стесняться, потому что дверей не было, была ночь и море, и он сидел рядом и слушал в открытую, и в отблесках костра лицо у него было молодое.

В тот день нас сфотографировали. Какой-то дядька с фотоаппаратом ходил по пляжу и за деньги снимал отдыхающих, и отец, хоть денег было в обрез, расщедрился: «Давай, щёлкни нас разок». Мы встали втроём спиной к морю — мама в том самом сарафане, посередине, отец слева, я справа, мокрый, в обвисших трусах, счастливый до невозможности. Дядька сказал «сыр», и щёлкнул, и через день принёс карточку к нашей палатке.

Это была та самая фотография. Та, что потом треснет через мамино лицо. Та, которую я буду носить у сердца, пока она не размокнет и не сотрётся совсем. Но тогда она была новенькая, глянцевая, пахла чем-то химическим, и на ней мы были втроём, и за нами было целое море. Я и не знал, что смотрю на это море в первый и последний раз. Думал — теперь будем ездить каждое лето. Накопим в коробке из-под печенья — и поедем.

Коробку эту через год отец вытряхнет на водку. Но про это рано.

Глава 5. Двор

Лето в детстве было длинное. Не как сейчас у вас — мелькнуло и нет. Тогда оно тянулось, день за днём, и каждый день был размером с целую жизнь.

Жили мы с двором. Двор — это был мой второй дом, может, даже первей первого. Серые пятиэтажки буквой «П», в середине — врытые в землю покрышки, песочница, ржавые качели, что визжали на весь квартал, и ковровыбивалка, на которой мы висели, как обезьяны. По углам — гаражи и сараи, царство пацанов, куда девчонок не пускали. Старики во дворе стучали в домино за врытым столиком и кричали «рыба!», и это «рыба!» было слышно из любого окна.

У меня был друг — Пашка из второго подъезда. Мы с ним были не разлей вода, как это бывает только в детстве, когда дружба — это просто что вы вместе с утра до вечера и вам хорошо. На моём синем велосипеде мы катались по очереди: один крутит, другой стоит на багажнике сзади, держась за плечи, и орём оба, когда летим с горки у мусорки. Коленки у меня вечно были в зелёнке и в корках от ссадин. Мама ругалась, мазала, дула, а назавтра всё повторялось.

Была во дворе тётя Валя — соседка наша с первого этажа, толстая, громкая, добрая. У неё всегда что-нибудь пеклось, и она звала нас, чумазых, с улицы: «Эй, голодранцы, идите, пирог стынет!» И мы шли, человек пять, мыли руки под её краном и ели горячий пирог с повидлом, и повидло текло по подбородку. Тётя Валя нас всех знала по именам и по матерям. «Ты ж Ленин, — говорила она мне. — По глазам вижу, Ленин сын». Это она потом, через всё, что случится, вымоет ту кухню. Но тогда она просто пекла пироги, и я думал, что так заведено в мире: что есть двор, и в нём тётя Валя, и она всегда накормит.

Вечером, когда синело и зажигались окна, по дворам летел особый звук — матери звали детей домой. Каждая на свой голос. И я по всему двору узнавал мамин: она выходила на балкон, на наш третий этаж, перегибалась через перила и кричала нараспев: «Ди-и-ма-а! Домо-о-ой!» И сколько бы я ни был увлечён, как бы ни было обидно бросать игру на самом интересном, — я ехал. Потому что дома был ужин, и свет, и она.

Я и теперь, если закрыть глаза, слышу это: «Ди-и-ма-а! Домо-о-ой!» — над тёмным двором, поверх качельного скрипа и стариковского «рыба!». Меня так больше никто никогда не звал домой. Потому что скоро не стало ни дома, ни того, кто зовёт.

Глава 6. Новый год

Новый год у нас был главный праздник. Даже не день рождения — Новый год.

Готовиться начинали заранее. Отец приносил с рынка ёлку, живую, настоящую, и она стояла на морозе на балконе, рядом с моим велосипедом, день или два — «отходила», как говорил отец, — а потом мы вносили её в комнату, и весь дом сразу наполнялся смолой и хвоей. Это был запах чуда, я его ни с чем не спутаю.

Игрушки у нас были старые, мамины ещё, из её детства: стеклянные, лёгкие, кое-где облупившиеся, но выбрасывать их не разрешалось ни за что. Мы доставали их из коробки, переложенные ватой, и каждую мама помнила по имени: вот этот шар — с её первой ёлки, вот эта сосулька — от бабушки. На макушку отец водружал красную звезду, всегда чертыхался, что она не держится, и подвязывал её ниткой. Я подавал игрушки снизу и командовал, куда вешать, — на этом деле я был главный инженер.

Тридцать первого мама с утра гремела на кухне. Резала свой салат в большой миске, которого хватало потом на три дня, а я таскал из миски кусочки, получал по рукам и всё равно таскал. Пахло мандаринами. Мандарины были только под Новый год, поэтому и пахли они не фруктом, а праздником. Я их даже не сразу ел — сначала нюхал, катал по столу, а корки клал на батарею сушиться, и они пахли ещё долго после.

Подарок мне клали под ёлку. Я всегда делал вид, что сплю, а сам подглядывал, как отец в одних носках, крадучись, подсовывает коробку. Один раз это была железная дорога — старая, он опять где-то раздобыл и починил, — и мы полночи гоняли по кругу маленький поезд, отец и я, на полу под ёлкой, а мама смеялась, что у неё в доме двое детей.

Я тогда не знал, что Новый год бывает и другой. Что можно сидеть в казённом зале, и чужие дяди раздадут всем одинаковые кульки в целлофане — мандарин, шоколадка, дешёвая игрушка, всем поровну, чтоб никому не обидно, — и это тоже будет называться «Новый год». Я не знал, что мою красную звезду, и мамины стеклянные шары в вате, и поезд по кругу под ёлкой — что всё это уже сочтено, и таких вечеров у меня осталось наперечёт. Тогда я вешал звезду и думал, что впереди сто таких вечеров. А впереди был один.

Глава 7. Последний хороший день

Есть один день, который я берегу отдельно от всех остальных. Не потому, что в нём случилось что-то особенное, а как раз потому, что не случилось ничего. Обычный день, каких у нас были сотни. Только этот оказался последним обычным — а об этом никто из нас тогда не знал.

Было воскресенье, конец зимы. Снег уже осел и потемнел, с крыш капало на солнце, и в воздухе первый раз запахло не морозом, а чем-то живым. Отец в то воскресенье никуда не пошёл — ни в гараж, ни к Витьку. «Отдохну по-человечески», — сказал он и проспал до девяти, чего почти не бывало. Мама напекла блинов, целую гору, на кухне было бело от пара и сладко, и мы ели их с вареньем, все трое, и никто никуда не спешил.

Потом я убежал во двор. Пашка уже топтался у подъезда, ждал. Кататься было ещё нельзя — велосипед стоял на балконе до весны, — и мы просто носились по двору, толкались, лепили из мокрого тяжёлого снега крепость, которая всё время оседала и превращалась в кучу. Тётя Валя высунулась из окна первого этажа: «Голодранцы, обедать не забудьте!» Мы крикнули, что не забудем. И, конечно, забыли.

К обеду вышел отец. Трезвый, чисто выбритый, в старой своей куртке, и позвал меня: «Инженер, пошли гляну, чего там у тебя цепь заедала». Мы затащили велосипед с балкона в комнату, перевернули колёсами вверх, и отец крутил педаль рукой, слушал, капал маслом на цепь из маленькой маслёнки. Руки у него были уверенные, спокойные. Я подавал ему тряпку, смотрел на эти руки и думал, что нет на свете ничего, чего бы он не починил.

Ничего в тот день не случилось. Мы починили цепь. Мама к вечеру пожарила картошку с луком. По телевизору показывали что-то, и отец смеялся, громко, как раньше, и мама смеялась с ним, а я лежал на полу на животе и был так полон этим тихим, ничем не примечательным счастьем, что даже его не заметил. Счастье такое — его никогда не замечаешь вовремя.

Вечером мама подоткнула мне одеяло и спела. Я, как всегда, уснул на середине, не дослушав.

Я не знал, что таких вечеров осталось совсем мало. Что через несколько дней отец придёт с комбината другой и сядет на табурет, не разуваясь. Если бы я знал — я бы не спал. Лежал бы и смотрел на них двоих во все глаза, запоминал бы каждую мелочь, каждый смех, держался бы за этот день руками и ногами. Но мне никто не сказал. Детям вообще не говорят, какой день последний. Иначе они бы никогда не засыпали.

Глава 8. Маленькие дни

Богато мы не жили. Машина старая, квартира — двушка на третьем этаже, лифт не работал сколько себя помню, соседка снизу стучала шваброй в потолок, если я бегал. Денег хватало, чтобы не считать до зарплаты, но не больше. Отпуск — это палатка у реки, шашлык на двух шампурах, отец с хрипящим транзистором, мама с книжкой в тени. Праздник — это когда к чаю не печенье, а торт. Богатство у нас было другое, не то, что в кошельке.

И я был счастлив. Так счастлив, что даже не знал об этом, — а это и есть настоящее счастье, которого не замечаешь, как воздуха, пока он есть.

Счастье было из мелочей. Из того, как в воскресенье можно залезть к родителям в кровать, в тёплую щель между ними, и лежать, пока светает, а отец делает вид, что спит, и легонько толкает локтем. Из мороженых ягод, забытых в морозилке с осени, — кислых, ледяных, аж зубы ломит. Из белья, которое мама вешала на балконе зимой; оно замерзало колом, я тащил его в комнату твёрдым, как фанера, и оно оттаивало и пахло морозом.

Я говорю про это так подробно не просто так. Это не кино про несчастную семью, где все ждут, когда станет плохо. Нам было хорошо. По-настоящему.

А потом был один вечер.

Март, снег грязный, осевший, с крыш капало. Отец пришёл с комбината раньше обычного и не крикнул из прихожей «Эй, инженер!», как всегда. Вошёл тихо. Сел на табурет, не разуваясь, в куртке, и долго смотрел в одну точку на полу, будто там лежало что-то, чего я не видел.

Мама вышла, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на него. И перестала вытирать.

— Серёж?

Он не поднял головы.

— Поговорили сегодня, — сказал он. — На комбинате.

Больше он в тот вечер ничего не объяснил. Ужинали молча. Мама не пела.

Я доел кашу, помыл тарелку и пошёл спать, ничего не понимая. Маленький дурак с синим велосипедом на балконе.

Тогда я не знал, что свет уже начал гаснуть. Это вообще не видно, когда начинается. Темнеет медленно — так медленно, что глаз привыкает, и ты замечаешь только в самом конце, когда уже совсем ничего не видно.

Глава 9. Человек, который ищет работу

Сначала это было даже похоже на праздник.

Отец теперь был дома. Утром не уходил в темноту — спал, и я завтракал тихо, чтобы не разбудить. Он вставал поздно, небритый, садился на кухне с газетой, где обведены ручкой квадратики объявлений, и звонил. Голос у него по телефону был не его — слишком ровный, слишком вежливый. «Да. Да, конечно. Имею опыт. Да, подъеду». Он клал трубку и говорил маме: «Вроде толковые. Завтра съезжу».

Мама кивала и улыбалась. Я тоже верил. Чего не верить — отец же. Он всё умеет, он машину с нуля собрал.

В ту первую неделю я проснулся ночью попить. На кухне горел свет, родители говорили вполголоса, думали, я сплю. Я остановился в коридоре, босиком, и слушал.

— …весь цех под нож, Лен. Не я один. Полгорода теперь такие, — говорил отец. — Станки распродают. Двадцать два года я там. Двадцать два, понимаешь?

— Может, выходное какое дадут? — это мама, тихо.

— Дали. Две зарплаты. Думают, откупились. — Звякнуло стекло о стол. — Сунули конверт, руку пожали. Иди, Серёга, ты хороший работник, просто время такое. Время у них такое, понимаешь.

Мама что-то сказала, я не расслышал. Кажется, «найдёшь ещё лучше».

— Где, — сказал отец. И больше ничего.

Я не стал заходить. Вернулся в кровать, так и не попив. Слова «цех под нож» крутились в голове всю ночь — мне мерещилось, будто цех живой, большой и железный, и его режут, а он не может убежать.

Тогда я ещё думал, что это ненадолго. Отец же. Он всё умеет.

Он брился, надевал единственный пиджак, который пах нафталином, и уезжал на собеседования. Возвращался к обеду. И с каждым разом возвращался всё быстрее.

— Ну как? — спрашивала мама из кухни.

— Да никак, — отвечал он и шёл снимать пиджак. — Им до сорока. А мне сорок два. Кому нужен мужик сорока двух лет.

Он говорил это спокойно. Но пиджак потом висел в шкафу всё дольше, а газета с квадратиками лежала на холодильнике, и квадратиков на ней не прибавлялось.

Деньги я тогда впервые увидел не как деньги, а как что-то живое, что может кончиться. Мама стала готовить по-другому. Мяса меньше, картошки больше. Яблоко в кашу больше не клала — то ли подорожали, то ли стало не до чудес. Она устроилась убирать в две конторы, уходила в шесть утра и в шесть вечера, и я научился сам разогревать суп и сам делать уроки, и в квартире стало очень тихо.

А отец сидел. Большой человек сидел на кухне и смотрел в окно, и руки, которые собирали двигатель, лежали на столе без дела. Я тогда не знал, что мужчине без работы хуже всего не от денег. От того, что он перестаёт быть нужным. Это съедает изнутри быстрее любой болезни.

Первую бутылку он принёс в апреле. Пиво. Сказал — «голова болит, для сна». Я и внимания не обратил.

Глава 10. Запах

Запах в доме поменялся.

Раньше — лук, хлеб, мороз с балкона. Теперь поверх всего лёг другой: кисловатый, тяжёлый, он шёл от отца, от его дыхания, от майки, в которой он спал не раздеваясь. Сначала по вечерам. Потом и днём.

Пиво стало водкой — водка дешевле и быстрее, я это позже понял. Бутылка стояла под раковиной, за ведром, будто он от себя её прятал. Иногда я заглядывал туда — пустая. Иногда полная. Я научился по этому угадывать, какой будет вечер.

Он менялся не сразу. Это и есть самое страшное — что не сразу. Будь оно сразу, мама схватила бы меня и убежала в первый же день. Но человек гаснет по чуть-чуть, и ты каждый день говоришь себе: ну сегодня же он почти как раньше. Вон, утром погладил по голове. Значит, не всё пропало. Значит, можно ещё потерпеть.

Терпели.

Сначала он просто злился. На комбинат, на «этих сук в кадрах», на страну, на телевизор. Кричал в экран. Потом стал злиться на маму — что поздно пришла, что суп холодный, что смотрит «вот так». Я не понимал, как можно смотреть «вот так», но он находил в её лице что-то, что его бесило, и придирался к этому.