Железное урочище

Глава

Крепкий, почти дегтярный индийский чай со слоном остывал в граненом стакане, оправленном в мельхиоровый подстаканник. За окном московской кухни лениво угасал душный августовский вечер тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Анатолий отхлебнул горьковатую жидкость, рассеянно наблюдая, как в сгущающихся сумерках зажигаются желтые пятна уличных фонарей. Мысли его текли плавно и тяжело, подобно глубокой реке. Страна погружалась в летаргический сон эпохи позднего застоя, и математические модели исторических циклов, которые он прокручивал в голове, неумолимо указывали на грядущий системный кризис. Империи не застывают в янтаре, они либо расширяются, либо гниют изнутри. Третьего состояния термодинамика социальных систем не предусматривает.

Он с тихим звоном опустил стакан на стол. В этот момент волоски на его предплечьях встали дыбом.

Воздух на кухне внезапно стал густым, как кисель, и ледяным. Резко запахло озоном — тем самым металлическим, тревожным ароматом, который повисает над асфальтом за секунду до удара молнии. Анатолий медленно обернулся. Прямо между холодильником «ЗИЛ» и кухонной плитой пространство сошло с ума. Оно дрожало и выгибалось, напоминая оптическое искажение над раскаленной жаровней. В центре этой пульсирующей сферы свет преломлялся под невозможными углами, закручиваясь в воронку. Словно гравитационная аномалия из произведений братьев Стругацких материализовалась в типовой советской квартире.

Инстинкт самосохранения буквально вопил, требуя немедленно покинуть помещение. Но чистый, кристаллизованный исследовательский интерес оказался сильнее животного страха. Анатолий сделал шаг вперед. Мозг уже лихорадочно просчитывал варианты: шаровая молния нестандартного спектра? Спонтанный пробой пространственно-временного континуума? Он протянул руку, желая лишь оценить температурный градиент на границе искажения.

Пальцы коснулись невидимой преграды, и в тот же миг пространство схлопнулось.

Не было ни вспышки, ни грохота. Только тошнотворный рывок, выбивший воздух из легких, и абсолютная, глухая тьма. Сознание погасло быстрее, чем нервная система успела зафиксировать боль.

Возвращение к реальности началось с острого тактильного раздражителя. Что-то мелкое, но безжалостное впилось в открытую шею. Анатолий рефлекторно хлопнул себя ладонью по коже. На пальцах остался влажный след. Комар. Обычный, биологически тривиальный кровосос.

Он резко открыл глаза и тут же зажмурился от рези. В нос ударил густой, первобытный запах оттаявшей сырой земли, прошлогодней прелой листвы и набухающих почек. Никаких ноток выхлопных газов, нагретого асфальта или городской пыли. Воздух был пугающе чистым и по-весеннему резким. Анатолий осторожно сел, ощупывая себя. Очки в массивной роговой оправе чудом удержались на переносице. Та самая жилетка, сшитая на заказ и отягощенная десятками карманов с инструментами, мультитулами, лупами и зажигалками, привычно давила на плечи. Физическая целостность организма не нарушена.

Значит, первый вывод: это не посмертная галлюцинация. Христианский рай вряд ли пахнет сырым мхом, а ад должен предполагать более высокие температуры и наличие сернистых соединений в атмосфере.

Он осмотрелся. Вокруг стеной стоял первозданный, непролазный смешанный лес. Могучие стволы дубов и вязов еще не обзавелись плотной кроной — ветви лишь подернулись нежной, салатовой дымкой проклевывающейся листвы. Сквозь это редкое кружево пробивался бледный свет — судя по углу падения лучей, близился рассвет или сгущались сумерки.

Анатолий принудительно замедлил дыхание, подавляя всплеск адреналина. Паника — контрпродуктивная реакция, ведущая к нерациональным тратам энергии. Нужно структурировать данные. Температура среды — около десяти-двенадцати градусов по Цельсию. Земля влажная, воздух стылый, но уже без зимней злобы. Весна. По всем биологическим признакам — конец апреля. Невероятное, статистически ничтожное везение. Окажись он в глухом сугробе при минус двадцати градусах в этой же одежде, период его выживания измерялся бы несколькими часами. Сейчас же, несмотря на пробирающий до костей весенний озноб, у него есть запас прочности.

Он поднялся на ноги, хрустнув суставами. Проверка карманов. Тяжесть привычного арсенала успокаивала лучше любого транквилизатора. Огниво, складные ножи, моток крепкого шнура, миниатюрная аптечка — все на месте. Материальные ресурсы сохранены. Но где он? И, что гораздо важнее с точки зрения теории вероятностей — когда?

Звуковой фон леса был естественным. Щебет птиц, шелест ветра в ветвях. Отсутствовал низкочастотный гул цивилизации, который человек двадцатого века перестает замечать, но который фоном присутствует за десятки километров от любого крупного города. Не было гула высоковольтных линий, не доносился шум моторов.

Новая вводная: полная изоляция от индустриального общества.

Анатолий поправил очки и прищурился. Сквозь хитросплетение ветвей, там, где лес казался чуть менее густым, подрагивало слабое оранжевое пятно. Источник света, обладающий переменной интенсивностью. Костер. А где огонь, там и разумная жизнь, способная к его поддержанию.

Мозг выдал очередное логическое построение: контакт с аборигенами неизбежен, но требует максимальной осторожности. Люди вдали от цивилизации склонны к ксенофобии. Его внешний вид — борода, странная многокарманная одежда, очки — вызовет когнитивный диссонанс у любого неподготовленного наблюдателя.

Тяжело ступая ботинками по мягкому мху и стараясь не ломать сухие ветки, он двинулся на свет. Запах горящего дерева становился отчетливее. Это был аромат чистых дров, без химических примесей сгорающего пластика или резины, что только подтверждало теорию об отсутствии поблизости современной свалки.

Вскоре между деревьями мелькнули силуэты. Анатолий замер за широким стволом дуба, сливаясь с тенью. Огонь освещал небольшую поляну. Вокруг костра сидели люди. Но их одежда, грубо выделанные шкуры вперемешку с посконными рубахами, блеск металла, похожего на кустарно откованное железо, и полное отсутствие синтетических материалов заставили аналитический ум на секунду зависнуть.

Это была не ролевая игра. Грязь на их лицах, въевшаяся в морщины, и звериная настороженность в позах кричали о подлинности происходящего.

История, о судьбах которой он размышлял на уютной московской кухне каких-то полчаса назад, перестала быть абстрактной наукой. Она смотрела на него из темноты дикого леса, пропахшая дымом, немытыми телами и сырой сталью. И к этой истории нельзя было применить формулы — в ней нужно было выжить. Анатолий медленно опустил руку в карман, нащупывая холодный металл зажигалки. Если придется доказывать свою полезность этому миру, он начнет с магии огня.

Анатолий не успел даже нащупать рифленое колесико зажигалки. Иллюзия его акустической невидимости разбилась вдребезги вместе с ударом, обрушившимся на плечи.

Кто-то тяжелый, пахнущий застарелым потом, дегтем и сырой овчиной, рухнул на него прямо с нижних ветвей раскидистого вяза. Удар под колени лишил равновесия. Земля больно ударила в скулу, в рот набилась сухая хвоя и прелая земля. Воздух со свистом вылетел из легких. Чьи-то жесткие, мозолистые пальцы мгновенно заломили руки за спину. Колени придавили позвоночник с такой силой, что перед глазами поплыли радужные круги.

Короткая вспышка адреналина тут же захлебнулась в физической беспомощности. Кабинетный ученый из двадцатого века, чей спортивный опыт ограничивался шахматами и редкими пешими прогулками, оказался абсолютно не готов к первобытной рукопашной.

Его рывком поставили на колени. Запястья уже стягивала грубая веревка. Мозг, несмотря на шок, машинально зафиксировал фактуру: натуральная пенька, скрутка ручная, без фабричной пропитки, ворсинки больно режут кожу. Очки чудом удержались на одном ухе, мир перекосился и потерял резкость. Анатолий судорожно дернул головой, пытаясь вернуть оправу на переносицу, и получил тяжелую затрещину.

— Не мычи, соглядатай, — прохрипел над ухом грубый голос, в котором отчетливо слышался тягучий, незнакомый акцент, изобилующий полногласиями и странными интонациями. Но это был несомненно русский язык. Его древняя, неочищенная от архаизмов версия.

Городской житель, возомнивший себя невидимым ниндзя. Анатолий мысленно усмехнулся собственной наивности, выплевывая горькую землю. Его шаги по сухим веткам, которые казались ему тихими, для этих людей звучали как марш духового оркестра. Он обнаружил себя задолго до того, как увидел свет их костра.

Сильные руки подхватили его под мышки, сминая бесчисленные карманы его жилетки, и потащили к свету. Бросили на землю уже у самого огня. Жар костра ударил в лицо. Анатолий заморгал, поправляя связанными руками съехавшие очки, и наконец смог сфокусировать зрение.

Перед ним стояли шестеро. Никаких романтизированных славянских витязей в сияющих кольчугах. Это были изможденные, жилистые люди в грязных льняных рубахах до колен и кожаных портах. На шеях у некоторых блестели медные амулеты — солярные символы и фигурки зверей, никаких крестов. Оружие — топоры на длинных топорищах да короткие ножи. Взгляды темные, затравленные и одновременно хищные. Так смотрят волки, загнанные флажками.

— Поповский лазутчик, — выплюнул один из них, приставляя острие ножа к кадыку Анатолия. Сталь была холодной и пахла ржавчиной. — Высматриваешь, где мы требы Перуну кладем? Кто послал? Чернецы из города?

Анатолий сглотнул. Лезвие слегка оцарапало кожу. Ситуация требовала немедленной вербальной интервенции. Любое промедление при низком уровне эмпатии в средневековом социуме ведет к летальному исходу.

— Я не шпион, — произнес он, стараясь говорить медленно и четко, избегая современных терминов. — Я просто путник. Заблудился в лесу. Ни за кем не следил. Шел на свет вашего огня, чтобы попросить помощи.

— Путник? — переспросил человек с ножом и криво усмехнулся, обнажив гнилые пеньки зубов. — В лесу ночью добрые люди не бродят. А порты на тебе бесовские, нитей не видать, карманов без числа. Верно поп тебя снарядил, шептуна. Резать надо, пока дружину не навел.

Он замахнулся, но чужая сухая рука перехватила его запястье.

К костру шагнул высокий старик. Его седая борода спускалась почти до пояса, а поверх грубой рубахи был накинут волчий мех. В отличие от остальных, в его выцветших голубых глазах не было животной ярости. В них светился холодный, проницательный ум. Верховный волхв, лидер общины язычников, вытесненных набирающим силу христианством в глухие леса.

Старик присел на корточки перед Анатолием. Цепко оглядел плотную ткань жилетки, странные ботинки на толстой резиновой подошве. Протянул руку и осторожно коснулся стекла очков. Анатолий замер, стараясь дышать ровно.

— Чудные на тебе вещи, путник, — медленно проговорил старик. — И глаза в стеклянную броню закованы. Говоришь, не лазутчик?

— Клянусь, — твердо ответил Анатолий. — Я не имею отношения к вашим священникам. Я издалека. Очень издалека.

Волхв долго смотрел ему в глаза, словно пытаясь прочитать мысли. Затем перевел взгляд на его обрюзгшую фигуру, на тяжелое, непривыкшее к физическому труду тело, на сбитое от страха и бега дыхание. Тишину леса нарушало только потрескивание сучьев в костре.

Старик вдруг коротко, сухо рассмеялся и убрал руку от лица пленника.

— Опусти нож, Добран, — бросил он своему воину, поднимаясь. — Не присылали за нами чернецы этого человека.

— Отчего же, отче? — нахмурился тот.

— Оттого, — волхв презрительно кивнул на Анатолия, — что никто в здравом уме не пошлет в ночной лес такого увальня. Он же топает, как слепой лось в буреломе, и дышит так, что за версту слыхать. Мешок с требухой, а не соглядатай. Церковники хитры, они бы прислали тень, а не медведя, который даже собственное пузо несет с трудом.

Воины у костра негромко загоготали, опуская топоры. Напряжение спало, уступив место грубому деревенскому презрению.

Первый вывод в новой реальности был сделан. Анатолий мысленно выдохнул, чувствуя, как холодный пот струится по спине. Его физическая неподготовленность, избыточный вес и полная нелепость облика только что спасли ему жизнь. В этом жестоком мире прагматика преобладала над паранойей: тот, кто выглядит смешно и жалко, не может представлять угрозы. Теперь главное — не разрушить этот спасительный образ, пока он не поймет, как конвертировать содержимое своих многочисленных карманов и свою феноменальную память в инструмент власти.

Жар от костра ощутимо припекал левую щеку, контрастируя с ночной сыростью, тянущей по ногам. Анатолий осторожно пошевелил затекшими плечами. Грубая пенька больно впивалась во вспотевшие запястья, пульсация крови в пережатых венах отдавалась глухим гулом в ушах. Запах немытых тел, сырой овчины и кислого пота смешивался с горьким дымом горящих сосновых веток.

Волхв снова присел у огня, скрестив ноги. Его взгляд, цепкий и по-звериному внимательный, медленно скользил по пленнику, изучая странный крой жилетки, матовый отблеск пуговиц, толстую рифленую подошву городских ботинок.

— Раз не шпион, то кто таков? — голос старика звучал ровно, но Анатолий улавливал в нем напряжение сжатой пружины. — Как звать тебя, путник? И пошто один в глухую полночь по лесу шатаешься, лешему на потеху?

Мысль Анатолия заработала на предельных оборотах, просеивая варианты. Социальная инженерия в условиях раннего средневековья не прощает ошибок. Сказать правду? Немедленно объявят одержимым бесами и забьют камнями или предадут огню. Назваться заморским купцом? Потребуют показать товары, спросят о пути, а его специфический выговор не совпадет ни с одним из известных им языков торговцев. Нужна универсальная легенда, не требующая документальной и фактологической верификации.

Вывод сформировался мгновенно: ретроградная амнезия. Потеря памяти — идеальный социальный щит. В средневековой парадигме человек, лишенный рассудка или прошлого, часто воспринимается как тронутый богами. Юродивый. Блаженный. К таким относятся с брезгливой жалостью или мистическим опасением, но убивают редко — нет политической или экономической целесообразности.

Анатолий опустил голову, позволяя тяжелым плечам безвольно поникнуть, и изобразил на лице глубочайшую, экзистенциальную растерянность.

— Анатолий… — хрипло произнес он свое настоящее имя. Вполне приемлемо, звучит на византийский манер, слух местных резать не должно. — Зовут меня Анатолий. А вот как я здесь оказался…

Он тяжело вздохнул и, насколько позволяли связанные руки, попытался дотронуться до головы, имитируя фантомную боль.

— Не помню. В голове словно туман болотный. Помню, что шел в город. Должен был прийти до заката. А в какой город… зачем шел… как отрезало. Пустота.

Волхв прищурился. В багровых отблесках пламени его морщинистое лицо казалось вырезанным из мореного дуба. Старик взял длинную сучковатую палку и лениво поворошил угли. Вверх метнулся сноп золотистых искр, в нос шибануло запахом паленой смолы.

— В город, говоришь? — старик недоверчиво хмыкнул. — В лесу бес попутал, разум отнял? Бывает. Лес чужаков не жалует. Оморочит, закружит, а поутру только кости волкам оставит.

Старик явно сомневался, но зерно легло в благодатную почву. Суеверный страх перед лесной чертовщиной здесь был сильнее логики.

Анатолий решил ковать железо, пока оно раскалено. Лучшая форма защиты — это встречный сбор информации. Ему жизненно необходимы пространственно-временные координаты. Без них он — слепой котенок в мясорубке истории.

— Отче, — Анатолий намеренно использовал уважительное, но теологически нейтральное обращение. — Раз уж я жив благодаря твоей милости… Скажи мне, где я? Чьи это земли? Кто правитель здесь? Может, услышу название города или имя князя, и разум мой прояснится.

Люди у костра переглянулись. Воин с ножом, тот самый, что едва не перерезал Анатолию горло, громко фыркнул и звучно сплюнул в огонь. Капля слюны с шипением испарилась на углях.

— Воистину дурковатый мешок, — буркнул он, убирая клинок за пояс. — Своей земли не признать.

Волхв поднял сухую ладонь, призывая сородича к тишине. Его холодные голубые глаза неотрывно смотрели на пленника.

— Земля это Залесская, путник без прошлого, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнес старик. — А город, до которого ты не дошел, всего в половине дня пути отсюда. Владимир. Правит там князь Всеволод Юрьевич.

Исторический пазл в голове Анатолия сложился с оглушительным щелчком, перекрывшим треск поленьев.

Владимир. Князь Всеволод Юрьевич. Большое Гнездо.

Вторая половина двенадцатого века. Конец тысяча сто семидесятых или начало восьмидесятых годов. До того момента, когда монгольские тумены Батыя превратят эти леса в пепелище, остается чуть больше полувека.

Волхв коротко, пренебрежительно махнул сухой рукой. Тот самый воин с ножом, недовольно скривившись, шагнул за спину Анатолия. Городской инстинкт подсказал, что сейчас холодная сталь эффектно полоснет по путам, как в кинематографе двадцатого века, но суровая макроэкономика раннего средневековья диктовала иные законы. Крепкая, вручную свитая пеньковая веревка была здесь слишком ценным, трудозатратным ресурсом, чтобы портить ее лезвием ради экономии времени и удобства какого-то лесного бродяги.

Воин со злобным сопением убрал нож за пояс и принялся остервенело распутывать стянутые узлы, грубо ломая ногти и то и дело больно дергая Анатолия за вывернутые плечи. Наконец, жесткая ворсистая скрутка ослабла и с шорохом упала на прелую землю.

Кровь, пульсируя, хлынула в пережатые кисти рук, отозвавшись мучительной резью и роем фантомных иголок. Анатолий со стоном прижал запястья к животу, машинально растирая глубокие багровые борозды на коже. Физиологический дискомфорт был колоссальным, но этот мелкий эпизод с веревкой дал ему еще одну крупицу понимания нового мира: здесь ничего не выбрасывают и ничего не уничтожают просто так. Прагматизм возведен в абсолют. Но он заставил себя не отворачиваться от старика.

— Куда ему бежать в ночи, — усмехнулся волхв, глядя на неуклюжие попытки пленника восстановить кровообращение. — Лес таких неповоротливых быстро забирает. Глазом моргнуть не успеет, как в волчьем брюхе окажется. Стереги его, Радим. А поутру решим, что с этим лесным чудом делать.

Старик навис над Анатолием, и сквозь запахи костра внезапно пробился тяжелый, затхлый дух старости и сухих трав.

— Сиди тихо, путник без памяти. И глупостей не делай. Жизнь твоя здесь не дороже снега зимой. Никто и не хватится.

Анатолий молча кивнул. Метафора была предельно точной. Базовая ценность человеческой жизни в двенадцатом веке равнялась нулю. Гуманизм еще не изобрели, Декларацию прав человека напишут через шесть столетий, а пока демографический ресурс измерялся исключительно пригодностью к физическому труду или войне. Ни к тому, ни к другому рыхлый интеллектуал из двадцатого века был не способен. По местным меркам он являлся бракованным биологическим материалом.

Один из язычников, тот самый Радим, тяжело опустился на поваленное бревно в нескольких шагах от пленника, положив на колени топор. Остальные начали укладываться прямо на землю, подстилая грубые шкуры. Костер постепенно прогорал, подергиваясь седым пеплом. Ночная сырость поползла по ногам, пробираясь сквозь ткань брюк.

Анатолий прикрыл глаза, имитируя покорный сон, а его мозг, получивший наконец передышку от адреналиновых скачков, начал выстраивать системную архитектуру выживания.

Текущая диспозиция катастрофична. Он находится в руках маргинальной религиозной группы. Язычники в конце двенадцатого века — это эволюционный тупик. Государственная машина и православная церковь неумолимо выдавливают их на периферию ойкумены. Остаться с ними — значит сгнить в землянке от пневмонии или, что еще вероятнее, стать ритуальной жертвой Перуну при ближайшем неурожае. Этот вектор ведет в никуда.

Следовательно, единственная точка спасения — это административный центр. Город Владимир. Ставка князя Всеволода. Только там есть ресурсы, инфраструктура и люди, принимающие геополитические решения. Ему нужен доступ к правителю.

Но как преодолеть колоссальную социальную пропасть?

Анатолий мысленно усмехнулся, почувствовав, как ноет ушибленная скула. В средневековом обществе социальная мобильность отсутствует как класс. Если странно одетый, невнятно бормочущий толстяк приблизится к дубовым воротам княжеского детинца, стража в лучшем случае спустит на него собак, в худшем — посадит на вилы ради забавы. Законы гостеприимства здесь не распространяются на подозрительных бродяг. Чтобы поговорить с властелином всей Киевской Руси, мало просто постучать в дверь. Нужен пропуск.

Каким активом он располагает? Физической силы нет. Золота нет. Оружия нет. Содержимое карманов жилетки — зажигалки, мультитулы, лупы — это тактические инструменты, они хороши для фокусов, но не для системного диалога с властью. За фокусы здесь сжигают на кострах.

Его единственный подлинный капитал — информация.

Чтобы Всеволод Большое Гнездо не просто выслушал его, а сохранил ему жизнь и дал статус, Анатолий должен предстать не чужаком, а ресурсом абсолютной, невосполнимой ценности. Ему нужно чудо. Причем чудо, легитимное в глазах средневекового христианина. Не магия, от которой разит серой, а божественное провидение.

Память начала сканировать хронологические таблицы второй половины двенадцатого века. Войны, княжеские съезды, эпидемии, неурожаи. И главное — астрономические явления. То, что невозможно подделать, но можно предсказать с точностью до минуты, если ты знаешь небесную механику.

Где-то в темноте гулко ухнула сова. Анатолий плотнее запахнул жилетку, пряча замерзшие руки в глубокие карманы. План начинал обретать математическую стройность. Завтра утром ему предстоит первая дипломатическая игра. Он должен убедить этих лесных дикарей не просто отпустить его, а довести до городских ворот. А для этого придется сыграть на их собственных страхах.

Холод пробирался под плотную ткань жилетки, заставляя Анатолия мелко, противно дрожать. Земля под ним вытягивала тепло с безжалостностью физического закона. В нескольких шагах грузно похрапывал Радим, так и не выпустив из рук топорище, а над поляной висел густой, удушливый запах остывающей золы. Анатолий закрыл глаза, перебирая варианты с методичностью шахматного компьютера, оказавшегося на грани мата.

Первая мысль была самой очевидной — технологический шок. В левом нижнем кармане мирно покоилась бензиновая зажигалка, а в правом — мощный диодный фонарик. Стоит поутру высечь пламя из металлической коробочки или ударить в лица дикарей ослепительным лучом света, как они падут ниц. Но холодный рассудок немедленно забраковал эту идею. Язычники двенадцатого века не мыслят категориями научной фантастики. Для них непонятный источник света — это не чудо, а проявление враждебной нави, темной магии. Испуганный средневековый человек не поклоняется демону, он бьет его рогатиной издалека или забрасывает камнями. Демонстрация технологий прямо сейчас — это гарантированный смертный приговор.

Затем мозг подкинул идею эпидемиологического блефа. Можно закатить глаза, пустить пену изо рта и объявить, что на нем лежит печать страшного мора. Сказать, что любой, кто прольет его кровь, покроется черными язвами, а племя вымрет до последнего младенца в мучительной агонии. Страх перед болезнью здесь был абсолютным. Однако и этот вектор имел критический изъян. Если они поверят в проклятие, то не поведут его в город. Они просто забьют его длинными жердями, не касаясь руками, и сбросят труп в ближайшее болото, от греха подальше.

Следовательно, магический и биологический страхи отпадают. Оставался третий, самый надежный инструмент управления — страх политический.

Кого эти лесные изгои боятся больше, чем лешего или гнева Перуна? Того, кто реально загоняет их в глухие чащобы. Вооруженной, закованной в железо государственной машины. Княжеской дружины Всеволода.

Анатолий приоткрыл один глаз, наблюдая за спящим лагерем. План выстроился в идеальную логическую цепочку. Завтра утром он не станет молить о пощаде и не будет угрожать магией. Он продолжит играть роль блаженного юродивого, но добавит в нее смертельно опасный для язычников нюанс. Он скажет волхву, что христианский Бог лишил его памяти, но вложил в его уста пророчество лично для князя Большое Гнездо. И что сам князь, получив знамение свыше, уже выслал конные разъезды во все стороны искать потерянного в лесах пророка.