Шатун

1

Вернувшись на материк из двухнедельного путешествия по дальнему востоку, Герман Морозов узнал, что его шестнадцатилетний сын Антон погиб в результате несчастного случая — подросток проезжал на электросамокате оживлённый перекрёсток и был сбит легковым автомобилем на полном ходу...

Морозов не успел на похороны сына. На девять дней он решился отправиться на кладбище и посетить могилу сына. Герман отказывался принять свершившийся факт потери, дав волю слезам и развязавшись там же, у свежего холма с деревянным крестом, после долгого, почти в три года, полного воздержания от алкоголя. Морозов ушёл в беспробудный тягучий запой, спустив на спиртное все оставшиеся после путешествия деньги, начав с дорогих виски и коньяка, а закончив — самой дешёвой водкой из алкомаркета.

Свой финиш, когда отваживаешься взять себя в руки и прервать марафон, Герман встретил в пустующей квартире друга, где из всей мебели были диван, старый стол и пустой холодильник. Морозов точно помнил, что начинал пьянку дома под соболезнующим присмотром своей семьи, и как попал сюда — он не имел ни малейшего представления. Деньги кончились. В необитаемой квартире шаром покати. Оставалось неизбежное и самое страшное — терпеть делирий и возвращаться к трезвой жизни. Возвращаться в семью...

Делирий был жуткий, полный кошмарных снов, сбоев в некогда отлаженной работе всего организма и панических предчувствий сиюминутной смерти в пылу агонии. Герман глотал воду литрами, беспокойно ворочался на диване, трясся и обливался потом, бросаемый горячечным бредом то в жар, то в холод. Поспать и пережить катастрофу ночей никак не получалось — он и забыл, что такое тревожный сон алкоголика, когда границы реальности и галлюцинаций воспалённого мозга начисто стёрты. Морозов лежал лицом к стене, заглатывал собственный язык и подскакивал, опасаясь эпилептического припадка. Засыпать было страшно. Но когда веки закрывались сами собой, а душа проваливалась в чёрную бездну, Герман слышал женские голоса и звон посуды, доносившиеся из кухни. Он понимал, что в квартире, кроме него и тараканов, никого нет, но незнакомые голоса звучали вполне убедительно. Герман различил три разных. И в какой-то момент догадался, что обсуждают именно его.

— Не успел, — печально вздыхая, говорила одна. — Телефон выключил. Хуй дозвонишься. Только по приезде и узнал. Позорище.

— Пидарас, — ей отвечала другая. — Пи-да-ра-си-на.

— Конченая, — им вторила третья.

Помолчали секунду. Вкрадчивый перезвон — стукнулись рюмками и выпили.

— Зря мы чокнулись, — вновь заговорила первая. — Не положено.

— Не положено пропускать похороны собственного сына, — сказала вторая.

Герман не выдержал и резко обернулся от стены к дверям.

— А ну, блядь, закрыли свои поганые хавальники! — крикнул он в пустоту.

На кухне притихли. Герман вновь отвернулся к стене, покрыв голову руками за неимением одеяла. Спустя минуту разговор, однако, продолжился, но уже в более тихих тонах.

— Ему бы бульона похлебать...

— Перебьётся, алкаш подзаборный.

— Всё просрал. Семью свою первую просрал. Теперь вот сына.

— Так он уже был женат раньше? — спросил вдруг четвёртый незнакомый женский голос. — Какой кошмар.

— Представь себе... И всё по пьянке.

— Потом вроде как бросил и снова подженился. Родился новый ребёнок.

— Кто? — полюбопытствовала четвёртая.

— Мальчик.

— И сколько ему сейчас?

— Три полных года.

— Просрёт и этих. Вот посмотрите.

— Кошмар какой...

Герман заткнул уши руками. Звон рюмок — на кухне выпили по новой. Голоса стихли, сменившись мерным стрекотанием стригущих чьи-то волосы парикмахерских ножниц. Звук этот бесил ещё больше, чем бабские сплетни. Морозов не убирал своих рук с головы, не доверяя цирюльнику и опасаясь за свои уши.

Пытка ножницами длилась больше часа. Герман не выдержал, перевернулся на спину и включил смартфон. Прогноз погоды. То, что надо. То, что доктор прописал. Ненавязчивый и спокойный голос дикторши — симпатичная брюнетка указывала на карту циклонов. Герман успокоился и даже как будто бы задремал, пусть и с открытыми глазами. Брюнетка из прогноза погоды повернулась к зрителю спиной, да так и осталась стоять неподвижно, уставившись в одну точку на карте. Морозов напрягся, ожидая очередного подвоха. И подвох не заставил себя долго ждать: брюнетка, не оборачиваясь, медленно запрокинула голову назад, неестественно выгнув резиновую шею и не теряя осанки, после чего, коснувшись затылком своей спины, ощерилась в зловещей зубастой улыбке от уха до уха... Смартфон выпал из дрожащих рук мгновенно взмокшего Германа.

Подорвавшись с дивана, Герман метнулся на кухню в надежде обнаружить в пустом холодильнике хоть что-нибудь отдалённо напоминающее еду. В морозильнике под слоем слежавшегося инея (о, чудо!) он нашёл неприметную пачку старых слипшихся пельменей. Герман наполнил кастрюлю водой и водрузил её на плиту. Ударив пачку кулаком, Морозов отделил пельмени друг от друга и высыпал их на тарелку. Сами пельмени как таковые его интересовали мало (он попросту не смог бы их проглотить) — ему хотелось бульона. Жирного и горячего бульона, который, несомненно, поставит его на ноги, дав живительной силы, и рассеет бред галлюцинаций. Вода вскипела. Пельмени отправились в кастрюли. Герман помешивал бульон, искоса поглядывая в коридор, где как-будто бы что-то клубилось и двигалось по тёмным углам.

— Брысь! — хрипел Морозов, корча рожи в коридор.

В кипящей кастрюле поднялась пена. Герман помешал воду, узрев всплывшие гурьбой отрезанные ножницами человеческие уши. Подавив тошноту и поняв, что бульона ему не видать, как собственных... Морозов сглотнул слюну, выключил газ и с лязгом досады обрушил на кастрюлю крышку. Несолоно хлебавши, он поплёлся обратно к дивану, свалившись на него всей своей бессильной массой, чтобы продолжить прыжки с зыбучей вышки из одного сна в другой, не имея никакой возможности собрать воедино эту нескончаемую чудовищную матрёшку. Знакомые уже теперь Герману женские голоса вновь дали о себе знать, издевательски затянув на кухне колыбельную:

Спи, моя радость, усни.

В доме погасли огни.

Пчёлки затихли в саду,

Рыбки уснули в пруду.

Месяц на небе блестит,

Месяц в окошко глядит...

Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, умри.

Умри или не умри.

Когда в окнах забрезжил рассвет, хор из гадских голосов угомонился. Герман уснул, казалось бы, крепко и надёжно. И проспал до вечера. Ночью, впрочем, он вернулся в своё прежнее фрагментарное состояние, болтаясь между сном и реальностью. Побродив по квартире, Морозов нашёл старый клетчатый плед, под которым и решил укрыться с головой. Герман громко сопел и обливался потом (тёплый душ не спасал), то откидывая плед, то закутываясь в него, словно в кокон. На вторые сутки делирия случилось самое страшное — посреди ночи на Германа упало грузное и бесчувственное тело, вдавив его в диван... Пустую квартиру оглушил дикий истошный вопль.

Потом долго стучали в дверь. Дёргали за ручку. Уничтожали электрический звонок. Ломились, одним словом, в квартиру. Возможно, соседи вызвали полицию, испуганные криками. Возможно, Герману всё это только снилось. Как бы то ни было, когда Морозову показалось, что входную дверь сняли-таки с петель и выставили в коридоре, он осознал, что без капельниц и дальнейшего специфического лечения ему не обойтись. Не дожидаясь утра, Морозов оделся кое-как (кроссовки нашлись на средней полке в холодильнике), умылся и вызвал «скорую». Прибывшие на вызов врачи обнаружили больного в плачевном состоянии — он трясся, чесался, бормотал несуразицу, а волосы на его голове были беспорядочно острижены, зияя проплешинами на висках и макушке...

2

Время, как известно, лечит.

Осень сменила зима. Последние листья опали, сгинув в дымных кострах, и с неба посыпал снег. Герман Морозов жил, как и прежде, занимаясь семьёй и работой, вспоминая те страшные смутные дни своего алкогольного марафона не иначе, как с содроганием. Он примирился с потерей сына. Он принял её как неизбежную данность. Утешаясь в играх с младшим сыном Артёмом, Герман ловил себя на жестокой, но правдивой мысли, что нашёл в нём замену Антону, а значит, род Морозовых не прервался, значит, род продолжается. Жена Марина также утешала и отвлекала Германа от скорби своей лаской, заботой и покладистым характером, отдав ему всю свою любовь, которой хватило бы и на двоих с головой, посвятив мужу и сыну всю себя.

Трудился Герман в юридической конторе, занимаясь вопросами банкротства частных лиц. Работу свою Морозов любил. Вернее, он любил те деньги, тот стабильный и достойный доход, который давала ему эта работа. Герман обожал путешествовать с семьёй, дорогие вещи и вкусно поесть. Он следил за собой и регулярно посещал спортзал. Проживал Герман за городом в двухэтажном особняке. Ему нравилась его размеренная, наперёд спланированная жизнь, и особых угрызений совести относительно первой жены и старшего сына Антона, которых бросил ради новой семьи, он не испытывал. Так или иначе, он потерял связь с обоими. С бывшей женой Морозов общался главным образом по телефону, если она или Антон срочно в чём-то нуждались, а видел он её в последний раз на сорок дней после гибели сына. Она была крайне бледна, истощена и совершенно потеряна; казалось, что она не понимает, где находится и кто все эти люди, неподдельно изображавшие скорбь. Герман украдкой и виновато поглядывал на Елену (так звали бывшую), отмечая про себя, что она по-прежнему прекрасна. Сидели в каком-то ресторане, молча хлебали борщи, ели ложками пюре с котлетами и закусывали сладкими пирожками под компот из сухофруктов. Посидев около часа и помянув Антона, собравшиеся стали расходиться, собирая по пакетам съестное. На крыльце Елена неожиданно обратила внимание на Германа, будто только теперь заметила его присутствие, перехватила его и отвела в сторону.

— Почему ты не пришёл на похороны? — спросила она, глядя куда-то в сторону. — Он так тебя ждал...

— Ждал кто? — не понял Герман, нахмурившись (в своём ли она уме?).

— Прости, — махнула головой Елена. — Не обращай на меня внимание... Я словно в тумане. Всё плывёт. Всё течёт куда-то...

— Не извиняйся, — сказал Герман. — Я тебя понимаю. Сам только после больницы. Еле оклемался. Думал, кони двину или в дурку загремлю.

— А что с тобой? — участливо спросила Елена.

— Забухал, — честно ответил Герман. — Не мог на трезвую смириться.

— Ты же завязал. Ты так долго держался.

Герман по-детски пожал плечами. Подбородок Елены задрожал, из синих глаз её закапали слёзы. Она повалилась Герману на грудь, сотрясаясь в рыданиях.

— Прости меня, — произнёс Морозов, обхватив бывшую жену и крепко-крепко прижав её к себе, как раньше. — Прости за всё. Я не смог приехать. Я вернулся на материк и лишь тогда обо всём узнал. Было поздно. Я места себе не находил. Кусал локти. И плакал, плакал, плакал, мечтая, что вижу кошмарный сон и сейчас же проснусь.

— Что у тебя с головой? — вдруг спросила Елена.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Герман.

— Причёска, — пояснила Елена. — Ты никогда не подстригался так коротко.

— А, это... Случайность. Последствия запоя.

— Отвезёшь меня домой?

— Конечно.

Герман проводил бывшую жену к своему автомобилю. Она уселась спереди, не забыв пристегнуться ремнём. Оба всю дорогу молчали, отстранённо и безучастно уставившись в ветровое стекло. Шёл снег. Шептали «дворники».

— Зайдёшь к нам? — предложила Елена, когда добрались. — У меня есть коньяк.

— Я за рулём, — ответил Герман.

— Есть кофе...

— От кофе я не откажусь.

В квартире, с тех пор, как Морозов покинул её, ничего не изменилось. Пока Елена молола и заваривала кофе, Герман украдкой прокрался в комнату сына. Заправленная постель, вещи на стуле и небрежно брошенные у окна носки — казалось, что Антон вот-вот вернётся...

— Я нарочно здесь не прибиралась, — сказала Елена, как привидение возникнув за спиной у Германа. — Оставила всё, как было в то утро, когда он ушёл в школу.

— Я заметил, — отозвался Герман, замерев посреди комнаты.

— Идём пить кофе.

Елена добавила в свою кружку коньяку. Герман отказался. Поговорили о сыне, о последних днях его жизни, не предвещавших никакой катастрофы, о проклятом перекрёстке, где регулярно сбивают спешащих людей, решивших перебежать в неположенном месте и сократить свой путь... Потом Елена ушла в ванную. Герман допивал свой кофе и смотрел в окно, где кружились крупные хлопья снега.

— Я пойду, — сказал он, помыв свою кружку.

Елена ничего не ответила. Герман подошёл к двери. Шумел душ.

— Лен? — позвал Герман, деликатно постучавшись в дверь. — Я ухожу.

Почувствовав неладное, Морозов решился приоткрыть дверь.

— Лен, я загляну?

Бывшая жена под упругой струёй душа сидела голая в ванной, поджав к груди колени и обхватив их руками. Её сотрясала лихорадка; рыдания давились в груди и в глотке. Герман распахнул двери настежь и навис над ванной.

— Что с тобой? Ответь мне! Ты меня слышишь?

Елена повернула к нему голову, оторвав дрожащий подбородок от коленей.

— Помоги мне, — произнесла она скрипучим голосом. — Мне плохо. Мне так плохо без него.

— Идём в комнату, — засуетился Герман, взяв бывшую жену под мышки.

— Я не знаю, зачем мне жить дальше... Я хочу умереть.

— Не говори глупости. Жизнь продолжается.

Елена кое-как выбралась из ванной, медленно, на сгибающихся ногах, прошествовав в спальню, ведомая сзади Германом. Накрыв бывшую жену одеялом, Морозов усадил её на кровать и, участливо обняв за мокрые плечи, уселся рядом.

— Ну как, лучше? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она, обмякнув.

— Выпей ещё коньяку, — предложил Герман. — Я принесу...

— Не надо, — придержала его Елена. — Мне уже лучше. Сейчас отпустит.

— И часто у тебя так?

— Случается...

Герман мял её плечи, ощутив внезапный прилив мужской силы. Елена, похоже, тоже почувствовала это, позволив его рукам спуститься ниже и обхватить заострившуюся от мурашек грудь. Не сговариваясь и повинуясь вдруг нахлынувшей страсти, бывшие супруги повалились на кровать, впившись друг в друга жадными ртами. Герман мгновенно разоблачился, побросав всю свою одежду на пол, оставшись в одних носках. Елена развела свои колени в стороны, раскрывшись перед Германом полностью, дабы он не медлил и овладел ею тут же, овладел основательно... Морозов вошёл в неё без труда, тут же задав стремительный темп. Елена вскрикнула, запрокинув голову назад; её бёдра охотно и умело двигались навстречу его толчкам; животы смачно шлёпались друг о друга (нутро, словно метроном, булькало выпитым кофе); они буквально задыхались и захлёбывались в пучине страстей...

— Глубже! — молила Елена, схватив Германа за зад.

Герман приподнялся на коленях, задрав её ноги к её же плечам.

— Да! — потекла Елена. — Вот так!

Чавкающие звуки свирепого соития сменились хлюпаньем её сосущей изголодавшейся вагины, с громким хрюканьем в выхлопах воздуха втянувшей Германа в себя по самую мошонку.

— Кончай в меня! — просила Елена, впившись в ягодицы Германа ногтями.

Герман не стал вырываться из цепких объятий бывшей жены, «кончив» в неё, что называется, по первому требованию. Оба затихли, распластавшись на смятых простынях. Говорить ничего не хотелось. Да и что тут скажешь? Они лежали и пыхтели в подушку, стараясь привести дыхание в порядок...

Когда Морозов сидел за рулём своего автомобиля и добирался до дома, он не мог поверить в случившееся. Перед глазами вспыхивали яркие образы импровизированной случки с бывшей женой, замутняя рассудок и возбуждая похоть с новой силой. Герман беспокойно ёрзал в водительском кресле и нервно тёр глаза, в сотый раз спрашивая самого себя, — неужели не всё ещё остыло? Неужели чувства к бывшей жене способны пробудиться в самый неожиданный момент? Нет. Не может быть. Разовая акция... Пожалуй, она и сама сейчас в ступоре, сидит и ничего не понимает. Герман успокаивал себя, как мог, ощутив внезапный приступ вины перед своей нынешней супругой.

Глухой удар о капот пробудил Морозова и выдернул его из грёзоподобных раздумий. В окне мелькнул взлетевший в воздух яркий портфель. Герман автоматически дал по тормозам. Сердце бешено колотилось. Вкрадчиво урчал мотор. «Дворники» мягко скользили по ветровому стеклу, сметая свежие снежинки... Прежде чем к Герману пришло осознание того, что он сбил школьника, собственно, сам школьник в панике подскочил с земли, схватил свой портфель и побежал восвояси, куда глаза глядят.

— Эй! — окликнул его Герман, высунувшись из салона. — Ты в порядке, пацан?!

Но пацан ничего не ответил, скрывшись в снежной пелене. На ватных ногах Герман побродил вокруг своего автомобиля, потрогал тёплый капот без признаков каких-либо повреждений, после чего вернулся в салон.

— Ты в порядке? — спросила Марина дома. — На тебе лица нет.

— Совсем не в порядке, — ответил Герман, скрывшись в ванной.

Он взглянул на себя в зеркало — мёртвенно-бледное лицо, бегающие глаза, дрожащий подбородок... Приспустив штаны, Герман повернулся к зеркалу спиной, различив на своих ягодицах свежие царапины.

— Твою ж мать, — произнёс он, натянув штаны обратно на зад.

Герман спустил воду в бачке унитаза и вышел из ванной.

— Как прошло? — поинтересовалась Марина.

— А ты сама как думаешь?

— Извини...

Морозов смягчился и обнял жену.

— Ты меня извини, — сказал он, вздохнув. — Тошно мне. Ох, как тошно.

— Я понимаю, — отозвалась Марина. — Правда, понимаю.

Она поцеловала мужа в щёку; в глазах её читалось неподдельное участие.

— Говорил с Леной? — спросила она.

— Да, — кивнул Морозов, закусив губу. — Пообщались.

— Как она?

— Никак... Сильно похудела. Лицо осунулось... До дома её довёз.

— Ну и правильно, — сказала Марина. — Ты её проведай как-нибудь. Поддержи.

— Даже не знаю, — вновь вздохнул Герман. — Стоит ли?

— Стоит, стоит.

— Впрочем, может быть. Ты права. Навещу её как-нибудь. Поддержу.

— Так будет правильно.

— Пожалуй.

Герман поцеловал Марину в губы.

— Пойду, полежу, — сказал он — Что-то мне не по себе.

— Иди, конечно... Ты весь белый.

Герман ушёл в спальню, бухнувшись на кровать. Он закрыл глаза и попытался заснуть, чтобы забыться хотя бы на час. Образы голой Елены, сидящей под душем, и школьника, упавшего на капот, вспыхнули в голове с новой силой. Герман ворочался с боку на бок, силясь опустошить своё сознание — безуспешно: образы наслаивались один на другой, обрастая фантастическими подробностями, которых на самом деле не было; так, например, школьник плюнул себе под ноги и показал средний палец, прежде чем податься в бега, а Елена просила потереть ей спину, намылив мочалку прямо в спальне после соития... Герман спал, накрыв голову подушкой. Антона больше нет. На сороковой день пришло окончательное понимание и принятие данного факта. Антона нет нигде на Земле. Даже на самом её краю. Даже на Камчатке. Морозов потерял его снова. И на сей раз — навсегда.

3

Короткие зимние дни потянулись унылой чередой. Герман вкусно ел, крепко спал, ходил на работу и возвращался домой. На какое-то время он отказался от вождения автомобилем, предпочитая относительно безопасный общественный транспорт. Бывшую жену он больше не навещал, о старшем сыне старался не думать, хотя и ловил себя на мысли, что видит Антона чуть ли не в каждом подростке, мелькнувшем в толпе, в магазине или в соседнем вагоне метро... Герман гнал от себя скорбные мысли, настраиваясь на нужный лад.

Близились новогодние праздники. В просторной гостиной загородного дома Морозовых красовалась живая нарядная ёль под потолок, увешанная доброй сотней разноцветных шаров, увитая яркой гирляндой и с Вифлеемской звездой на макушке. Электрический свет был выключен. На столе и подоконнике горели свечи. За окном клубился морозный зимний вечер. В камине уютно потрескивали поленья. В доме, кроме Германа, никого (жена с ребёнком уехала в город погостить к своим родителям). Морозов сидел в любимом кресле и тянул из бокала любимый виски со льдом, слушая вращавшийся под шепелявой иглой виниловый пласт с ненавязчивой рождественской музыкой. Тёплая сладкая истома пополам с томной дрёмой разливались по Герману от рук к ногам, от ног к голове, тая аккуратными кубиками льда в бокале с медовым скотчем.

— И пусть весь мир подождёт, — произнёс Морозов, сытно ухмыляясь этаким Чеширским котом.

Он потянулся в кресле во весь рост и от уха до уха зевнул. В этот момент на крыльце, как показалось Герману, слабо стукнула дверь. Пребывая в игривом настроении, Герман притворился спящим, решив, что его домочадцы вернулись раньше. Гирлянда и звезда на ёлке вдруг потухли, лишившись электрической подпитки; пластинка под иглой остановилась, прервав искажённым голосом заезженный рождественский мотив. Морозов, впрочем, не дрогнул, продолжая притворяться спящим. Из коридора послышались медленные шаги и какое-то странное шуршание. Приоткрыв левый глаз, Морозов в затрепетавших свечах увидел Антона, бредущего по коридору от входной двери к лестнице — подросток заметно хромал, его осенняя куртка была расстегнута, а за спиной по полу волочилась увесистая школьная сумка, пристёгнутая ремнём к больной ноге... Вцепившись в поручень рукой, Антон стал взбираться по лестнице на второй этаж. Когда он и его жутко ползущая по пятам сумка скрылись из виду, Герман открыл оба глаза и осторожно, словно в замедленной съёмке, приподнялся в кресле.

«Что это? — вопрошал он себя, преодолевая столбняк и ступор. — Мираж, вызванный причудливой игрой теней в мерцании свечей? Или сон, спровоцированный скотчем?»

Как бы то ни было, Герман, боясь спугнуть видение, на цыпочках прокрался в коридор и посмотрел вверх на лестницу. Во мраке вспорхнула и упала на пол осенняя куртка; за ней полетели штаны и свитер... Из душевой послышался шум включённой воды. Выжидая в коридоре, Герман так и не рискнул подняться на второй этаж. Минут через пять воду в душевой выключили. В темноте замаячило белое пятно. И пятно это близилось, спускалось по лестнице, приобретая узнаваемые черты обнажённого Антона, перепоясанного белым банным полотенцем. С каждым его шагом по ступеням, Герман отступал и пятился назад, едва не споткнувшись на порожках. В дверях отец и сын разминулись; Герман вжался в стену, пропустив хромающего Антона в гостиную; каждый волосок на руках Германа, как по команде, поднялся дыбом и ощерился...

— Пиздец там холодно, — загробным голосом произнёс Антон.

Он уселся в отцовское кресло, скрестил ноги и отпил из бокала скотч.

— Где холодно? — робко спросил Герман.

— Ну, там...

Антон ткнул пальцем вниз.

— Ты понимаешь...

— Не очень, — ответил Герман.

— Ладно, теперь уже не важно, — сказал Антон, отставив бокал и закурив сигарету.

— Не знал, что ты куришь.

— Ты много чего обо мне не знал, — усмехнулся Антон, пуская кольца дыма.

Герман обошёл кресло по кругу, не спуская глаз с сына — совсем как живой, лишь ссадины на лице и гематомы на теле.

— Как ты здесь? — спросил Герман.

— Да вот, решил заглянуть в гости к вам, — ответил Антон. — Новый год — время чудес. И чудеса, в виде исключения, иногда случаются. Опять же, интересно, как поживает твой отец со своим новым семейством?

— Сомневаюсь, что дело только в этом.

— Исключительно... Любопытства ради.

— Ты застрял между мирами? — предположил Морозов. — Твоя душа болит и не может найти успокоения после страшной аварии?

— Какой аварии? — нахмурился Антон, снова отхлебнув из бокала. — Фу, мерзость...

— Ты не помнишь аварию? Совсем?

— Смутно, смутно...

— Тебя сбила машина по дороге в школу.

— В самом деле?

— На перекрёстке.

— Хм...

Антон изобразил на лице муки тяжких воспоминаний, подверженных мнимой амнезии.

— Не кривляйся, — раскусил его Герман. — Ты всё прекрасно помнишь.

— Ещё бы, бля! — выругался Антон, поменявшись в лице. — Такое, знаешь ли, не забывается.

— Не выражайся при мне, пожалуйста, — попросил его Герман.