- -
- 100%
- +
Ни во Христе и никак! и уже сам полковник одев кожаные перчатки начал избивать узника.
- Семён, ради Господа успокойся! и священник схватил Расколова за колени, рыдая и моля прекратить избиение. – Христос простит тебя! «Облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства» - шептал священник.
- Да ты никак благовествуешь, поп? вскричал Расколов. А как же душегубы, впивающиеся в плоть детей? Они каждый раз клянутся, рыдая и обливаясь слезами, в любви ко всему живому, но всякий раз, завидев беззащитную жертву, теряли рассудок…Для них ты тоже будешь благовествовать? Их тоже Бог прощает? Так отправляйся и ты к своему милосердному Богу, но только без головы! и Расколов кинулся с пеной у рта к «террористу», стараясь ухватить его за голову и выкручивая её, крича – Пусть твой Бог соединит ушедшее в небо с вонючими земными!..
- Семён Ильич! Пусть скажет преступник! – вмешался секретарь.
- Пусть! – вскричал Расколов.
- Вы, смерть сквозь душу пропускаете! – прошептал Ярослав и посмотрев на доктора спросил его имя.
- Имя я оставляю дома тварь, но яд всегда с собой! прошипел врач.
- Вот люди, смотрите чья душа изъедена коррозией, здесь надо врачевать души! – Смотри доктор! и узник сорвал с себя рубаху, и оголились ужасные следы избиений, огромные гематомы на плечах от дыбы – Но мне не нужен врач, я обрёл радость моим мучениям, ибо не имею вины в преступлениях… Вы даже избили моё сердце, но душа пред Богом чиста, хоть и оплёвана вами!
У меня уже нет лица…изуродовали…и брату не узнать…и узник боясь посмотреть на полковника, посмотрел на его сапоги в его крови… Я уже вижу закаты…но…это мои кровоподтёки…на лице…Боже мой…Зорь не увижу…плач…горькое рыдание…Господи…за всё Слава Тебе!
- Ну что Евлантиев, готов сознаться? – спросил секретарь.
- Боже! Как печально сердцу моему, что люди потерявшие страх Божий, стоят и вразумляют меня…
… Батюшка дорогой, так объясни мне неразумному! Расколов обняв колени сидящего в его кабинете священника со слезами в глазах и дрожью в голосе, восклицал:
- Что же это за любовь такая смотреть на страданье и боль, самому мучиться, когда сквозь закушенные губы струится кровь от боли, пыток, когда в крике отчаянья застывает от страха кровь, и тухнет взгляд и это тоже любовь – которая есть Бог? Когда гибнут дети, родные, младенцы, когда случаются войны, моры, голод, разруха – это тоже любовь – это тоже Бог? – Дела Бога? И даже узники, виновные – невиновные, всю жизнь прикованные к камню, и в последний миг кричащие миру проклятия, миру, который осудил их, виновных, невиновных, на погибель в страшных муках, и лишённых всего, даже простого доброго взгляда, даже, просто человеческого отношения, хоть иногда!
- Это тоже всё любовь? а любовь – это Бог!
- Да, дитя моё, любовь – это Бог! Ибо все наши страдания и скорби – ничего не стоят в сравнении с той славой, которая откроется в нас! Это Слова из послания римлянам гл 8: стих 18, это Божие Слово, Семён! Только вдумайся в глубину этих строк! Ведь наша жизнь это лишь мгновение перед пробуждением к вечности! И что бы в это мгновение жизни, мы все осознали свои вольные или невольные грехи, всего-то!
А Бог посылал своего Сына в мир, чтобы спасти нас, и Христос взял все грехи на себя, и безвинный был предан крестной казни…и Воскрес!
- Так любит нас Бог или нет?
- Не знаю! прошептал Расколов.
- Каждый из нас видит лишь мельчайшую частицу картины окружающего нас мира, - мироустройства, и не в состоянии понимать, ту необходимость происходящего! Всю картину нашего бытия видит только Бог! Но мы частицы Бога! и должны верить ему, как и наши дети, частицы родителей, верят родителям! Всем сердцем! Богу не нужны бездушные, безмозглые, не разумные создания, которые не могут осознать любовь, Бога!
И наши души приходя в мир, должны проходить тяжёлые испытания, каждому свой крест! И только так, проходя все эти страдания, человеческая душа обретает сознание, чувства и постигает любовь – которая угодна Богу, любовь, которая есть – Бог! Вот так земные чувства соприкасаясь с небесными – обретают благость во Христе, а Христос – единство Бога и Святого Духа, в котором не существует границ возможностям, где разум человеческий не в силах постичь, даже малой частички мудрости, той, где по велению Сущего, создаётся гармония во всей вселенной! священник тяжело вздохнув, погладив голову сидящего в ногах Расколова, добавил:
- Семён, повторю Святую истину, «что нынешние временные страдания, ничего не стоят в сравнении с той славою, которая откроется в нас». – Это очень важная истина, это обетования Господа!..
… Государственному преступнику Евлантиеву Ярославу Яковлевичу отказано в прошении о помиловании и приговор суда, смертная казнь, через повешение, утверждён!
Гвардии полковник Расколов Семён Ильич, находился в специальном помещении на втором этаже тюремного корпуса, откуда открывался «прекрасный» вид на эшафот (висельницу). Семён с необъяснимым трепетом и страхом наблюдал, как Евлантиева вели к месту казни. Он дождался, пока ему зачитали приговор и отказ в помиловании, и как палач набросил петлю на его шею, как надел на голову жертве мешок, и как перед этим преступник, что-то кричал! Палач потянул рычаг…и полковник отвернулся, словно его грудь стеганули раскалённым до бела, железным прутом! Раз, два, Расколов схватился за сердце, стучавшее с большими перебоями:
- Прости Господи! непроизвольно прошептал он, и спустившись к эшафоту, подозвав палача, спросил:
- А что там орал преступник?
- Так это…ваше превосходительство…славил Бога, значит раскаянная душа, отошла…кхе!
- В гневе своем сокрушится
сердце безумного –
(отшельник)
Глава 4
«СУДЕБНАЯ ОШИБКА»
Спустя 10 дней:
… До сих пор Расколова странным образом не отпускала тяжесть на сердце и какая-то душевная точка, словно он утерял что-то дорогое, родное, в добавок ко всему, вот уже три ночи, ему снится один и тот-же сон, что он стоит среди сотен людей, которые собрались на залитой солнцем площади, возможно Иерусалима, и он Расколов, странным и необъяснимым образом слушает и частично понимает голоса зевак стоящих, а обветшалых одеждах рядом с ним.
Но он не видит, что происходит там, за людьми, на площади, но чувствует сердцем и душой до самых кончиков волос своих, что там судят Христа! И он, Расколов, опускает взгляд свой, под ноги свои, стараясь слиться, подобно тени с толпой, стараясь не выдавать себя и лишним вздохом, ибо он прячет, даже ща дуновение ветра, свой мундир главного жандарма Российской Империи!
И когда вся толпа взревела криком:
- Распни Его! стоявшие рядом с ним зеваки, начали оборачиваться на Расколова, подмигивая и кивая головой в знак одобрения его действий и помыслов!
- Я здесь ни причём! Это ваш Сидарион и прокуратор Понтий Пилат! хрипя и задыхаясь, выкрикнул Расколов, но его шёпот никто не услышал:
- Понтий Пилат! Вскричал Расколов, вскакивая со своей постели в холодном поту, но спустя минуту, он уже не помнил своего сна. Приняв ванну, приведя себя в порядок, он пристальным взглядом оценил каждый безукоризненный шов своей формы, и крутанувшись перед большим зеркалом, вдруг вздрогнул, ибо на какое-то мгновение ему показалось, что форма имеет багровые тона, по которым, как бы стекают крови. – Тфу ты чёрт показалось, надо на недельку уехать отдохнуть! прошептал он.
… Полковник, по обыкновению кивнув секретарю в своей приёмной, легким движением руки хотел открыть дверь в свой кабинет, в управлении жандармерии, на Литейном.
- Ваше превосходительство! Вас ожидают ваши помощники! воскликнул секретарь.
- Да, благодарю, я в курсе! ответил Расколов.
Трое его доверенных и близких помощников встали при его появлении, кивнув головами.
- Прошу прощения господа, мигрень, поздно лёг!
И пожалуйста кратко, что случилось, к чему такая необходимость моего присутствия? воскликнул Расколов, садясь в своё любимое кресло, и с теплотой проведя сухими ладонями по своему огромному письменному столу.
- Семён Ильич! Ваше превосходительство! – Взяли! едва-ли не хором воскликнули помощники.
- Кого? слегка растерянно спросил он.
- Всю, всю террористическую группу! и помощник Смирнитский прочёл Расколову протоколы первичного дознания подозреваемых – группа называет себя «черные ангелы революции!» - Желаете лично участвовать в первых следственных мероприятиях, Семён Ильич? и помощник положил протоколы перед своим начальником.
- Безусловно! Они уже в Петропавловской? В тюрьме? с какой-то тревожностью и чувством беспокойства, спросил Расколов…
… Опять который раз эти гулкие маги по тюремным коридорам, разносясь тройным эхом по всевозможным закуткам старинного сооружения, отражаясь от каменных стен, пробуждали своим загадочным отражением, не только не упокоенные души злодеев, но и живое население Казематов крепости…
Арестанты, услышав шаги кованных сапог, прижимаясь ухом к колоду железных дверей пытались услышать отрывок фраз или слова, и в своей фантазии представить, куда направились, и зачем «незваные» гости узилища!
Даже крысы и мыши, провожая людей своими бусинками глаз, возвращались в свои норы, не обращая взора на множество пауков и тараканов, застывших в позах хищных охотников.
…Расколов в сопровождении своих помощников, направились, стуча перебоем множества сапог, в специально расположенный, недалеко от тюремных камер, кабинет для допросов, и властным движением кисти, указал на дверь, и коридорный, подобострастно кинулся отпирать кабинет. Полковник зайдя в помещение жёстким голосом произнёс:
- Свету сюда! И побольше! крикнул он побежавшему по коридору надзирателю. И немного щурясь, и привыкая к сумраку помещения, резким движением взяв стул с мягкой обивкой поставив его на середину комнаты, выждав паузу, пока установят дополнительные, свечные светильники, с чувством небольшого раздражения, произнёс:
- Ну-с, господа?! и сел на стул заложив ногу за ногу, обхватив их ладонями рук, сцепив пальцы в замок.
Лязгнув замком в двери, в кабинет буквально втолкали двух насмерть перепуганных девицы, лет 19-20!
- Смелее, смелее лярвы, убивать людей вы мастерицы, а как ответ держать… мочу удержать не могут!! грозно восклицал коридорный надзиратель, усаживая их возле матового окна на привинченную железную лавку.
Расколов с интересом разглядывал девиц, нервно кусавших свои губы и прячущие в пол глаза.
- Рассадите их! приказал полковник, и девиц развели в разные арочные углубления в стене, в которых можно было только стоять, ибо эти углубления закрывались решеткой, и девицы слышали друг друга, но не видели.
- Мы вам всё равно ничего не скажем! воскликнула одна из них, и тотчас-же надзиратель плесканул из большого ковша, ледяной воды, и та, вздрогнув, заплакала.
- Я пока вас ни о чём и не спрашивал! крикнул полковник. – И пока не собираюсь, понятно? и вскочив, ударом блестящего сапога в щепки разбил мягкий обитый дорогой материей, стул.
Все, в том числе и бомбистки с удивлением, и страхом посмотрели на Расколова.
- Смирницкий, фото! резко сказал полковник – Послушайте вы… Расколов стиснув зубы, продолжил – Всё необходимое и так известно, доподлинно, понятно? Вскричал полковник, и чуть спокойней – вы «гетеры чёрного ангела» - и я предаю ваши судьбы в ваши же руки! – Понятно? девицы и даже два надзирателя послушно закивали. И Расколов, подойдя сам, вручил каждой по фото казнённого Евлантиева Ярослава Яковлевича.
- Он? не говорите, просто кивайте головой! девицы в унисон закивали головами.
- А теперь можете говорить, и громче!
- Он, он, он! громко воскликнули девицы, кивая головами.
- А теперь с этого момента поподробней, не подавая голоса, пикните хоть слово, … смотрите! Дайте им по бумаге, в общем, каждой письменный прибор…
…Яркое декабрьское солнце осветило богато обставленную комнату второго этажа особняка купца первой гильдии Антонова.
- Бритва! Подойди дитя моё! тихо прошептал Лесояр, приблизившись к морозно-прозрачному окну, и обернулся.
- Что же тебе-то не хватает, живёшь в таких хоромах?
- Это не жизнь видеть зажравшиеся морды пьяных купцов и господ дворян, изображавших людей высшей, избранной касты, а по нашим брат Лесояр размышлениям, согласно житейскому уставу, они не дотягивают до животных, и подлежат ликвидации как класс, и как вид! тряхнув головой, воскликнула Бритва.
- Прекрасно сестра, но сухо, топорно, надо мягче! и Лесояр повернув голову к окну, зашептал, разглядывая белый пушистый снег, укрывший нежным покрывало улицы Санкт-Петербурга.
- Смотрите! и все примкнули к трём окнам. – Им всем, всем плевать на всё! Но небо старается изо всех сил, кружа благословенным снегом, подарить им, среди серости жизни, свою нежность, и любовь озаряет их поганые лица Божественным светом солнца! Но, они вовсе не замечают этого благолепия и сапогами топчут эту Божественную красоту! – Неблагодарные! Смотрите на них! Ихние лошади подкованными копытами топчут благодать от Бога, а потом метлой из рук полупьяных дворников сметают этот небесный пух превратив его в грязь сугробов, чтобы потом выкинуть в сточные канавы! Итак во всём, за что бы не бралось это сучье племя, всё прекрасное и Божественное они превращают в смердящие свалки! и немного продышавшись Лесояр продолжил с дрожью в голосе.
- Достоин-ли глава этих дикарей величающий себя генерал-губернатор нашей столицы, смерти? Вместе со своим выводком, которые спариваясь в тухлятине рождают себе подобных опарышей! Достойны смерти! вскричал глава группы «чёрные ангелы революции».
- Достойны, достойны, достойны! тихо, совсем негромко повторяли все присутствующие, подняв вверх два пальца левой руки.
Лесояр, чуть улыбаясь замер у окна, его взгляд привлёк мальчишка лет семи, который бросал ягоды отрывая их от большой грозди рябины, кормя птиц и нескольких снегирей с опаской наблюдавших за красными ягодками, которые катились ярко светясь на белом фоне, подобно капелькам крови на белоснежной скатерти…. И птицы осмелев ловко кидались на красные плоды, и схватив вспархивали в высь удобно усаживаясь на карнизах домов.
- Это знак нам? кивнув на окно, радостно заулыбался Лесояр. – Значит, сегодня кровушка снега украсит! и взглянув на часы, воскликнул.
- Роза, Марья – теперь вы наши сестры Бритва и Коса! Вы с нами навсегда! Вы «чёрные ангелы»! Поздравляем!
- Вы готовы? тихо, но вкрадчиво произнёс Лесояр.
- Да, да старший брат! кротко, но уверенно произнесли девицы, и их взгляд, их осанка, наполнялись силой, гордостью за доверенное дело.
- Вы сёстры, здесь бросаете «красную» коробку! и Лесояр склонился над картой, нарисованной от руки, - Ясно? Бритва, - Коса? – А ты Фрол? – Лесояр обратился к немного глуповатому на вид, но бесстрашному бугаю лет 25-ти. – Фрол, ты подбираешь коробку и якобы пытаешься догнать девиц, но… карета губернатора в это время должна поравняться с тобой Фрол! Сильно не кидайте коробку… так, якобы нечаянно упала, а то взрыватель кислотный, Фрол, не промахнись, молю тебя!
- Брат Лесояр, я ещё раз прошу, самому держать мину, а там, будь, что будет …! и Фрол махнул рукой.
- Только в крайнем случае брат! и Лесояр подойдя обнял детину Фрола, смахнув побежавшую слезу…
- Теперь, мастер-минёр, ты в ответе за мину и взрыв в нужный момент! прошептал Лесояр.
- Брать!вышел на середину минёр. – Я вам всё рассказал и показал, от взрывов «гремучего золота»,т.е. смеси золота и аммиака, до современной взрывчатки. Выбор сделан, и я несу за него ответственность. Да свершится справедливое возмездие!
- Да будет так! ответила негромко многоголосая толпа…
… Чёрт бы всех вас побрал! взвился Расколов сперва ощутив некое волнение охотника, гонящего дичь, да ещё при слове девиц, ОН, смотря на фото.
- Что конкретно ОН? воскликнул Расколов подскочив вплотную к девицам.
- Это, тот самый господин, который сорвал нам всю операцию!!! в один голос заверещали девицы.
- Что значит сорвал? охрипшим голосом, чувствуя что-то тревожное, воскликнул полковник.
- Этот, простите идиот, господин, непонятно откуда появившийся, вместо нашего Фрола поднял коробку и хотел нам вернуть, он подумал, что мы её потеряли… но мы наутёк и спрятались…
- Как это… этот не с вами?... Расколов не мог проглотить ком в горле, он мешал дышать… и полковник закашлявшись вышел прочь…
…Да, дорогой мой, мне уже доложили! и генерал-губернатор посмотрел на серое лицо Расколова, и заметил поседевшие виски.
- За двадцать лет безупречной службы, Георгий Наумович! и Расколов опустил голову.
- Да Семён, врагу не пожелаешь пережить такое! Тебе Сеня надо отдохнуть на море, подлечишь нервы, а заодно… и генерал повысил голос, и в нём уже звучали непримиримые стальные нотки. – Тебе, и именно тебе Семён Ильич, предстоит встретиться с родными Евлантиева Ярослава! И уладить дело о досадном недоразумении… в финансовом отделе получишь тысячу рублей компенсации, если конечно сможешь уладить дело миром, ты меня понимаешь Семён?
- Да, конечно, ваше высокопревосходительство!
- Не смею вас больше задерживать, господин Расколов…
… Однако следствие по делу «чёрных ангелов революции» начало затягиваться, и полковник смог выехать в Одессу только в конце апреля…
… Расколов пристально вглядывался в довольно спокойные воды Чёрного моря оправдывающее своё название цветом воды, двигаясь на пароходе «Святогоръ» из порта Новороссийска в Одессу.
Он всё время своего путешествия обдумывал, как и о чём начать разговор с родными Евлантиева Ярослава, безвинно повешенного по приговору военного трибунала.
- Ну куда смотрели эти судьи! невпопад воскликнул он, и что-то вспомнив посмотрел на свой первый кулак, сплюнув за борт в воду и похабно выругался идя по пустынной палубе, оправдывая сам себя.
- Ну, а что господа прикажете думать и делать, когда, именно из его рук, из его, была вырвана бомба! и погиб прекрасный человек, достойный всяческих похвал, Лавр! отчество и фамилию Расколов запамятствовал. Но всегда помнил его встречающего всех гостей генерал-губернатора, всегда с улыбкой, радостного, но, с очень проникновенным взглядом.
И стоя возле поручня парохода, и чертыхаясь на судьбу, которая так и не справедливо обошлась с Евлантиевым, он вдруг вспомнил, его глаза, словно я с ним близко знаком, да, но лицо всегда было разбито и опухшее.
- Тфу, да чёрт с этими глазами! воскликнул полковник, и вспомнил взгляд Ярослава не моливший о помощи, он сказал – брат… - Да, у этих сектантов все адепты братья…
- Милостивый государь с Вами всё в порядке? Помощь не требуется? дама средних лет, прогуливающаяся по залитой солнцем палубе, подойдя вплотную, участливо вопрошала Расколова.
- Простите, сударыня, отвлёкся, всё хорошо! и чуть приподняв шляпу, удалился в свою прохладную каюту.
Наконец, в утренней дымке рассвета сначала показались далёкие доки Одессы и в воздухе закружили громко крича белоснежные чайки, наперебой спорившие с пароходными гудком.
- Одесса господа! Сама Одесса! под звон судовой рынды послышался голос боцмана.
Расколов спустившись с трапа был весьма удивлён, его ждала целая карета, а встречал его по указанию Ивана Дмитриевича Зелёного, молодой ротмистр жандармского управления Одессы.
- Господин Расколов пожалуйте в карте! подобострастно, слегка поклонившись он открыл дверцу приглашая удобно устраиваться… так всегда подобает в провинции встречать столичного гостя, подумал Семён.
- Может быть желаете, так сказать с дороги… ну там коньячку, шампанского, ваше превосходительство?
- Так ротмистр, расставим приоритеты! и Расколов, растирая виски от наступающей мигрени, продолжил – благодарю за одесское хлебосольство, но я в Одессу прибыл по своему делу, и отнюдь не с проверкой вашего управления! И сейчас, без лишних вопросов дуй в управление, всё понятно? Поехали! недовольно буркнул он.
… - Семён Ильич, ваше превосходительство! и Иван Дмитриевич Зелёный раскинул руки для дружеского объятия, ибо действительно они не виделись много лет, ещё со времён их совместной службы в Санкт-Петербурге!
- Ну-с господин полковник, из самой столицы, с чем так сказать к нам? Казнить, аль миловать? радушно произнёс Зелёный. При слове казнить у Расколова задёргался правый глаз.
- Миловать, миловать друг мой! поспешно отозвался Семён Ильич.
… Они вспоминали молодые годы, лихие проделки и величественные танцы на приёмах высокопоставленных особ. Они были добрые и порядочные сослуживцы, и слова императорский дом, отчизна, честь, всегда вызывали трепет и отвагу!
И Иван Дмитриевич, видя нерешительность Расколова сам произнёс:
- Он был приличный человек этот Ярослав Евлантиев, я бы даже сказал, очень! Уж от кого, но только не от него, не от этой семьи ожидать связи с нигилистами. – Хоть они и баптисты, но поверь Семён Ильич поверь, они порядочные люди! и Зелёный закурил – Сигары? и пододвинул к нему коробку. Выдержав паузу, Зелёный продолжил, наслаждаясь ароматным дымом. – Что он бомбист, нигилист, это немыслимо!
- Иван Дмитриевич, по разговору я вижу, что ты знал его лично? прошептал Расколов.
- Его здесь многие знали и я в том числе! У него самые вкусные балыки и для жандармерии, он уделял особое внимание… - Он был именно торгашом, и добрым человеком. Никогда и никто не слышал от него злого слова, никого ни на копейку не обманывал! Не веришь? спроси того кого встретишь здесь, на твой выбор, Семён Ильич! И вдруг, он видите-ли, революционный бомбист, нигилист!
- Ну а на духовной, баптистской почве? спросил Расколов.
- Семён Ильич, он и веровал-то как-то странно, я бы сказал ласково, говорил о Боге с дрожью в голосе, как о единственной любви! Для него католик, православный, всё едино, главное чтобы Бога любили и ближнего, я бы сказал, на почве этой любви… он был… немного того… ну как, юродивые возле церкви, но только этот торговал балыком! Вот так.
- Тебя послушать Зелёный, аж слеза пробирает, чуть-ли не святой был этот Ярослав! прохрипел полковник.
- Нет Семён, этот и выпивал иногда, и любовь была, хорошая девка, с отцом на рыбалке в шторм утонули! Всей Садовой улицей их хоронили, после этого Ярик больше ни на одну не взглянул… однолюб! Ну, ещё коньячка Семён Ильич?
- Пожалуй, что и хватит! Дела у меня… с бледным лицом полковник вышел на улицу.
- Моя карета в вашем распоряжении! воскликнул раскрасневшийся Иван Дмитриевич, выйдя из подъезда управления жандармерии.
- Петрова пристань! громко воскликнул ротмистр, сопровождающий Расколова, и остановил карету приказав ждать конюху.
- Ждите здесь! жёстко кинул Расколов выйдя возле невзрачного и стоящего особняком, дома семьи Евлантиевых. Полковник набалдашником трости постучал в ворота, но это оказалось напрасно, ибо из окон уже заметили подъезжающую карету Зелёного и спешили открыть.
- Могу я видеть Серафиму Карповну Евлантиеву?
- Проходите барин, Вас уже дожидаются! сказала единственная, но довольно расторопная служанка Евпраксия.
Расколов последовал за прислугой в залу, и одновременно к ним вышла женщина лет 70, но довольно ухоженная, а глаза, глаза выражали скорбь.
- Вы с какими-то известиями о Ярославе?!не то спросила, не то утвердительным тоном произнесла она и скатившиеся по щеке слеза, выдала в ней тяжёлые переживания.
- Да, сударыня, я уполномочен Вам принести глубочайшие извинения… И Расколов окинув взглядом комнату замер. – Странно! прошептал он, разглядывая детские фотографии Ярослава.
- Сударь, что вы хотели сказать? взволнованно воскликнула мать Ярослава.
- Как вы сказали его фамилия? шокирующим взором, Расколов рассматривал фотографию десятилетнего Ярослава.
- Я не говорила никакие фамилии! как-то тревожно, и в то же время обречённо произнесла Серафима Карповна.
И вдруг Расколов, просто бросился в угол, где висел золотой крестик с зелёным изумрудом посередине. Это был тот самый крестик, его пропавшего в детстве, во время трагедии на реке Волге, брата Миши!
- Мишка, братик! и Расколов обливая крестик слезами, целуя его, прислонил в дрожащих ладонях крестик к глазам, ко лбу, к щекам, продолжая целовать и хрипеть со словами.
- Боже мой, да нет! Нет Господи, нет! Господи, да что же такое…за что…? Кричал, рыдая Расколов. Нет, только не это! Я что, убил своего брата? Нет.
- Нет!.. В залу ворвался вооружённый ротмистр и кучер с винтовкой на перевес…
- КРЕСТИКИ –
…Папа, а почему у Миши зелёный камушек в крестике, а у меня красный?
- Так дети, не приставайте к отцу, он очень занят! Взяв за ручки обоих сыновей, Наталья Сергеевна Расколова, вывела из кабинета отца, графа Расколова Ильи Александровича, детей и который раз пыталась объяснить:
- Тебе Сенечка при крещении достался нательный крестик с красным камешком, рубином, в память о Господе нашем Иисусе Христе, ибо тело Спасителя было истерзано бичом, плетью палача, и раны кровоточили! И тебе, как старшему брату, красный рубиновый камушек!