- -
- 100%
- +
Подъехавшая скорая помощь уже с полчаса возилась с телом Андрея, но врач, подойдя к работнику прокуратуры, заявил:
— Я, товарищи, отказываюсь фиксировать факт смерти!
— Что‑о‑о?! — возмутилась вся милиция.
— Невероятно: перелом основания черепа, отсутствие дыхательных сокращений лёгких, но он больше жив, чем… — и, закурив, добавил: — Поразительная живучесть!..
— Нет, товарищ, он вас не слышит! — разобрал далёкий голос Андрей Чмора, лёжа на больничной койке, пристёгнутый наручником к дужке кровати. Но неожиданно он осознал, что теперь не только слышит, но и видит человека в милицейской форме с папкой подмышкой и стоявшего рядом с ним человека в белом халате, в очках тонкой золотой оправы и с козлиной бородкой, сильно побитой сединой.
— Это совершенно точно, пациент в глубокой коме? — начинал нервничать доктор. — И вообще неизвестно, выйдет он из неё когда‑нибудь!
— Доктор, вы плохо знаете преступников, этих мерзких нарушителей основ коммунистической морали! — Некоторых приходилось откапывать и второй раз стрелять, отрубать руки и сжигать.
— Зачем? — опешил доктор.
— Бывали случаи… Но только между нами, ибо вновь сворованные кошельки находили в их могилах!!!
— Понятно! — и доктор поискал взглядом санитара, но, не найдя, продолжил: — Только не в нашем случае! Вы поймите, перелом основания черепа… ну… ну, в общем, затылок лопнул, гематомы… давят… на мозг, шейный…
— Док, это я понял, а наручники зачем снимать? И почему вы говорите так тихо, если он нас не слышит?
— О, олух царя небесного! — взвился человек с бородкой и, достав из кармана белого халата толстую медицинскую иглу от капельницы, с силой начал тыкать пациента в ступни, лодыжки, бёдра…
— А под ногти? — попросил работник милиции.
— Ну это только если сами и у себя! — возмутился док.
…— Странно! — пронеслось в голове лежачего Андрея. — Мне совсем не больно! А может, игла бутафорская? Или профессор… Маш? Нет, бред, нашим в падлу носить такие бороды! — размышлял он…
…— Н‑н‑нда, убедительно! — совсем тихо произнёс человек в милицейской форме. — Под вашу личную ответственность! — и, склонившись к дальней от себя дужке кровати, повернув ключ в наручнике, начал освобождать руку, одновременно давя коленом на лежащую вдоль тела свободную руку, всматриваясь в закрытые глаза преступника, ожидая увидеть хоть какую‑нибудь реакцию.
— Может, вам топор дать? — не выдержал сцены док.
— Зачем? — не понял милиционер.
— Так вам не впервой руки отрубать!
— Не дерзи, дедушка, я при исполнении!
— И я тоже, уважаемый! — примирительно произнёс доктор, беря сотрудника под руку и вместе с ним покидая палату интенсивной терапии…
— Ух ты, пронесло, получилось! Так надо не выдавать себя, лежать тихо, вдруг «пасут». Дождусь ноченьки моей и через окно рвать когти, что есть силы! — сладостно мечталось Андрею. — Сорваться с «вышака» — это удача, моя удаль! Но почему нет «Себа»? Ладно, пока этих гадов не слышно, надо незаметно под одеялом размяться…
— Чёрт! Не понял, они мне что, препараты вкололи? — и неожиданно, словно вспышка яркого света, пришло осознание, что он не моргает, что веки его закрыты и не слушаются, но он видит всё вокруг и самого себя, лицом к лицу, — и тьма окутала его сознание…
…Ночь? Ну конечно, это ночь, фу, страшновато показалось… Но почему не видно даже искорки света? Ну хоть мерцание звёздочки в окошке? Да и где оно, само окошко, и почему мне так тесно? Будто они завернули меня в одеяло, или связали? Раскусили? Твари, я всё равно не дамся им! — и впился зубами в свои путы, сдавившие его тело.
— А‑А‑А! — взревел Андрей от боли, ибо кто‑то, или что‑то, вгрызлось в его грудную клетку изнутри…!!
…И, придя от острой боли в себя, ему почудилось, что он — паук: ладонями и ступнями ног упёрся в жидкие, подобно желе, стены, силясь из последних сил удержаться и не сорваться в пропасть бездны!
Дрожа и уже скользя по стене, Андрей вскрикнул:
— Где ты, мой бог? Помоги! — прошептал он, теряя надежду.
— Звал? — вдруг раздался голос сзади у левого уха. — Чего молчишь? Ты спросил, где твой бог, и я пришёл!
— Себ? Сволочь, ты?! Ну помоги же! — Андрей Чмора узнал бы голос своего «подельника» из тысяч.
— А чё помогать‑то? Сам вылазь! — рассмеялся он.
Странно, но Андрей, выгнув спину мостиком, легко, словно змея из кожи, вылез из собственного тела наружу. И, обернувшись назад, увидел себя лежачего с закрытыми глазами, но пустого, подобно кукле без души.
— Ну чего уставился? Себя не узнаёшь? — рассмеялся Себ, видя оторопь друга.
— А ты оботрись от крови, — улыбаясь, продолжил Себ.
И Андрей стал водить ладонями, пытаясь вытереть кровь с груди, но почувствовал лишь слабый ветерок от бесчувственного касания. «Ничего не чувствую, отлежал всё… Что ли?» — пронеслось у него в голове.
— Мозги ты себе отлежал, идиот! — расхохотался Себ на всю палату.
— Да тише ты, придурок, людей разбудишь!
— Придурок??? То зовёшь меня богом, а теперь придурок? — и Себ с силой ударил его по щеке. — А ну, пошёл в свою обоссанную шкуру! — злобно закричал он, оголив в злобе клыки.
И Андрей от увиденного, пребывая немного в шоке, покорно забрался в раскрывшуюся грудь своей плоти…
…Утром врачи совершали обход, и Андрей, затаившись в своём теле, видел каждого из них и слышал так отчётливо, что боялся и трясся всякий раз, когда кто‑либо из них склонялся над ним, тыкая в плоть тупые спицы, силясь понять, жива ли она? А он более опасался, что бы они не заметили именно его в этой кукле!
И вдруг один из хитрейших, с раскосыми глазами, подобно коту, начал как‑то странно принюхиваться и приложил свои пальцы к его горлу, и тогда Андрей начал бить своей костяшкой указательного пальца по внутренней мякоти горла, имитируя пульс, чтобы его не посчитали умершим и не зарыли или не сожгли — что решали… Но врачи, тихо шепчась, уходили, и было не ясно, что решали…
А ночью он вновь покидал свою плоть‑убежище, осторожно ступая, казалось, босыми ногами, которых не было, но появлялась невыносимая боль в самих ступнях, словно с них содрали живую кожу!..
…И вот однажды, в один из дней, покинув своё убежище, Чмора, превозмогая ужасную, но пока терпимую боль в оголённых ступнях, решил навестить тех, по чьей вине он оказался в больнице. Но, чуть пройдя по, казалось, раскалённым плиткам пола процедурной, боль стала столь невыносима, что он еле сдерживал себя, чтобы не закричать. И тогда, стиснув невидимые зубы, обливаясь, казалось, разъедающим потом, он кое‑как добрался до ординаторской и, обойдя дремавшую за столом дежурную медсестру, тихонечко выкрал поллитровую банку мази «Вишневского» и бинты.
Но, выходя из ординаторской, дверь предательски скрипнула, отчего медсестра, резко подняв голову со сложенных на столе рук, посмотрела сквозь Андрея сонными глазами и, моргнув пару раз, вновь уронила голову на стол. И он, выйдя за дверь, принялся за мазь с бинтами, но новая боль была такая, что почудилось, будто горячим, кипящим битумом оборачивают пылающие ноги!
И Андрей с криком сорвался, на бегу срывая бинты и стряхивая «бурлящую» смолу, и, уже теряя сознание, он ворвался в свою палату, рыбкой ныряя в почти бездыханную плоть…
…Летний вечер, крутя тонким вихрем за окном тополиную листву, своим лёгким шорохом и манящей волей разжигает чувство непримиримой ярости в мозгу обездвиженного тела. Так хотелось покурить, выпить, зажать девчонку в переполненном трамвае и прижаться к её спине в ситцевом платье, чтобы она явно почувствовала его силу и желание…
А сейчас — только в мечтах, идя бестелесным по тёмным переулкам Москвы, беззвучно проникая в воображаемый дом своего обидчика и…
«Сволочи!» — заскрежетал зубами Андрей от дикой злобы, наполняющее всё его обездвиженное тело, и, дождавшись тёмной ночи, он вылез из тела, ступая босыми ногами по раскалённому полу, корчась от боли всем своим естеством, идя к задней двери больницы.
— Как же больно, боже мой! Нет, я не дойду! — вскричал Андрей. — Помоги же, мой бог! Не могу больше!
— А придётся! — раздался голос откуда‑то сзади.
— Себ, милый, ты? — воскликнул он сквозь катившиеся слёзы.
— Не трать свои силы, раб мой, тебе ещё назад в свою шкуру ползти! — громко ответил он.
— Назад? — опешил Чмора. — Но ты же мой бог, я понял, что Себ — это бес? И я твой! Ты всегда был рядом, но потом вдруг пропадал!
— Ты у меня не один дурачок, за мою помощь будет расплата, но это потом, когда‑нибудь! Или тебе, чмошник, не нужна моя помощь? — и Себ слегка дунул на него, и в это мгновение бесплотная сущность Андрея испытала такую боль, словно огненная струя вгрызлась в живое тело.
— А, нет, нет, не надо! — вскричал Чмора, извиваясь тенью, прикованной к кузнечному горну. — Я прошу помощи, Себ, друг мой!
— Кричи громче, ты мой бог!
— Да, признаю, ты мой бог, мой бог! — кричал во всё горло Чмора, и Себ тотчас, набрав воздуха, дунул на ворох собранных дворником листьев, отчего они сразу же вспыхнули, оставив лишь пепел, закружившийся с пылью улицы в вихре ветра, собирая в единый ворох ветки и всю листву из канав и ухабов…
…— О звёзды, как же вы близко! — дерзновенно воскликнул Андрей, ибо он осознал, что с лёгкостью может коснуться каждого лучика, светящей в чёрной бездне звезды. Он как бы находился и на земле, и в то же время мог коснуться пальцем вытянутой руки любого острия луча! И, поддавшись острому чувству любопытства, он, игнорируя предчувствие тревоги и опасности, всё‑таки вытянул бесплотную длань в даль, касаясь мерцающего изумрудным перламутром луча. И тот обжёг его сильнейшей болью, будто, проникнув в его сущность, оставил импульс страха от невыносимого страдания…
— Больно, раб? Очень? — спросил Себ.
— О да, мой господин!
— Зато в ногах нет боли!
— Да, Себ, боли в ногах вообще нет! — радостно вскричал Андрей.
— Так опусти свои презренные глаза, неблагодарный!
— Боже, как это возможно? — кричал Чмора, стоя по колено в пламени костра, полыхающего от листьев и толстых веток, которые со смехом подкидывал Себ.
— Я! — начал было Андрей, но Себ резко прервал его.
— Молчи, раб, ибо я закалил огнём твои ступни, а сейчас опусти свои ладони, не бойся, червь!
Чмора тут же исполнил его веление, беря ладонями горящие угли ветвей.
— Всё равно, Себ, больно как!
— А им нет? — грозно вскричал бес, тыча пальцем в пламя.
И Андрей, присмотревшись, явно увидел, как тысячи и тысячи раззнутых в муках ртов лижут своими языками ему ноги и руки, прижимаясь горящими телами к его бесплотной коже, пытаясь на мгновенье, на миг охладить свои тела, вечно корчащиеся в адском пламени…
— Нет! — вскричал в ужасе Андрей.
— Да не бойся, друг мой! Тебе туда ещё рано, но ты сейчас должен будешь сделать выбор! — и бес, раздвоившись, уже вещал ему в два уха: левое ухо трепетало от шершавого языка, которым бес слизывал кровь от двойного прокуса его клыков, нашептывая ему, что только месть охладит его горящую плоть и наступит умиротворение!
Но в правое ухо второй бес проникал ледяным языком в сам разум, пытаясь охладить и сердце, и остатки гибнущей души, нашептывая ему, что в этом огне листьев и веток без боли он может остаться, наслаждаясь муками и криками грешников, пока не придёт и его час…
— Месть! Я выбираю месть! — вскричал в страхе Андрей, и в этот же миг костёр под ногами разом погас!
— А! — вскричал Андрей от вернувшейся дикой боли…
— Чмора! — вскричал хохочущий бес. — Рассвет на носу!
…Андрей нёсся в свою палату, обгоняя ветер; в его голове молотом звучало слово «обход», и он должен, должен успеть влететь, впрыгнуть в своё тело! Дверь в больницу, лестница, коридор, палата, кровать…
— Успел! — выдыхая воздух из груди, воскликнул он. — Я не забуду врага и разорву его, только месть успокоит меня!
— Невероятно, просто чудо! Посмотрите, Маргарита Павловна, дыхание глубокое, грудное! — закрутился потрясённый доктор с козлиной бородкой. — А пульс, пульс потрогайте, какое наполнение! — и, повернувшись к медбрату, сопровождающему врачей: — Голубчик, вот номер телефона следователя, сообщите, пациент… как его?
— Андрей Чмора! — воскликнула рядом стоящая санитарка.
— Сообщите, что Чмора пришёл в себя, пусть едет… Да не один, с нарядом милиции! — восклицал доктор.
— А пока, санитарочки, привяжите его да покрепче к кровати!..
— Я! А! О, Боже милосердный, помоги! — взвыл пришедший в себя Андрей, не в силах пошевелить онемевшим телом, но боль, боль в видениях явно отличалась от кошмарной боли живого тела.
— Ну ты и мразь, чмошник! Стоит лишь на мгновенье отлучиться, ты сразу же зовёшь Его!!!
— Рычал в самое ухо разъярённый бес, — Вы, твари земные, никак не можете разобраться, для чего вам дана жизнь!
— Себ, но тебя не было!.. — начал было…
— Умолкни, тварь! Души таких же, как ты, идиотов, когда‑то витали вне разума, балластом в мире беспредельного хаоса вселенной; потом Он избрал пустые оболочки, сотворённые Им, одарив их жизнью! И пока вы живы, всегда будете на перепутье, что выбрать: жизнь в наслаждении, в угоду плоти, с возможным наказанием когда‑то потом, и то под сомнением, ибо оттуда из ваших никто не возвращался. Или: жизнь в испытаниях и муках, когда боль плоти взывает к разуму — за что?! Когда потеря близких затмевает разум от горя, а сердце, ум, инстинкт человеческий кричит и требует отмщения, но ты не слушаешь свою плоть и разум, ибо ты веришь в то, что никогда не случится! Лишь призрачная надежда слов Его! Слабая надежда быть избранным, приглашённым в Царство Его!
Но кто побывал в этом царстве? Никто!!! Лишь видение Апостола Иоанна, от которого содрогается сердце любого здравого человека! Для нас беда лишь в том, что Христос приоткрыл вам дорогу сквозь бездну, что любой грешник может покаяться и быть прощённым! Но зачем это прощение именно тебе? Зачем? Чтобы принять боль и схлопотать пулю? Ха‑ха‑ха! А душа‑то всё равно к нам! Ты сам видел языки пламени костра — это тянущиеся языки грешников, везде и всегда боль!
А я одариваю твою земную жизнь, плоть — удовольствием!
— Так чего и кого ты выбираешь, тварь?
— Себ! — закричал Андрей, что медсестра и санитарка в палате вздрогнули.
— Ты мой бог, и душа… моя… тебе!
— Так не зови Его больше! — и голос беса пропал…
ГЛАВА — 5
«РОЯЛЬ» для полковника
МОСКВА: 196… год
…Свинцовое с серым отсветом небо в канун октябрьских дождей смотрело весьма печальными, скучающими глазами на землю, впрочем, ему бы и впрямь извиниться перед живущими на ней, жаждущими света, душами людскими.
— А за что? — воющим ветром спросило чернеющее небо.
— Ну хотя бы за вселенский потоп, некогда погубивший землю живущих! — шептали души когда‑то ушедших.
Но небо хмурилось, скрывая свою обиду за чёрно‑серыми тучами, укрывая сплошным покровом от живущих золото солнечной вечности, словно крича земным:
— Придите, возьмите это золото и будете счастливы, а я буду посылать на вас стрелы леденящих дождей, ветры, срывающие крыши с ваших жилищ, волны — ураганом вторгающиеся на сушу, как испытание за дерзость иметь золото света! И не того тленного золота земли, за которое лишь покупают удовольствие, а «золото», за которое приобретают дары для вечности вашей душе!
И современный человек теперь, смотря на небо, прежде всего думает о погоде, забывая, что, пока есть дыхание живущего, разум и душа жаждет золота небесного.
О небо вечности! Для одних ты — приют молитв и мечтаний; для других — приют страсти и вдохновений; для третьих — мудрость, источник мыслей и дум! Но помните, земные, что небо всегда смотрит на вас своими глазами, и от этих глаз нет укрытий! Да пребудет стыд с грехом вашим!!!
…Примерно так размышлял Юрий Петрович, пристально вглядываясь в «глаза» неба, стараясь проникнуть в его душу, ибо, если Сам Господь создал нас по образу и подобию Своему, то ведь недаром Он чаще говорил о небесном, чем о земном, потому что там Его царство!
Уже наступил поздний час, и Юрий Петрович вновь внимательно взглянул на уже ночные небеса, где чёрные облака распластали свои крылья до самого горизонта, но появившееся облако вдруг напомнило огромную голову ворона. А луна начала походить на всевидящее око, словно над ночной землёй зависла огромная чёрная птица, которая, повернув голову светящимся «глазом», всматривалась в него, в профессора Вермонта, в сердце.
Юрий Петрович от неожиданности резко отпрянул от решётки, и в это мгновение ему показалось, что таинственный «ворон» слетел с самих небес и понёсся огромным чёрным пологом, укрывая своими мрачными крыльями чуть виднеющиеся улицу и дальний проспект. В страхе своём ему казалось, что он слышит свист тугого пера птицы, слетевшей с небес.
Пересилив себя, Юрий Петрович вновь припал к сырой и холодной решётке своей камеры и обомлел от страха и оторопи, охватившей всё его тело, ибо огромный чёрный ворон теперь восседал на подоконнике со стороны улицы, боком к нему, и внимательно рассматривал его единственным, отливающим серебром глазом.
— Кыш, кыш! — неуверенно прошептал он, но ворон вознёс свою голову вверх и своим чуть крючковатым клювом с размаху ударил по каменной кладке возле окна камеры. И от удара клюва полетели горящие искры, но ворон и не собирался останавливать своё странное занятие.
— Раз! — отчего‑то прошептал Юрий Петрович. А ворон странным образом, вновь запрокинув голову, с силой высек кучу искр из-под мощного клюва, разрушая камень.
— Два! — вновь непроизвольно прошептал узник, и ворон опять нанёс сильный удар по камню.
— Три, четыре, пять! — дрожащими губами шептал арестант, но неожиданно его мысли прервал стук железного ключа по обитой железом двери камеры.
— Вермонт, на выход! — до боли противный вскрик надзирателя разорвал тишину.
— Лицом к стене, руки за голову! — добавил с явной издёвкой стражник. И под лязг открывающейся двери узник воскликнул:
— Шесть! — и услышал стук клюва ворона. И именно когда конвоир, выведя его в коридор тюрьмы, рявкнул:
— Смотреть в стену, не крутить башкой, тупица! — тогда Юрий Петрович услышал седьмой удар клюва.
— Вот…
— Семь, семь… — обречённо прошептал он.
— Чего «семь», рожа арестантская? — опешил надзиратель, сильно толкнув в спину большим железным ключом.
— Как пуль в барабане! — с горечью обречённого, смотря себе под ноги, шепнул Юрий Петрович.
— Не спеши, сволочь, придёт время — тебе и одной хватит!
— Да, да… конечно! — шептал узник…
…— Значит, вы, гражданин Вермонт, признаёте, что состояли в тайном сообществе «Волхвы», с глубоким пристрастием изучая основы эзотерики с целью подорвать устои Советской власти в области идеологии? — и следователь, прочитав лист допроса, лежащий перед ним, с кривой усмешкой посмотрел на уже бывшего профессора истории М. Г. У., теперь сидевшего перед ним с трясущимися руками и с разбитым от бесконечных допросов лицом.
— Меня расстреляют, — тихо и даже как‑то по‑домашнему, с теплотой в голосе, прошептал профессор.
— Я бы вас, интеллигентов… — зло вскричал следователь, но, взглянув в добрые и измученные глаза седого учёного, как‑то смягчившись, произнёс, с чуть покрасневшими от стыда щеками:
— Ну, если честно, я… ну, не знаю! — как‑то неуверенно прохрипел он.
— А это был не вопрос, любезный! — как‑то неожиданно, а для следователя нагловато, прозвучало это утверждение профессора.
— А, даже так? Ты что же, уже знаешь будущее? — оскалился следователь.
— Будущее не знает никто! Ибо Иисус Христос говаривал апостолам своим: мол, не ваше дело знать времена и сроки, и ангелам своим не открывал то Бог! Но свою кончину я знаю! — и, усмехнувшись, добавил: — Кстати, вашу тоже! — громко засмеялся профессор, и неожиданно для своих седых волос его смех как‑то перешёл в истерический хохот.
— Значит, и мою тоже? Что ж, это действительно очень смешно?! — зло вскричал он, вскакивая со своего места. И вдруг следователь по важным делам, поддавшись внушению врага, схватившись одной рукой за живот, а другой закрывая ладонью себе рот, неудержимо заржал, проклиная в душе свою слабость, мягкость к арестованному.
— А вы, профессор, вообще музыку любите?
— Очень, особенно классику!
— Ну тогда слушай, рожа арестантская! — взревел следователь, включив радио на всю катушку, и, подскочив к профессору, с размаху ударил его по скуле, под дых, в нос, в глаз… И всё это под величайшее произведение Бетховена для фортепиано с оркестром.
— Вот тебе, вот! Вот тебе и «Лунная», и «Марсианская» сонаты! Теперь не смешно, Вермут? Или как там тебя…
А в это время у метро Таганская…
«…Семён, ради Бога не пыли, куды ты так, одну ноль‑восемь „вермута“! Уж поверь мне, для нашего положения и исходя из возможностей на одиннадцать утра, даже „Биле‑Минснэ“ по ноль пять — в самый раз!» И Мишка по прозвищу Губа, а точнее по фамилии, а ныне друг и собутыльник представителя жилищно‑эксплуатационной конторы Семёна Мокроуса, с гордой осанкой, но трясущимися руками отсчитывал возле кассы овощного прилавка непослушные монетки, которые, подобно ртутным шарикам, никак не хотели цепляться за трудовые, чуть отёкшие пальцы с чёрной полоской грязи под ногтями.
— Коллега, а у вас случайно нет с собой ассигнации, то есть купюр, достойных наших требований в данном учреждении? — чуть приподняв подбородок, спросил мастер по установке и прочистке современных унитазов.
— К великому сожалению, товарищ, вчерашнее мероприятие не оставило в наших сердцах такие надежды! — быстро откликнулся представитель интеллигенции, не имеющий московской и как таковой прописки и места работы; в органах советской милиции их называли — бомжир*. Повернувшись к Семёну, выдыхая на него ядовитые пары вчерашних излияний, с трудом перебирая предательски постоянно сохнущий язык, пробормотал любитель плодово‑ягодной продукции.
— Хоть капустки или огурчик на закусь возьмите, смотреть жутко, пьянь! — взвизгнула кассирша, рассматривая алкоголиков.
— Мой тоже допился, сейчас в психушке, в Белых Столбах, чертей ловит, белая горячка!
— Нам, мать твои разносолы, не по карману! — воскликнул Семён, сделав два глотка вина и передав бутылку Михаилу.
— Какая я тебе мать?! Вы меня старше! — поправив бюстгальтер на пышной груди, воскликнула со злостью кассирша и, уже смягчившись: — Возьмите по огурчику, так…
Похрустев огурчиком и уговорив первую бутыль, коллеги по утреннему состоянию, разлепив отёкшие веки, с улыбкой взирали васильковыми глазами на окружающий мир, в котором начали проявляться яркие краски жизни, и философский диспут обрёл совершенно новые оттенки в беседе.
— Михаил! — воскликнул Семён, испугавшись своего вновь появившегося звонкого голоса. — Все женщины загадочны, но объединяет их одно…
— И что же? Просветите меня, друг мой, — попросил Миша Губа, прикуривая папиросу «Прибой» и угощая ею и кассиршу.
— Ну, например, есть такая закономерность, что когда мужчина остро реагирует на женские прелести, пышущие жаром, — и Семён пристально посмотрел на глубокий вырез кофточки кассирши, — но, вздохнув продолжил. – Смотряна прекрасные формы, которые так притягивают взгляд! Щёки кассирши запылали, покрываясь алыми пятнами — то ли желания и стыда, а то ли от аллергии, но, сделав громкое глотательное движение, проглотив ком в горле, опустив глаза, Семён продолжил речь — с глубокого сопрано переходя на фальцет. И, видя, что на неё смотрят с вожделением, женщина, девушка обижается? Давая понять всем своим видом, что мужчина вторгается в её личное, даже интимное пространство.
— Ребята милые, одну минуточку! — и кассирша из‑под кассы достала ополовиненную бутылку «Агдама». — Вот, пока промочите горло, без меня не продолжать беседу, я мигом! — и скрылась в туалете.
Прошло где‑то семь‑восемь минут, и наконец раздался звук спускаемой воды в чугунном бачке, и, как обычно, железная цепочка от бачка, ударившись об покрашенную стену тёмно‑зелёного цвета, дала знак ожидающим, что комната «М. Ж.» сейчас освободится…
— Так вот, — продолжил Семён, — парадокс состоит в том, что если мужчина не реагирует на её красоту и притягательность, женщина, девушка так же обижается, ибо! — и Семён поднял указательный палец с грязным ногтем вверх, — ибо у женщины именно вспыхивает чувство, что её игнорируют.
— Получается, что они всегда обижаются? — спросил удивлённый глубиной вопроса Миша Губа.
— К сожалению, Михаил, так устроен мир взаимоотношений полов!
— Очень красиво сказано! — воскликнула кассирша. — Правда, я в конце чего‑то не поняла!
— Бухнуть бы, ну… чего‑нибудь? Хоть пива? Ласьон отуречный? — спросил Губа.