Приговорённые к Марсу том 1

— Ну, если Семён встретит меня после работы в 21:00, то я приму соответствующие меры… И…

— Ведьма старая, да я до 21:00 сдохну два раза! — нервно вспыхнул Семён. — Давай сейчас, проститутка!

— Я сейчас милицию позову, бандиты грабят! — взвилась она и, достав из синего халата свисток, раздувая щёки и выпучив глаза, пыталась свистнуть в колпачок перьевой ручки…

Но спустя мгновенье и осознав, куда дует, взяла тяжёлые деревянные счёты, погнав проклятых «интеллигентов» из магазина…

— А теперь, уважаемые слушатели, прослушайте выступление оркестра филармонии… Филармонии… Бетховен… «Лунная соната»… — послышался голос диктора из вдруг включившегося на всю катушку радио, под топот убегающих коллег по состоянию души…

— Уж лучше, как обычно, в подъезд! — вскрикнули в один голос бегущие по лужам собутыльники…

*Бомжир — без определённого места жительства и работы.

Сталинская высотка на Котельнической набережной, подъезд, вахтёрша на полставки. Она же гардеробщица Малого театра.

«А ну пошли отсюда, алкоголики, тунеядцы!» — грозно воскликнула вахтёрша дома из квартиры № 18. «Ишь нашли себе место, бродяги!» — с явным пренебрежением, топая ногой и махая сжатыми кулаками, продолжала гневаться она.

«Мадемуазель!» — медленно и с пафосом произнёс Семён, пряча за спиной уже пустую бутылку, рыгнув в ладонь; вновь произнёс: «Ради Орфея первозданного, простите, но зачем же так грубо? Я, можно сказать, в этом подъезде представляю интересы жилищно‑эксплуатационной конторы № 3 по Таганскому району города Москвы…»

«Му‑да‑мадемуазель», — еле выговорил Сеня.

Это волшебное слово остро подействовало на служительницу искусства, отдавшую всю себя в объятия великой Мельпомены на «своих» подмостках Малого театра. К сожалению, не в качестве основной жрицы, но, можно сказать, «поджричницы», ибо служила она, пока музе и лире, на подмостке раздевалки — гардеробщицей. И это «пока» длилось неприлично долго, и вместо достойной гримёрки её чаще можно было встретить в райсобесе, добиваясь дополнительных льгот за вредность!

Но, господа‑товарищи‑граждане, как известно всем, что театр начинается с вешалки, стало быть, она тоже причисляла себя далеко не к простым гражданам, подавая всевозможные дорогущие одеяния — от генеральских шинелей с высоченными папахами до шуб из сенегальского тушканчика с кроличьей окантовкой от фабрики «Трёхгорная мануфактура».

«Евдокия Фёдоровна Штуцер!» — прошептала она. Звучит замечательно. И, посмотрев на Семёна, покраснела.

Возможно, пришёл тот самый момент, может, и единственный в жизни каждой женщины, когда мужчины замечают сокрытое, загадочное и притягательное и начинают ценить её не только за ум, которым никогда не отличалась Дуня, она же Дуся. Хотя, частенько выполняя поручения, подслушивала мэтров сцены и их любимчиков, и любимцев — ну, это, безусловно, за отдельную плату, то есть отрабатывая однокомнатную квартиру 45 метров общей площади в высотке! Но это совершенно другая история!

А пока её стать… Ах, эта стать и пафос примы‑гардеробщицы Малого театра! Её крашенные концентрата перекиси водорода волосы, украшенные мазками синьки, с локонами, ниспадающими каскадом пережжённых препаратом жидковатых волос, словно ручейками стекали на мощнейшие перси восьмого размера. И платиновый локон, чуть завиваясь, пытался скрыть мясистый картошкообразный нос с многочисленными красными прожилками сосудов!

А в довершение портрета поклонницы самого Орфея хотелось бы отметить толстые губы и всегда пылающие, налитые благородством щёки! Именно так: всё лицо в любое время года сияло восхитительными румянами от знаменитой парфюмерной фабрики «Свобода». А небольшая бородавка, но на самом краю века, не давала ей сомкнуть всегда бодрствующий левый глаз…

Кстати, Евдокия Фёдоровна театральные постановки смотрела только стоя, опираясь всегда правым плечом о стену, из уважения к всегда присутствующим в зале партийным работникам и куратору из соответствующего учреждения! Но злые языки, и, конечно, за её широкой спиной нагло утверждали, что филейные места нашей гардеробщицы Дуси, по прозвищу «Буфет», не помещались ни в одно театральное кресло.

— Ложь! Это наглая ложь! — визжала в ответ Дуня Фёдоровна, брызгая слюной, ища налитыми кровью глазами врага, вглядываясь в лица, надеясь увидеть источник злословия и поклёпа, но, как обычно, расправив форменный халат, зажатый в районе низа спины, со вставленным клином в районе огромной площади поясницы, величественно возвращалась в царство висящей одежды.

— Мадемуазель! — вновь ласково прошептал Семён, возвращая женщину из тенёт мрачных воспоминаний.

— О, моя Дульсинея! — и этот похмельно-грудной баритон Семёна возбудил вулкан, доселе дремавший в жерле грудной клетки, державший шестикилограммовые, колыхающиеся желанием «противовесы». — Вам, музе Парнаса, не пристало с вашим художественным вкусом, статью… — вновь распалялся Сеня, осматривая, словно ощупывая глазами, габариты живой жертвы постоянного потребителя майонеза и свежих булочек.

И поэтому жировые отложения монументального тела стеснялись протискиваться сквозь хлипкие двухстворчатые дверцы старенького лифта высотки.

— Может, прокатимся… — и Семён кивнул на ореховые двери отремонтированного грузового лифта.

— Быть может! — как‑то странно прошептала жрица живого гардероба.

— Может, чем помочь? — вдруг вклинился в идиллию взаимоотношений полов Михаил Губа, буквально охладив вулкан страсти, и она, поджав отвислую губу, с недовольством прошипела в сторону разлучника:

— Дам трёшку, если погрузите пианино из 13‑й квартиры в грузовик, что стоит у запасного выхода.

— Сударыня! — сверкнув глазами, оживился Михаил. — Добавьте пару рублей, и мы посадим вас на этот рояль, и вы, подобно белому лебедю, проплывёте мимо этих завистников и скалозубов.

— Деточка, за пять рублёв… Я тебя… со шпиля нашей высотки… Не беси меня, забулдыга! — и прима Малого театра, отжав нос двумя пальцами, сделала незаметный сброс… одёрнув этими пальцами полы одежды…

Аукцион, так неожиданно начатый, был резко окончен словами поклонницы искусств:

— Даю по рублю каждому, плюс моё угощение! Давайте, следуйте за мной в 13‑ю квартиру! — прозвучало с угрозой.

— Третий этаж! — казалось, вздрогнули стены, и голос разнёсся эхом вслед поднявшимся друзьям. — Ждите меня, иду, сама! — И, словно кузнечные меха с бронхиальным сипом, начали приближаться к Семёну, поселяя в его артистической тонкой натуре предчувствия, надвигающейся опасности, но проклятый «зелёный змий» был сильнее и могущественнее любых предчувствий.

— Дорогая, я помогу! — вскричал он, стараясь выказать свои самые искренние чувства.

— Стой на месте! — и чуть тише: — Придурок!

— Так что, я иду?

— Да, терплю… Не сбивай мне дыхание! — Я уже… почти… всё!

— О, жестокая, да я б… нежно и со всей лаской! — вскричал Семён, когда красное лицо со взбухшими венами на лбу, висках и шее появилось на лестничной площадке третьего этажа, и, приобняв желанную, бесподобную талию, проследовали в квартиру № 13, ранее принадлежавшую до ареста профессору истории, гражданину Вермонту Юрию Петровичу.

— Так вот как выглядят райские кущи! — воскликнул Семён, рассматривая: вот уже во втором серванте не хрустальные вазы и праздничные сервизы, а самую натуральную амброзию — нектар богов! — в виде пузатых и тонких вытянутых бутылок, сосудов с заспиртованной змеёй и всевозможными корнями, а также виски и портвейны.

— Вот повезло змеюке! — вскрикнул Мишка Губа, и казалось, что сперва он потянулся к горлу театральной фурии, но, увидев, сколько кожаных складок наплывами защищает источник скрипучего голоса, Михаил с дрожью в голосе и слезой в левом глазу прошептал:

— Я только обниму их… — добавив фальцетом: — И поцелую!

— Не сметь! — вскричала встревоженная Муза. — Не сметь даже думать об этом! — И, задумавшись, чуть растягивая слова, прошептала: — Если только за деньги…

— В долг, милая! — воскликнул очнувшийся от своего полёта фантазий Семён и, приобняв, хотел приблизить её, но, осознав, что в данной ситуации это не просто, сам приблизился к пышущему жаром телу, зашептав что‑то в огромную, отягощённую серьгой в виде красной жемчужины, размером не уступающей шарику для игры в настольный теннис, ушную раковину.

— Ну отстань! — сказала же: — За деньги! — Да…

— Хоть по напёрстку, но в долг? — не унимался Семён, пытаясь губами снять серьгу, но проклятая жемчужина не помещалась в его рот.

— Тебе плохо? Что ты там сосёшь? Ты задыхаешься!

— Тьфу ты! — выплюнув жемчужину, Сеня свободно вздохнул. И Дуся, увидев физические и уже моральные страдания кавалера, чуть смягчилась прошептав — Сейчас по полтишку и после по сто грамм, но самогона? От бабушки из 10‑й квартиры осталось, царства ей небесного, светлой души был человек! — хотя самогон всегда мутный продавала!

…Крякнув и передёрнув плечами, отказавшись от протянутой конфетки‑леденца «Театральная», Семён и Миша Губа ступили на ковёр, направляясь к пианино «Веккер».

— Стойте! — вскрикнула с дрожью в голосе гардеробщица. — Снимите ботинки, потом оденете, это же ковёр, «Русская красавица»!

— Послушай, красавица! — грозно возмутился Михаил. — Нам уж точно будет проблематично, неся рояль, одевать ботинки!

— Ладно, только не топайте! — Так, так, по кайме идите! Да не следите же! — вскричала она.

Семён, смотря на Михаила синеюще‑багровым лицом, с явно вылезающими глазами, пропуская воздух сквозь сжатые губы, тряся коленками, не мог двигаться дальше. А Михаил, с удивлением взирая на метаморфозы с лицом друга‑собутыльника, спросил:

— Ну что, взяли? — и начал поднимать свой край пианино. Но Семён, рухнув на колени и еле дыша, вскричал:

— Да ты охренел, я его что, один нёс?!

— Так с моей стороны ролики, пока они катились, я шёл, а сейчас встали! В чём проблема, коллега?

— Губа! — разозлился Семён. — А ты не мог раньше сказать про ролики?

…Во входную дверь пианино ну никак не проходило. И Муза вдруг вспомнила, что, когда профессор въезжал в эту квартиру, эту «рояль» поднимал подъёмный кран на балкон!

Гардеробщица буквально на минуточку отошла, а спустя мгновение уже волочила за собой альпинистское снаряжение, вооружившись непонятно зачем ледоколом и ботинками на огромных шипах. Но запах, этот предательский аромат заграничного мыла уже витал в гостиной, а опущенные глаза «горных стропольщиков» вселяли в «тигрицу» опасение, что «почти» её собственность может быть потревожена!.. Надкусана… то есть надпита!

И почти бесшумно пройдясь мимо сервантов, Дуся‑Буфет, выдохнув, успокоилась.

— Ну, гаврики, вяжите, рояль будем спускать! — и ещё острограммила сияющие решимостью физиономии грузчиков.

— Ты умеешь вязать эту «рояль»? — с надеждой взглянул в окосевший взгляд коллеги Сеня.

— Я строполил и лазал по горам ышо тоды, когда твой папа писал в штанишки! — и сам удивившись ответу, воскликнул Миша.

— Как раз этот факт и смущает! — съязвил Семён, но Губа уже широким размашистым жестом распахивал огромные двери балкона, а спустя короткий промежуток времени пианино знаменитой фирмы «Беккер», скрипя канатами, зависло за балконным ограждением, обмотанное хозяйскими простынями, подобно мумии египетского фараона.

— А ты, Миша, за что, мой конец привязал? — Чё-то люфтит! — удерживая одной рукой трос, а второй отпивая из бутылки «Мадера», занюхал дрожащим рукавом Сёма, отдавая бутыль с вином коллеге.

— Так за педали, брат! — и Михаил, отхлебнув, вернул с натугой бутыль назад.

— Походу, щас газанём!

— Или тормознём! — захихикал Губа.

— Что за смех? — зайдя, гардеробщица оценила положение. — Вы мне аппарат не поцарапайте! — воскликнула она.

— Всё будет тип‑топ, главное, чтоб такелажа хватило! — деловито добавил Миша, примеряя к альпинистскому снаряжению дополнительно старые кальсоны профессора…

А перед этим в следственном управлении:

— …А, товарищ Дуб‑Быков! Рад, рад, полковник!

— Простите, товарищ генерал, я Бык‑Дубов, часто путают с однофамильцем! — опешил следователь.

— Всё равно заходите! — и генерал Баракарин с улыбкой указал место на пуфике. — Простите, другая мебель на переучёте. Садитесь.

— Вызывали, товарищ начальник следственного управления? — разлилось странное эхо из‑под стола.

— Вы что там, легли, полковник?

— Что вы, что вы! Я на пуфике, товарищ генерал!

— Ладно, сидите! Ну что ж, порадовали вы меня, товарищ полковник, лихо ваша следственная группа раскрутила этих «волхвов»! Надо же, профессор истории, а оказался враг! Благодарю за службу, товарищ Бык‑Дуб!

И тот, вдруг вскочив с пуфика, метнулся к двери и на полусогнутых ногах, встав на ковровую дорожку, чеканя шаг, направился к генералу, который в это время, прихлёбывая горячий чай из подстаканника, строя кислую мину, обсасывая дольку лимона, поперхнулся, увидя серьёзное лицо полковника, отдающего ему честь без головного убора.

— Служу…

— А вы с придурью, хоть и молодец! Всё бы так! — и генерал, повернувшись к столу, выдвинул ящик и, копошась, произнёс: — Я не знаю, как отнесутся коллеги по главку, но принято решение… премировать вас жилой площадью!

— В смысле, товарищ Карабарин? — опешил полковник.

— Вот вам ключи, ордер на вселение. Теперь квартира арестанта и уголовника, профессора Вермонта, ваша.

— В высотке? На Котельнической набережной? — встал на одно колено полковник.

— Да, теперь я этих гадов… из‑под земли!

— Не спешите под землю! — серьёзно воскликнул генерал. — Давайте разберёмся с теми, которые пока на земле! И хватит врагам советской власти в хоромах жировать, теперь есть достойные продолжатели революционных завоеваний Октября!

— Служу…

— Ехай, лишнее из квартиры мы заберём, тебе‑ж не привыкать к спартанской обстановке! Мой шофёр тебя отвезёт…

— Слушаюсь, товарищ генерал…

…Новенький «ЗиС» мягко шурша шинами вёз счастливого, окрылённого человека к его мечте, о которой он и не мечтал! И полковник, гордо разбросав расстёгнутую шинель, закинув нога за ногу, рассматривал на вытянутой руке ордер на квартиру!

— Сам генерал Баракарин вручил! — шептал он.

…Полковник Бык‑Дубов, выйдя из шикарного «ЗиСа», громко хлопнул задней дверцей авто, чтобы слышали все, что приехал не простой человек, а вершитель многих судеб. Но у главного парадного подъезда четверо дворников мётлами разгоняли огромные лужи.

— Засорился слив коллектора! — кричали они жильцам.

— Как жаль! — подумал полковник, направляясь к одному из двух запасных входов… — Ничего, они ещё обо мне услышат! — прошептал он…

…Что‑то мне не нравятся эти кальсоны! — прошептал Семён, достав из бокового кармана ром «Негро», сделав огромный бульк из бутылки. — Фу, гадость!

— Семён, хорош, держи конец! — взвился Михаил, скользя нетвёрдыми ногами по блестящему паркету.

Но тут в комнату вбежала разъярённая фурия из Малого театра и, увидя плывущие лица на шатких ногах, вскричала:

— Я гляжу… вы долго не протянете! — и выскочила на балкон.

— Да уж подольше, чем ты! — возмутился Сеня, ехидно скаля зубы, начав шататься, еле удерживая натянутый трос. — Брат, коллега! Ради всего невыпитого, держись! — с мольбой в голосе шепнул Миха, перебирая потрескивающие по швам кальсоны немеющими пальцами.

А тем временем Дуся‑Шкаф пристальным взглядом оценила обстановку и расстояние до борта стоявшего чуть в сторонке грузовика. Ей почему‑то бросилось в глаза, как вышедший из новенького «ЗиСа» невысокий полковник, старательно отряхнув полог шинели, поправив фуражку, направился к заднему входу в дом, чуть обходя лужу и сидевшего на её краю ворона, что‑то клевавшего на асфальте.

— Вот чёртова птица! — шепнула она и громко крикнула:

— Мужики…! — Давай!..

…И как впоследствии сетовал Михаил следователю:

— Согласен… с «роялью» накладочка вышла! — А эта‑то дура сама виновата, в кальсоны вцепилась… Хотела удержать…

…Муза Фёдоровна рыбкой полетела вниз и непонятно каким образом первая приземлилась в кузов грузовика, повредив лишь одну доску. — А вот рояль… Спланировав, накрыл жильца из 13‑й квартиры… — Гляди‑кося, живой, слава Богу! — и Михаил проводил в небо ворона, чудесным образом выпорхнувшего из‑под обломков пианино фирмы «Беккер».

— Убили, убили! — раздались крики на улице, и Семён с Михаилом, смотря с балкона и увидя восстающую Музу, закричали прохожим:

— Дык, живая, живая она!..

…Следствие, протоколы, допросы…

— Да уж! — возмущался генерал Баракарин. — Боевого офицера потеряли! Стойкого, крепкого, несгибаемого!

Выдохнув, генерал заскрежетал зубами и, наклонившись к уху Семёна, прошипел:

— А что связывает тебя, скотская рожа, с сектой «Волхвы» и этим Вермонтом? — и с дикой силой ударил его кулаком сверху по голове.

Отягощённый недельными побоями и ночными допросами, Семён уже не отличал удар в скулу от пинка, ибо в мозгах всё смешалось: вермут, штуцер, «Беккер»…

— Вермут люблю и уважаю! Хоть убейте, но я с ним вырос!..

— Да у них банда! — Товарищи судьи, банда с детства! — восклицал генерал на судебном заседании.

Судья, ёрзая на дерматиновом стуле, то и дело поправляя то брюки, то пиджак от купленного накануне костюма‑тройки от ткацкой фабрики «Путь Ильича», вскочив с покрасневшими глазами, выкрикнул в пустой зал:

— К высшей мере наказания! — и хлопнул ладонью по столу, проклиная брюки, постоянно зажимающиеся между огромных ягодиц…

«Когда светоч духа угасает,

то плоть, требуя вожделений,

и чудес не слушает разума!»

/Раскаявшаяся бабушка/