По кличке «Боксер»: Хроника времен культа личности
- -
- 100%
- +
Об авторе:
Валерий Денисов, полковник милиции в отставке, лауреат литературной премии Союза писателей СССР и МВД СССР, многие годы работал в журнале «Советская милициям. Его перу принадлежат книги: «Жизнь – награда на финише», «Зенитки бьют по ведущему», «В час по Гринвичу», «Офицер милиции» и другие. Они получили признание читателей.
ПРОЛОГ
День выдался даже по бакинским меркам необычайно жарким и сухим. Солнце плавило землю, выжигало траву. Небо казалось выцветшим и белесым, словно его задернули пергаментом. Застыл вечно штормящий Каспий. Древний город будто вымер. Непривычная тишина воцарилась над Баку. И лишь в спортивном зале стоял невыносимый гвалт. Вокруг ринга сомкнулись кольца взбудораженных, разгоряченных ожиданием жарких поединков болельщиков. Их не смущала тяжелая, сжимающая сосуды, давящая на барабанные перепонки атмосфера тесного помещения. Они стояли вдоль стен, теснились на грубых скамейках, сидели на полу почти рядом с канатами. Ажиотаж понятный – идет чемпионат республики.
Пока на ринге – легковесы, попросту – «мухачи». Боксеры солидных весовых категорий еще разминаются в маленьких душных комнатушках. В углу одной из них гнулся, приседал возле подвешенного «мешка» стройный белокурый юноша. Иногда он застывал в стойке и бил короткими сериями. Стоящий рядом с ним седовласый мужчина делал быстрые замечания:
– Шаг в сторону. Назад. Не бойся сделать шаг назад. Это не трусость и не проигрыш. Это – тактика.
Тренер замолчал, наблюдая за тем, как выполняет его советы спортсмен. Дождался, когда тот сделал перерыв в разминке.
– Соперника нужно суметь обыграть в тонкой игре. Нахрапом его не возьмешь. Вот он какой крепыш, – тренер повел взглядом в противоположный угол комнатушки. – Кулаки что кувалды.
Крепыш в этот момент яростно атаковал свой «мешок». Бил, бил, наваливаясь всей грудью.
– Берегись его прямых ударов, – еще раз напомнил тренер белокурому…
И вот пришла пора выходить на ринг этой паре. Блондин был новичком и в городе, и в зале. Его проход между теснящимися болельщиками прошел почти незамеченным. Но едва появился крепыш, как зал взревел от восторга:
– Задави его, Коля! Даешь нокаут! Знай наших!
Боксеры разошлись по углам. Прозвучала команда рефери:
– Бокс!
Крепыш сразу же пошел вперед. Атлетически сложенный, напористый, он предпочитал боковые удары, стараясь наносить их с максимальной силой. Его тактические намерения проявились сразу: уже на первых секундах потрясти соперника. Блондин, помня указания учителя, стремился сохранять дистанцию, остановить напор партнера резкими и точными, прямыми ударами в голову. Ему удавалось главное: держать мощного соперника на расстоянии и при первой же возможности контратаковать.
Все это оказалось неожиданным для крепыша. Он привык к тому, что силовое давление приносило ему успех уже на первых минутах. А тут происходило что-то непонятное. К такому бою он не был готов и начал нервничать. Засуетился. Все чаще его удары не достигали цели, приходились в перчатки соперника, а то и просто в воздух. Излишне суетясь, крепыш расходовал много энергии. И к концу первого раунда выглядел заметно уставшим. Рисунок боя не изменился и во втором раунде. Это сразу же сказалось на зрителях: в зале повисла неестественная тишина, а затем где-то в задних рядах послышался робкий свист, еще и еще. Публика явно выражала неудовольствие. Крепыш ясно понимал, что оно относится к нему. Блондин здесь был чужаком. Кто-то из болельщиков крикнул с отчаянием:
– А ну, Коля, поднажми!
Но этот крик заглушил гонг. Все понимали: два раунда остались за новичком – он более грамотно провел их.
Тренер склонился над ним, жадно глотающим воздух.
– Спокойнее, спокойнее. И не расслабляйся, противник самолюбивый, полезет в драку.
Так оно и случилось. Едва лишь рефери на ринге дал сигнал к началу боя, крепыш, низко наклонив голову, пошел напролом.
Он понимал: очки ему не отыграть, нужна чистая победа. Любой ценой. Несколько раз ему делали замечания за удары внутренней стороной перчатки, за то, что идет на соперника с низко опущенной головой. Он приносил извинения и… не ослаблял напора. Блондину удавалась защита, он упруго передвигался по рингу, умело уходил из углов, в нужный момент подставлял под удары соперника перчатки. Внимательно следил за партнером. И все же прозевал огромной силы удар, который пришелся чуть ниже солнечного сплетения… Блондин рухнул на дощатый пол, как подкошенный. Зал взревел: нокаут! Сейчас начнется счет, а затем судья поднимет руку всеобщего кумира…
Но счет открыт не был. Рефери подошел к боковым судьям, о чем-то начал с ними шептаться.
Возле нокаутированного спортсмена суетились фельдшер с тренером. Зал замолчал так же неожиданно, как взорвался. Ждали решения судей. И вот оно прозвучало:
– За нанесение запрещенного удара дисквалифицирован…
Далее называлась фамилия крепыша. Он, еще недавно сияющий, как-то сразу обмяк и понуро поплелся в раздевалку. А блондина унесли туда же на носилках.
Победная серия чемпиона республики была прервана. И кем? Этим динамовским новичком. Было от чего досадовать. И крепыш, обхватив широкими ладонями голову, сидел неподвижно на скамье. В девятнадцать лет, да еще такому самолюбивому пареньку переживать поражения нелегко. Тренер это понимал и не приставал с нравоучениями. Правда, укорил с болью: «Как же это ты, Николай, такой подлый удар провел? Ведь видел я, как это произошло. Сознательно бил… Стыдно мне за тебя».
Сказал и вышел из раздевалки. Но не успела закрыться за ним дверь, как в комнату вошел незнакомый человек.
Он был в отлично подогнанном кителе, отливающем стерильной белизной, и синих галифе. На ногах – хромовые сапоги, на голове – фуражка с солидным козырьком, под которым прятались темные, блестящие, как каспийская нефть, глаза. Сейчас в них играли веселые огоньки. От всей его фигуры веяло здоровьем и доброжелательностью.
Человек решительно подошел к Николаю.
– Что же ты, парень, голову повесил? Вроде не побили тебя. Я бы сказал наоборот: вон какого красавца на пол свалил.
Николай нехотя оторвал голову от ладоней и с какой-то непонятной злостью стрельнул колючим взглядом по незнакомцу. Тот заметил этот «выстрел». Однако радушное выражение его лица не изменилось.
– Ну, ну, выпускай пары. Только ведь злиться не с чего. Если смотреть объективно, что важно? Не проиграл. А ведь мог – здорово тебя соперник два раунда изматывал, ой скользкий, увертливый, как уж. А ты выстоял. Да еще резервы в себе обнаружил…
Злость в глазах Николая сменилась недоумением: «И что этому чудаку от меня надо? Ишь, какой утешитель выискался…» А «утешитель» между тем продолжал:
– Любо-дорого посмотреть, какие точные и сильные удары провел ты в третьем раунде. А как дерзко, я бы сказал, вдохновенно шел вперед, как напористо рвался к цели, Да уже за одно это, будь я судьей, поднял бы твою руку. Но… – незнакомец причмокнул языком, – смазал ты концовку. Выдержки не хватило, разум уступил у тебя, браток, место эмоциям. И пошел ты, скажем так, на сделку с совестью…
При этих словах Николай встрепенулся:
– А вам-то до всего этого что за дело?
– Вот-вот, и Сейчас горячишься. А дело-то у меня к тебе действительно есть. Ну-ка, подвинься чуток.
Человек в кителе присел на скамейку рядом с боксером.
– В зал я зашел из любопытства: хотелось посмотреть – каков ты в бою…
– Вы что, тренер? Переманить меня хотите?
– Да подожди ты! – Незнакомец положил руку на колено Николая. На верхней стороне ладони боксер заметил наколку – маленький фиолетовый якорек. – Не кипятись, остынь. Я ведь тебя достаточно хорошо знаю: и то, что производственник ты отменный, и что комсомолец сознательный, активный.
– Это как же понимать? Следите за мной, что ли? – с необъяснимой тревогой в голосе спросил Николай.
– Интересуюсь. Так будет правильнее. Ты ведь из Астрахани прибыл?
– Да-а… – протянул боксер.
– И в ломбарде работаешь?
– Точно.
– И нравится работенка? По тебе она, молодцу?
Николай стушевался и пробормотал еле слышно:
– А где сейчас лучше найдешь?
– Это как искать. Да и вообще, случается, что работа, браток, сама тебя ищет. Ты и не догадываешься порой. Вот как в нашем с тобой случае. Подбираю я таких, как ты, сильных, молодых людей. Полных комсомольского задора, верящих в светлое будущее и способных драться за него. – Незнакомец усмехнулся. – Вместо того, к примеру, чтобы перетаскивать провонявшие нафталином вещи в ломбарде, приходи-ка, браток, ко мне в гости, потолкуем о дальнейшем твоем житье-бытье. – Человек протянул боксеру небольшой клочок бумаги. – Там адресок.
Сказав это, незнакомец поднялся и вышел из комнаты…
Два дня Николай маялся, отходил от своего недавнего поражения на ринге. А на третий решил все-таки воспользоваться странным приглашением незнакомца и сходить по указанному адресу.
Каково же было его удивление, когда оказался он у здания АзГПУ. Сверил по бумажке номер дома. Нет, все точно. Николай остановился в нерешительности, и в тот же момент ощутил, как на плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Обернулся и обмер: перед ним стоял блондин, которого он запрещенным ударом нокаутировал на ринге.
«Влип! – промелькнуло в голове Николая. – Мужик с якорем притворялся. Знал, – что я чекиста свалил недозволенным приемом и теперь меня арестуют, как контру. И зачем потребовалось комедию ломать?»
Трудно сказать, о чем бы еще подумал Николай и какое бы решение принял, но течение его мыслей прервал блондин.
– Ты к нам зачем?
Прямой вопрос требовал прямого ответа. И Николай протянул своему недавнему сопернику по рингу листок бумаги. Тот быстро прочел текст и подсказал:
– Тебе в двенадцатую комнату. Я провожу. Кстати, фамилия моя Маньковский.
– Поляк, что ли? – поинтересовался Николай.
– Да, вроде. Родителей не помню, а родом из Сибири. В здешних местах новичок. По службе сюда перевели.
Маньковский подошел к часовому, что-то объяснил ему, показал записку, с которой пришел Николай. Часовой долго с кем-то созванивался. В конце концов оба молодых человека прошли в здание. Расстались они у комнаты с номером двенадцать… Вот так в жаркий июльский день двадцать девятого года привела судьба чемпиона республики по боксу Николая Сатова в ОГПУ. На службу.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЗВЕЗДНЫЙ ГОД НИКОЛАЯ САТОВА
– Сколько дел о террористических актах против вас и Берия было заведено?
– Шестнадцать-семнадцать…
– Сколько людей в связи с ними было расстреляно?
– Не помню. Обычно расстреливали.
– Вы верили, что против вас готовились террористические акты?
– Нет, не верил.
– Почему же вы допускали фальсификацию таких дел?
– Я не вникал в них…
(Из допроса бывшего первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Багирова Генеральным прокурором СССР. 9 апреля 1954 года).1.
– Вася, сворачивай в Ичери-Шехер, – скомандовал Зобин,
– Так ведь нам в Баладжары нужно, товарищ капитан, – с недоумением произнес шофер.
– Успеем, успеем в поселок. Делай, что говорю.
Довольно потрепанный «газик», шумно пыхтя и обдавая прохожих облаками черного дыма, с трудом развернулся в узком переулке и покатил в направлении крепости.
Зобин любил старый район города. С его таинственной Девичьей башней, ажурным дворцом Ширваншахов, уходящим в небо минаретом Сынык-Кала. Эти памятники старины, величественные в своем безмолвии, эти руины некогда неприступных стен, на камнях которых запечатлена вечность, вселяли мысли о суетности бытия, о мелочности повседневных забот, давали успокоение. А глинобитные стены домов и заборы, образующие бесконечные лабиринты узких, тенистых улочек, словно губка, впитывали в себя августовскую жару. Ему же, Зобину, как никогда раньше, требовалось остыть и успокоиться, обдумать все, что сказал утром заместитель наркома.
Неладное Семен Захарович почувствовал уже в приемной. Молоденький сержант в отлично подогнанной и тщательно отутюженной форме резко поднялся из-за стола и, открывая перед капитаном дверь кабинета шефа, произнес с явным укором:
– Что это вы задерживаетесь? Комиссар недоволен.
«Так ведь звонок ко мне был лишь пять минут назад, – подумал Зобин, – пока пробежишь все этажи да коридоры…» Однако эта «крамольная» мысль оборвалась, едва Семен Захарович увидел Борщева, стоявшего в непривычном для него месте, около окна.
– Чем вы занимаетесь, Зобин, черт вас возьми?!
От неожиданности начальник секретно-политического отдела брякнул первое, что пришло в голову.
– Так вам же известно…
– Мне ничего не известно, – прервал комиссар подчиненного. – Зато там, – Борщев поднял вверх руку, – там все о нас с вами известно. Сегодня ночью мне звонил народный комиссар. И о чем вы думаете шел разговор?
Зобин неопределенно пожал плечами и тихо спросил:
– Неужели обо мне?
– О вашей никудышной, отвратительной работе! – замнаркома отошел от окна и почти вплотную приблизился к капитану. Казалось, он навис над Зобиным и вот-вот обрушит на него удар. Но последовал лишь поток самой отборной брани. Излив таким образом накопившийся гнев, Борщев несколько остыл и проговорил уже более спокойно: – За какой хрен вам платят деньги, дают пайки, в санаторий посылают! Ведь вы ничего за последнее время не выдали. Все мелкая рыбешка, плотвичка…
Зобин хотел было что-то возразить, но Борщев, заметив это желание подчиненного, вновь заорал/
– Молчать! Вы что, не понимаете, о чем идет речь? Вся страна, встревожена невиданной активизацией контрреволюционных сил. А у нас тишь да благодать. – Борщев перевел дыхание, а затем продолжил все с тем же напором: – Москва меня информирует, что в республике заговор, готовится террористический акт против товарища Багирова, а мои оперативники и следователи ушами хлопают…
«О чем он говорит, – думал Зобин, – о каких силах, о каком моменте? Ведь не дурак, вроде, знает истинное положение дел: просто нужно убрать с дороги тех, кто мешает, кто много болтает о демократии. Видимо, наверху спешат и давят. Против такого пресса устоять трудно, почти невозможно: упрешься – раздавят. Сейчас вот нажали на Борщева, он – на меня, а я на кого?»
Ответ на этот немой вопрос дал Борщев:
– В общем, товарищ Ежов обвинил нас в бездеятельности и недвусмысленно намекнул на оргвыводы. А ты знаешь, что стоит за такими намеками? Требование к себе сейчас одно: результаты – немедленно. На носу – выборы, и не дай бог, – замнаркома сделал многозначительную паузу, – не дай бог, что случится. Начни-ка, пожалуй, с кадров. Ищи, Зобин, ребят молодых, здоровых телом и духом! Таких, у которых классовая ненависть ключом бьет. У которых руки при виде врага чесаться начинают. Такие не подведут. Молодые, они ведь как – все побыстрее сделать норовят. Так я говорю?
…Вот такой разговор состоялся у Зобина, и сейчас, лениво блуждая на «газике» по Ичери-Шехеру, он вспоминал его подробности. Во всяком случае, угроза была высказана, нужно принимать меры. Иначе беду не отвести. Кого-то потребуется отправить на пенсию, кого-то «пустить по делу» (некоторые из «старичков» в последнее время вызывают у него подозрения). Но главное – отыскать надежную замену. В слово «надежную» Зобин вкладывал свое понятие. Ему импонировали люди, которые при слове «надо» прикладывают руку к козырьку фуражки и четко отвечают: «Будет сделано!» или в крайнем случае строго по-военному: «Есть!» Так, как сделал это сейчас шофер Василий, направивший «газик» по указанию своего шефа в сторону Баладжар.
Минут пятнадцать спустя Зрбин, миновав отдавшего честь часового, шагнул в тоннель сумеречного освещенного, кажущегося бесконечным, коридора районного отдела.
В нос ударил резкий устойчивый запах, так присущий казенным помещениям. Капитан брезгливо поморщился и даже остановился на мгновение, словно наткнулся на что-то, и в этот же момент откуда-то сбоку ворвался поток солнечного света. Это отворилась дверь, ведущая во двор. Коренастый мужчина, попав с яркого солнца в полутьму коридора, чуть было не сбил Зобина. Извинился и побежал дальше. Капитана удивил внешний вид сотрудника: гимнастерка, брюки – все как надо, но вот на ногах вместо сапог – парусиновые тапочки, а на руках – боксерские перчатки.
– Любопытно, – пробормотал про себя Зобин, а как только вошел в кабинет начальника отдела, поинтересовался: – Кто это у тебя, Онищенко, по коридору в тапочках бегает?
– В тапочках? – переспросил Онищенко, ошеломленный неожиданным визитом важного руководителя.
– В тапочках, тапочках, да еще с боксерскими перчатками.
– Так то Сатов. Опер наш.
– Ему что, делать нечего? Служебное время, работы невпроворот, а он бега по коридору устраивает.
– Так то не по коридору, на дворе хлопцев боксу обучает. У нас сегодня физподготовка.
Зобин прошел мимо стоящего навытяжку Онищенко и занял по-хозяйски его место за столом.
– Сатов… Сатов, – произнес он задумчиво. Что-то напоминало ему эта фамилия. Интуиция подсказывала: с этим человеком связаны какие-то события, правда, сравнительно далекие. Где же он встречался с опером-боксером? И вдруг словно молнией озарило сознание: ясно представил хижину в горах, хлесткие струи южного ливня, бьющие в лица уставших чекистов, поникшие фигуры связанных бандитов и занесенный для удара по лицу их главаря мощный кулак молодого оперуполномоченного в изодранной гимнастерке.
– Так ты говоришь – Сатов? Это не тот ли молодец, что брал Ага-кули?
– Он самый.
– И что это за человек? – с нескрываемым интересом спросил Зобин.
– С работой справляется, как говорят, от дела не бегает. Добрый хлопец… Самолюбив, пожалуй. Помню, в тридцать втором, он тогда к нам только прибыл, поехал Никола в Москву на соревнования боксеров «Динамо». Там ему руку повредили, може и сам сломал, не помню. Но как сегодня вижу, ходил он месяц без малого хмурым. Это оттого, что красоваться теперь на пьедесталах не придется: какой чемпион со сломанной рукой…
– А если по службе?..
– И по службе тоже. Не дай бог не отметить его за удачно проведенную операцию, неделями дуться будет. Любит, когда хвалят.
– Так это же хорошо, от похвалы крылья вырастают.
– Оно, конечно, так, но крылья от земли отрывают.
Зобин рассмеялся:
– Хитер ты, Онищенко, наверное, думаешь, капитан глаз на Сатова положил, вот и скромничаешь на похвалу. Так ведь я его, считай, первый раз встретил, – о событиях в горах Семен Захарович решил умолчать.
Сатов. Взрывной, смелый, дерзкий. Да если еще молод, да честолюбив, да с небольшими грешками. Это как раз тот материал, с которым Зобину нравилось работать. Честолюбивый любой приказ выполнит, в огонь и воду пойдет, если за ним последует продвижение по службе или награда. Честолюбие и карьеризм всегда рядом ходят. А что касается грешков, то с их помощью можно человека надежно держать на крючке. Нет, определенно, Сатов заинтересовал Зобина. «Ах, какие удары он наносил тогда Ага-кули, – вспомнил снова начальник секретно-политического отдела. – Такими душу можно выбить из арестованного, не то что признание. Надо побеседовать с этим опером».
…Когда Николай узнал, что его приглашает высокий начальник, прибывший в отдел, он сразу представил того человека, которого чуть не сшиб в коридоре, и понял, выволочка будет.
– Здравствуйте, Сатов! – совершенно неожиданно для опера приветливо встретил его капитан. – Проходите, садитесь.
Николай отодвинул стул, стоящий у приставленного к письменному столу столика и уселся на краешек, да так неловко, что оказался на полу: вес-то почти под сто килограммов. Капитан заразительно засмеялся:
– Да что же вы так, Сатов? Честное слово, не ожидал в вас такой застенчивости. Вспомните, как брали Ага-кули?
«Ну вот, все становится ясным, – обреченно подумал Николай. – А смех? Так это типичный следственный прием… Нет, не простил он мне того «бокса».
– Тогда в горах вы производили совсем другое впечатление, эдакий лихой партизан, – не дожидаясь ответа Сатова, продолжал Зобин, – максималист. Все ему ясно: враг, значит, хрясть по морде…
Оперуполномоченный не силен был в психологии, потому и не мог понять веселого настроя собеседника. Чего уж тут веселиться, если пришел долги требовать. Прямо скажи: настал твой черед, Сатов, отвечать. И нечего зубоскалить. Но отвечать что-то надо.
– В горячке я был… – Николай замялся, не зная, как величать Зобина, ведь тот не представился.
Опытный следователь заметил это и пришел на помощь:
– Зобин. Семен Захарович.
– Если можно, ваше звание? Так привычнее.
– Капитан.
– Товарищ капитан, сами помните: двоих мы потеряли, особенно жаль было командира, во многих переделках мне с ним пришлось побывать…
* * *
Сообщение о том, что Ага-кули с группой своих приспешников укрылся в горной хижине, поступило под вечер. Руководитель отряда чекистов, вот уже второй месяц идущего по кровавым следам банды, решил, несмотря на сгущающуюся темноту и хлынувший ливень, идти на задержание. Однако находящийся в отряде следователь Зобин советовал повременить. Его аргументы, на первый взгляд, были убедительными: к хижине вдоль узкого глубокого ущелья ведет единственная тропка, к тому же густо заросшая кустарником: оступиться в такой тьме ничего не стоит. А оступится кто, значит, шум большой выйдет. Бандиты чутки, как звери. Услышат и перестреляют чекистов по одному.
Но Муслим Кулиев стоял на своем: «Медлить нельзя, сколько раз Ага-кули уходил от нас, уйдет и сейчас, если промедлим. Наверняка у него есть и другая тропка, о которой нам неизвестно».
– Э! Плохо ты знаешь моих аскеров, Зобин, – закончил свою мысль Муслим, молодой еще, лет под тридцать, командир, в недавнем прошлом бурильщик одного из апшеронских промыслов. – Слушай, дорогой, дождик что? Ерунда дождик. Помощник нам. Шумит себе. И пусть. Глухой бандит будет. А на тропу курсаками ляжем и, как ящерицы, поползем, зубами за траву держаться будем. Не пойдем ночью – уйдет Ага-кули. Давай людей поднимать…
Кулиев подошел к спящим на полу заброшенной овчарни чекистам. Негромким, то твердым голосом скомандовал:
– Кончай ночевать!
Казалось, нет силы, которая смогла бы поднять этих безмерно измученных, полуголодных мужчин.
Но люди, лишь десяток минут назад рухнувшие смертельно усталыми на соломенную подстилку, встрепенулись, повинуясь приказу. В коротком сне их готовность к немедленным действиям была привычно на взводе. Это профессионально. Так всегда бывает с теми, чья работа проходит в неожиданных, часто меняющихся ситуациях. А чекисты находились именно на такой работе. И ситуация в этот раз была самая экстремальная.
Когда отряд построился, Кулиев обратился к Зобину:
– Товарищ следователь! Зачем тебе идти? Твое дело – потом, когда поймаем бандитов. Здесь подожди нас…
– Нет, – отрезал Зобин, – я как все.
Двигались гуськом, медленно, соблюдая предельную осторожность. Кожаные подошвы сапог скользили на мокрых камнях, колючий кустарник жестоко бил по лицам, рвал в клочья одежду. Шли практически вслепую, наощупь. Лишь изредка свет молний, пробиваясь сквозь тучи, как через матовое стекло, давал некоторую возможность ориентироваться. Кулиев пропал где-то впереди, Зобин шел замыкающим и видел впереди себя, метрах в Двух, лишь спину одного из чекистов.
Каждый из идущих людей, лишенных практически зрения, до предела напрягал слух. Пока ничего подозрительного не улавливалось: доносился лишь звенящий звук срывающихся с отвесных скал потоков, да громыхали редкие раскаты грома. Правда, однажды Зобин услышал, как невдалеке что-то шлепнулось о землю. И почти одновременно он уткнулся в спину идущего впереди Геокчиева, опытного чекиста.
– Что случилось? – спросил шепотом.
– А кто его знает. Видать, споткнулся человек, – ответил Геокчиев,
– Может быть.
Но в этот момент цепочка тронулась. Так шли минут сорок. Страшный нечеловеческий крик раздался, когда до цели, судя по расчетам, оставалось совсем малость. Протяжное «а-а-а-» с тоской пронеслось по ущелью. Жуткая догадка обожгла мозг: «Кто-то сорвался». Так оно и оказалось. Беда! Но последующие события показали, что это было лишь полбеды. Крик услышали не только идущие, но и те, кто ждал «гостей». Треск выстрелов совпал с очередной вспышкой молнии, что позволило Зобину увидеть, как мокрая спина соседа рванулась вперед. «Куда он?» – подумал следователь и, не сознавая своего поступка, движимый необъяснимой солидарностью, побежал за чекистом. Но тот исчез… Снова полыхнула молния. Спасибо ей! Следователь успел заметить, что тропа кончилась, кустарник расступился и они – на открытом пятачке, обрамленном густыми зарослями. Вдоль них залегли бойцы. Зобин плашмя бросился на камни и ловкими движениями убрался с тропы под защиту растений. «Дошли до цели, – зафиксировал он мысленно. – Ну, а что Кулиев надумал делать дальше? Охотничий домик, судя по всему, впереди. Как говорил проводник, над ним нависает довольно крутая скала, поросшая травой. Слева – скалы, справа – ущелье. Значит, тупик. А у бандитов – пулемет, винтовки, гранаты. Сколько их там, никто точно не знает. Вроде бы пятеро. Но это те, кого видел идущими по проклятой тропе все тот же проводник. Ведь кто-то мог спрятаться в хижине раньше?»