По кличке «Боксер»: Хроника времен культа личности

– Геокчиев? – невольно вырвалось у следователя.

Тот повернул окровавленное лицо на новый голос. Узнал говорящего и… слезы потекли из его глаз, смешиваясь на щеках с кровью.

– Коля, Коленька!.. Ты же знаешь меня, как брата… Замучили меня… Расстрел мне грозит… Скажи наркому, не виноват я ни в чем… Скажи Зобину…

Пришедшие в себя конвоиры подхватили Геокчиева и потащили его по коридору дальше. А в ушах Сатова все еще звучали слова: «Не виноват я…» Николай вытер ладонью испарину, проступившую на лбу, и медленно двинулся к кабинету начальника отдела.

– Где шляетесь столько времени? – жестким вопросом встретил его всегда до того вежливый Семен Захарович. – Или мне за вас прикажете работу делать? Арестованный давно дожидается, конвой простаивает, а товарищ следователь соизволит все еще прохлаждаться после выходного дня.

– Да я… – попытался было оправдаться Сатов, – здесь, в коридоре задержался.

Зобин не скрыл удивления:

– И что же это может такое произойти в нашем коридоре?

– Товарища Геокчиева встретил…

– Кого-кого? – как-то странно переспросил капитан, и лицо его начало наливаться краснотой, – Геокчиева? Какой же он вам товарищ, если он враг народа, если по трем делам проходит? Если стенка его ждет?!

– Так ведь мы с ним бандитов брали, так сказать, бок о бок работали. А он тут – избитый весь и на коленях перед Вождем.

Зобину показалось, что он ослышался.

– Перед кем, перед кем? – переспросил он.

– Возле товарища Сталина. Встал на колени и клянется, что ни в чем не виноват.

«Ну и ночь сегодня, прямо как у Гоголя, со всякой чертовщиной», – подумал Семен Захарович и от этой мысли, от той нелепицы, что услышал от Сатова, почему-то вдруг повеселел. Следователи замечали такое за своим начальником – за день его настроение менялось так часто, как погода на Каспии, и всегда пытались угадать: на бурю ли в данный момент или на ясно. Исходя из этого, либо спешили в его кабинет, либо старались спрятаться.

Сатов об этом не знал и потому, заметив изменение в настроении хозяина кабинета, истолковал его по-своему, в оптимистическом плане и, осмелев, произнес:

– А может быть, поторопились с Геокчиевым?

Улыбка вмиг исчезла с лица Зобина. Он пристально уставился на Сатова, выдержал паузу, а затем с ехидством проговорил:

– Что, жалко его стало?

– Жалко, – простодушно подтвердил следователь.

– Так, так. Значит, ты из жалостливых. Увидел кровь и размяк. Услышал у святого портрета клятву Иуды и поверил в его безгрешность. Сатов, ты, часом, не сектант?

– Что вы! – почувствовав неладное, поспешно ответил следователь.

– Так, может быть, ты не только, как сам сказал, сотоварищ Геокчиева по боевым походам, но, и единомышленник? – голос капитана становился все более зловещим, а это ничего хорошего не предвещало. – Кстати… – Зобин начал рыться в бумагах, лежащих на столе. Нашел, видимо, что нужно, пробежал глазами и продолжил: – Кстати, Муранов не был с тобой в походах?

– Муранов? – удивился Сатов. – При чем здесь Муранов?

– А разве тебе не знакома эта фамилия?

От неожиданности происходящего до Николая не сразу дошел смысл вопроса. А когда он понял, о чем речь, испарина вновь выступила на лбу, и холодок опять побежал по спине.

– Муранов – муж моей двоюродной сестры, – произнес он упавшим голосом.

– А ведь он на днях арестован… – Зобин положил Голову на сдвинутые вместе ладони рук и в упор уставился на следователя. – Так как все это прикажешь понимать? Одного врага народа жалеешь, а другого, с которым, что называется, жил бок о бок, проморгал… Или, может быть, укрыл?

Сатов не выдержал, перебил начальника:

– Муранова-то я последний раз два года назад видел, можете проверить…

– Проверили уже. Контактов ты с ним давно не имел. И я бы не напомнил тебе о нем. Но вот этот сегодняшний случай с Геокчиевым… – Зобин опять уставился на Сатова. У того похолодело в груди. Сильные руки дрожали, лицо стало белее полотна. Капитан понимал, в каком состоянии новый следователь. И наслаждался этим. «Вот теперь ты полностью заглотишь крючок. Великое дело – страх: горделивых львов превращает в послушных шавок, – думал Семен Захарович, глядя на повергнутого в смятение следователя. Но как опытный психолог понимал: в этом деле нельзя перегнуть палку, можно и совсем сломать человека, а ему в отделе тряпки не нужны.

– Ну, да черт с ним, с Геокчиевым, дерьмом оказался, не достоин твоего сочувствия, перейдем лучше к делу…

Пружина страха начала понемногу отпускать Сатова. В глазах, еще секунду назад наполненных неподдельным испугом, появился заискивающий огонек, губы искривились в подобострастной улыбке, на лице читалось откровенное: забудьте, что я здесь плел, я готов на всё. И это немое выражение беспредельной преданности не ускользнуло от цепкого взгляда капитана.

– Дело непростое, связанное с Шемахинскими событиями. Ведь вы в этой операции принимали участие? – Зобин прекрасно знал это, но вопрос задал с целью встряхнуть немного приходящего в себя подчиненного, включить в разговор.

– Так точно, товарищ капитан, задерживал председателя исполкома, – по-военному отрапортовал Сатов.

– Да-да, конечно. Вы же мне докладывали. На этот раз против ник у вас, – вроде бы невзначай Зобин перешел на вы, давая понять, что вновь, как и прежде, полон уважения и доверия к своему молодому коллеге, – довольно серьезный. Некий Каландаров.

– Это армянин, что ли? Ветврач? – вставил вопрос осмелевший от такой перемены в настроении хозяина Сатов.

– Так вы и его знаете?

– Встречались. Как-то коней к нему больных доводилось приводить.

– Видимо, давно это было. Последнее время он лечением не занимался, районной ветлечебницей заведовал и попутно… заражал скот.

– Так его же к стенке надо!

– И мы так думаем. Только дело пока не закончено. Степанов начинал и довольно успешно, но вот незадача – заболел, А этот шемахинский «коновал» теперь от всех своих показаний отказывается. Дожать его надо… Так что не будем терять дорогого времени. Арестованный с конвоем ждут вас.

Зобин ударил ладонью по столу, давая понять, что разговор закончен. Сатов четко, по-строевому развернулся и направился к двери, но его догнал вопрос капитана:

– Номер кабинета не забыл?

– Никак нет! – резко повернув голову в сторону начальника, бодро проговорил следователь.

…Вызвав по телефону конвой с арестованным, Сатов поудобнее устроился за просторным столом. Положил руки на подлокотники крепко сделанного из мореного дуба полумягкого кресла, откинулся на спинку и сквозь гимнастерку с удовольствием ощутил прохладу кожаной обивки. Неторопливо оглядел кабинет, включил настольную лампу и произнес чуть слышно, почти про себя: «Солидно!»

Раздался стук в дверь. – Арестованный Каландаров доставлен! – доложил конвойный.

Сатов выпрямился в кресле, одернул портупею и сухо произнес:

– Введите!

Конвойный пропустил вперед себя среднего роста смуглого мужчину с изможденным лицом. Неуверенной походкой уставшего человека он подошел к столу и, заметив на нем графин с водой, тихо попросил:

– Не нальете стаканчик?

Вставший с кресла Сатов потянулся было к графину, но вдруг вспомнил: жажда у этого подследственного не случайна. Он знал, что многих, особенно несговорчивых, арестованных кормят селедкой, чтобы пить хотели. И давать воды или не давать ее – целиком зависело от поведения их на допросе. Рука следователя изменила направление, пальцы ее забарабанили по служебной папке с делом обратившегося с просьбой человека.

– Садитесь! – приказал ему Сатов.

Понявший все, подследственный опустился на стул.

– Ваша фамилия?

– Каландаров. Там же все написано. – Ветврач мотнул головой в сторону папки. – Правда, другой следователь вел мое дело, но я надеюсь, что вы с ним ознакомились.

Сатов должен был признаться себе, что за те полчаса, что прошли между разговором с Зобиным и приходом Каландарова, он больше времени уделил знакомству с кабинетом, чем с делом. Однако и в папке-то лежало всего ничего: два донесения осведомителей, несколько протоколов допросов подследственного, свидетелей, причем первые не подписанные ветврачом, какие-то статистические справки, судя по всему, касающиеся численности скота за разные годы. Не было в деле ни санкции прокурора на арест, ни соответственно оформленного протокола обыска. Последнее, правда, не удивило нового следователя. А что насторожило, то это отсутствие даже признаков каких-либо доказательств, прямых улик.

«Значит, – подумал Сатов, – нужно, как выразился Зобин, дожимать. Да так, чтобы этот тип ночью же подписал признание в том, что сознательно травил колхозный скот, заражал его бешенством. Другого пути нет. Иначе и сам окажусь в камере».

Младший лейтенант положил перед собой чистый лист бумаги, взял ручку.

– Так будем говорить, Каландаров?

Ветврач понял, что от человека, отказавшего ему в глотке воды, ничего хорошего ждать нельзя, а потому сидел, сжавшись в комок, и молчал.

– Вы что, не слышите меня? Я спрашиваю: будете давать показания? – повторил следователь.

– Не о чем мне говорить, – выдавил наконец из себя Каландаров.

– Как не о чем? Вот ваши сослуживцы утверждают, что вы под видом прививок от бешенства, наоборот, заражали этой болезнью скот.

– Ерунда. Я уже говорил на допросах.

– Допустим, кто-то вас оговаривает, но вот в сводках, – отложив в сторону чистый листок, Садов взялся за папку, – вот здесь цифры ясно говорят: падеж скота резко увеличился…

– Не моя вина в том. Кормов не хватило.

– Так… Увиливаете от ответственности. Но здесь знакомый вам человек заявляет, что вы принимали участие в заседании право-троцкистского центра и получили задание травить скот.

– Этот человек был знакомым. Теперь он сволочь, провокатор! Дайте мне воды, прошу вас, гражданин следователь.

– За что же тебе воды давать? – Сатов, видя упорство ветврача, начал терять выдержку. – Не за то ли, падла троцкистская, что ты страну без мяса и молока оставить хотел, чтобы люди наши голодали?

– Я всегда честно служил людям.

Следователь вскочил с места и, обогнув стол, подбежал к Калан-дарову, наклонился над ним.

– Ты хоть понимаешь, гад, что своим отказом подписываешь себе смертный приговор. Ведь только чистосердечное признание и правдивые показания о сообщниках могут смягчить твою участь, дурак. Получишь десяток лет лагерей, но жить будешь.

– Зачем жить, если чести не будет.

– Чести? О какой чести ты говоришь, террорист, отравитель! Душить вас надо. Всех, всех до единого.

– Так душите, – неожиданно поднялся с места Каландаров и гордо поднял голову.

И Сатов сорвался, он дважды нанес удары по этой упрямо вскинутой перед ним голове, слева и справа. Каландаров опрокинулся на пол, ударившись при этом затылком о край стола. Кровь брызнула фонтаном. Не на шутку испуганный следователь кинулся к двери.

– Конвойный, – заорал он. – Фельдшера сюда, быстро!

…А Зобин, оставшийся один, сидел обуреваемый невеселыми думами. В свое время его ознакомили с телеграммой, что послал с юга Вождь. В ней, в частности, говорилось об абсолютной необходимости назначить Ежова во главе органов внутренних дел, так как возглавляемый Ягодой ОГПУ отстает на четыре года. Выходит, как виделось Зобину, все становилось на плановую основу: есть отставание, значит, есть и план. А раз есть план, значит, должны быть и свои ударники. Он, Зобин, должен значиться среди них. С приходом Ежова и впрямь показатели «плана» полезли вверх. Машина уничтожения начала стремительно набирать обороты. И в этом, тридцать седьмом году, репрессии достигли апогея. Страна усилиями конъюнктурщиков от пропаганды виделась наводненной шпионами, двурушниками, террористами. Громкие процессы, начавшиеся в Москве, волнами расходились по стране. Но здесь, на периферии, все обстояло значительно сложней. Зобин завидовал тем своим коллегам, чьим трудом ставились столичные спектакли. Его восхищало, как в тяжких грехах сознавались крепкие ленинцы, испытанная гвардия революции, сознавались не только в мрачных застенках, но и на открытых процессах, где скрипели перья зарубежных публицистов, где стрекотали камеры кинохроникеров разных стран. То есть на виду и на слуху всего мира. Он не мог не знать, что сказывались здесь «физические методы воздействия», но главное – кидался в московских процессах почерк профессионалов следствия, психологов допроса, тех, чья интеллектуальная софистика ускоряла созревание обвиняемых до необходимых кондиций. У него не было под рукой таких сотрудников, которые могли бы ставить психологические манки, позволяющие вести допрос в искательно-добросердечном тоне, убеждающих в том, что у следователя одна забота, как уберечь подследственного от наветов злобствующих недругов и сделать его послушным своей воле, поймать в сеть. Не было у него под рукой и мастеров, которые могли бы так повернуть ход следствия. Все чаще приходилось пускать в дело костоломов. Один из них, так сказать, свежеиспеченный не без его, Зобина, участия должен был сейчас появиться.

Несколько минут назад начальнику СПО сообщили, что Сатов чуть было не угробил в своем кабинете подследственного. Того самого, Каландарова. Едва врачи отходили. Вот-вот Сатов откроет дверь и сунется со своей тупой, стянутой страхом физиономией. Что ему сказать? Что же ты, болван, творишь? Трибунала захотел? У нас в кабинетах умирать не должны. Пусть в лагерях дохнут, в тюрьмах, но не у нас. Бить можно, но умеючи. И обязательно в присутствии коллег, чтобы могли подтвердить, что действовал ты в порядке самообороны. Не получится из тебя следователь, придется гнать из органов тебя. Так должен был сказать Зобин. Но когда посеревший от страха Сатов предстал перед ним, произнес совсем иное:

– Ну и удары у тебя, дружок. Оставь тебя один на один с подследственным, так ты сразу представляешь себя на ринге. Обязательно добить человека хочешь. Нет, так дальше не пойдет. От самостоятельного ведения следствия отстраняю тебя. Но будешь все время под рукой… Понял?

– И кабинет прикажете сдать?

– При чем здесь кабинет? – переспросил капитан. Но, догадавшись, что все дело в амбиции этого нескладного сотрудника, засмеялся и добавил: – Останется за тобой. Только не забудь повесить там боксерские перчатки.

Что делать, в отсутствие «профессионалов-софистов» Зобину приходилось думать о костоломах.