По кличке «Боксер»: Хроника времен культа личности
- -
- 100%
- +
– Леха! – одновременно с удивлением и радостью воскликнул вернувшийся к действительности майор. – Так ведь…
Прохоров не дал майору закончить фразу.
– Знаю, знаю… Думаете, я там, под Ростовом, сгинул. Дудки! Подобрали меня девчушки-санитарки. Ногу, правда, вот оттяпали, – Алексей ударил костылем по деревяшке, – да печенку продырявило осколком, но выдюжил…
– А здесь-то каким образом?
– Ведь я же местный… Как только узнал, что город освободили, так и подался сюда. Слава богу, домишко наш сохранился, да и мамаша жива-здорова осталась.
– Ну, дела! – не скрывал своей радости Маньковский. – Чем занимаешься, если не секрет?
Прохоров замялся. Александр заметил его замешательство и решил прийти на помощь:
– На пенсию, наверное, живешь?
– Пенсия, это конечно. Но при нынешнем положении на нее долго не протянешь. Кирпичик хлеба ржаного на рынке семь червонцев тянет. Так что выкручиваться приходится.
– Каким же способом?
– Эх, что там, – Прохоров покосился на милицейские погоны майора, – не выдашь, надеюсь, однополчанина. Приторговываю я на толкучке…
– И чем же?..
– Мать табачок растит. А я, значит, папироски мастерю… Да что это мы все обо мне. – Алексей опять посмотрел на погоны майора. – Вы, я вижу, форму сменили.
– Пришлось…
Лихая волна хлестнула о парапет и обдала беседующих фронтовиков фонтаном брызг. И вспомнился Маньковскому другой фонтан…
…Шла их рота по льду Волги к Сталинграду, к тому берегу, над которым стлался дым пожарищ и багровели всполохи огня. Сильный северный ветер гнал по льду поземку, катил к Каспию низкие свинцово-серые облака. Маньковский возглавлял походный строй подразделения. Рядом балагурил молодой лейтенант – новый политрук, недавно прибывший в полк.
– С чего веселимся? – спросил Александр.
– Так ведь погодка нам подыгрывает. Проскочим Волгу-матушку. Не рискнут сегодня фрицы с аэродромов подняться.
Сказал политрук и как сглазил. Справа, с низовья реки, потянул зловещий гул авиационных двигателей. С каждой секундой он нарастал. И вот уже появились черные стальные птицы. Они шли на низкой высоте и стремительно приближались к колонне беззащитных на этой ледяной открытой дороге советских пехотинцев. Команда «ложись!», наверное, нелепо прозвучала в сложившейся ситуации. Но другой для подчиненных Маньковский не нашел. Скомандовал, и в тот же момент черная тень накрыла его, просвистела пронзительно бомба и бело-розовый сноп взметнулся невдалеке.
Фонтан из воды, колотых льдинок и осколков металла обрушился на командира роты, политрука и шедших за ними бойцов… Лишь много позже, на госпитальной койке, Александр узнал, что лишь его одного удалось вытащить из огромной проруби. Контузия, осколочное ранение в грудь – пробито легкое. Сложнейшая операция. Туберкулезный процесс…
Врачи боролись за его жизнь. Спасли. Лишь весной сорок четвертого он окончательно покинул последний из госпиталей и прибыл в столицу, в Главное управление милиции, откуда после многочисленных рапортов уходил в действующую армию. Теперь же в кадрах главка долго рядили, что делать с бывшим сотрудником, признанным медиками негодным к службе. Все шло к пенсии. Но время диктовало другое: все больше городов и населенных пунктов освобождались от немецкой оккупации, вновь создавались органы милиции, требовались опытные работники.
У Маньковского руки-ноги целы, голова на плечах, партбилет в кармане, значит, может работать. А коль скоро нужно ему легкие лечить, пусть едет на «курорт», в Ялту, там как раз начальник отдела нужен…
Так и получилось, что стоит майор на набережной приморского города со своим бывшим однополчанином и, смеясь, стряхивает с кителя морские брызги.
– Но, думается мне, Леша, торговать тебе, боевому командиру, на рынке не дело, – вернулся Маньковский к прерванному разговору. – Ты знаешь, где отдел милиции находится?
Прохоров усмехнулся:
– А кто его из наших базарников не знает? Путь туда протоптан. Это же здесь, рядом.
– Значит, дорогу найдешь. Заходи ко мне, потолкуем о житье-бытье. А сейчас извини, как ни хорошо здесь, на бережку, но работа ждет… Не поверишь, ведь я еще не появлялся в отделе. Машину оставил возле здания и – сюда, к морю.
– Ну ты даешь, майор! А в какой должности пребывать будешь?
– Начальником.
На том и расстались. Майор широким спортивным шагом пересек набережную и исчез в одной из выходящих на нее улиц. Прохоров же заковылял, постукивая деревянной ногой, вдоль моря в направлении гостиницы «Ореанда» и дальше к балке Чокурлар.
Обстановка в Ялте и окрестностях складывалась серьезная. В горах скрывались банды дезертиров, не успевших сбежать гитлеровских приспешников. Нередко эти группы объединялись и совершали дерзкие набеги на села и пригородные поселки: грабили склады, магазины, дома граждан.
В самом городе ощущалась нехватка продовольствия и промышленных товаров: снабжение населения налаживалось трудно. Как следствие – росли кражи, процветала спекуляция. Задачи перед милицией стояли огромные, а людей – раз-два и обчелся. В основном – пожилые да бывшие фронтовики, признанные после ранений негодными к строевой службе. По-настоящему боевой коллектив собрался лишь в уголовном розыске. Да и то у ребят, служивших здесь, в основном прошедших школу армейской разведки, больше было дерзости и отваги, чем оперативного опыта и знаний. Учились в деле, на операциях. Что касается дознания и следствия, то здесь все сходилось на заместителе начальника отдела Иване Борисовиче «острове, старом крымчанине, давно перешагнувшем пенсионный возраст.
Именно ему и поручил Маньковский вести совещание, а сам, после того, как представился личному составу, сидел молча за столом и записывал все, что говорили люди…
Разошлись сотрудники лишь когда солнце скрылось за горами. Руководители остались вдвоем. Тучный, с солидным брюшком, Костров расстегнул ворот кителя и вытер взмокшую шею платком.
– Подготовьте свои предложения, Иван Борисович. И не мешкая. Будем выправлять положение.
– Если мешать нам не будут, так сказать, палки в колеса ставить… – буркнул Костров.
– Это вы о чем?
– Сами скоро узнаете…
Ночевать Маньковский остался в кабинете. Распахнул окна, выходящие в небольшой зеленый дворик, и устроился на жестком, видавшем виды диване. То ли усталость сказалась, то ли живительный местный воздух подействовал, но заснул он сразу и крепко.
Под утро его разбудил встревоженный дежурный: в Гурзуфе ограблена продовольственная палатка, сторож убит ножом. По давней привычке Маньковский собрался быстро и уже через десять минут выехал с оперативной группой.
А когда вернулся, с удивлением заметил в дежурной части Прохорова. Тот, едва начальник отдела появился в дверях, вскочил со стула:
– Не ожидали, товарищ майор?
– Честно говоря, не думал вновь так скоро увидеть тебя. Что, надумал работой настоящей заняться?
– Другая забота привела меня. – Прохоров осмотрелся, нет ли кого поблизости. – Поговорить бы надо…
– Пройдем в кабинет, – пригласил Алексея Маньковский. И только сейчас заметил в руках Прохорова какую-то странную котомку, по интересовался: – А это что?
– Это потом, сначала о деле…
Говорил Алексей неторопливо, обстоятельно, так, будто докладывал командиру результаты разведывательного рейда.
– В одиннадцать ноль-ноль добрался я вчера домой. Это после того, как мы расстались на набережной. На ходиках время приметил. И вижу, сидят за столом мамаша моя и Петровна. Если полностью – Оксана Петровна Назаренко. Соседка наша. За три дома от нас живет. Это сейчас, когда ей профессор особнячок как бы в наследство оставил.
– Какой профессор?
– О нем после. Он с немцами убежал. Дело-то сейчас в другом. Как, значит, увидела меня Петровна, так со слезами ко мне. Дескать, ты бывший офицер, все знаешь, скажи, куда мне одинокой жаловаться. Я отвечаю, что вроде бы ей, Петровне, грех на житье обижаться: бывший хозяин все добро отписал, сама бумагу показывала. И в доме добра осталось – до смерти хватит. «Какого добра?» – Это она меня перебивает. «Увезли, – говорит, – все подчистую». «Когда?» – спрашиваю. «Да вот час назад», – отвечает. И снова в слезы. Долго мучился, пока до сути добрался. Приехали к ней трое в штатском, сунули под нос красные книжечки и давай шуровать по дому. Добра всякого повытаскивали – пропасть! Погрузили на грузовичок и – до свидания не сказали.
То, что рассказал Прохоров, не на шутку встревожило майора. Грабеж получается. Да среди бела дня! Неужели бандиты так обнаглели? Но женщина говорила Прохорову о красных книжках. И фотографии людей в погонах там видела, и фамилии, и печати. Да еще старший все время подчеркивал: «Ты, тетка, с органами не шути, выкладывай все, что присвоила». Неужели оборотни объявились? Маньковский поднял трубку телефона. Сказал дежурному, чтобы немедленно разыскал Кострова. Когда тот, запыхавшись, прибыл, Александр указал ему на Прохорова:
– Иван Борисович, бери кого-нибудь из свободных оперов и поезжай по адресу, который укажет этот товарищ. Я его хорошо знаю. Судя по всему, дерзкий грабеж.
– Нас этим не удивишь, – отдышавшись, произнес Костров, хлопнув Прохорова по плечу. – Веди, Сусанин!
Уже в дверях Прохоров обернулся и вытянул перед собой котомку, которую все время, пока беседовал с Манькоаским, не выпускал из рук,
– Вот память стала! Никудышная. Это же вам мамаша прислала, Александр Иосифович. Чебуреки. Она у татар научилась их стряпать. Тонкие, в трубочку свернуть можно. Сочные да вкусные – пальчики оближешь. Мамаша их так укутала, что жар весь сохранили. Отведайте…
Костров вернулся, весьма удивленный тем, что произошло в доме гражданки Назаренко, Судя по всему, обыск произвели сотрудники отдела НКГБ. К тому же они изъяли большое число весьма дорогих вещей. Костров положил перед начальником солидный список, составленный со слов потерпевшей. Маньковский даже присвистнул от удивления, когда ознакомился с ним. Более полусотни наименований. Здесь были и картины известных мастеров, и старинные вазы, и ковры, и даже… чек на 20000 швейцарских франков.
– Богатенький, видно, был профессор…
Костров тут же выдал справку:
– Известнейший курортолог, специалист по туберкулезу. Эмигрант. Еще с революции. Сюда приехал с немцами, с ними же и удрал. Назаренко вела у него хозяйство. Вроде экономки…
– Иван Борисович, а ордер на обыск предъявлен был, понятые присутствовали?
Костров посмотрел на Маньковского, как на инопланетянина.
– Это вы нашего начальника отдела НКГБ спросите.
– Кстати, как его фамилия?
– А вам разве не говорили? Странно. Его представляют раньше, чем первого секретаря горкома. Хозяин… Сатов его фамилия.
4.
Сатов был взбешен: только что надежный человек сообщил, что в доме Назаренко побывала оперативная группа милиции. Пробыла там более часа. Подполковник вызвал адъютанта и, не скрывая раздражения, крикнул:
– Немедленно соедини меня с Костровым, что они суют свой нос куда не следует!
Лейтенант робко подсказал:
– Там теперь начальник объявился. Вчера прибыл.
– Вчера? Почему мне не доложили? Кто таков?
– Маньковский. Майор, Из бывших фронтовиков.
Изумление отразилось на лице Сатова. «Маньковский? Неужели тот самый, так ведь его должны были в тридцать седьмом… – подумал подполковник. – Может быть, однофамилец? А если нет? Будет здесь с ним хлопот».
Лейтенант, несколько обескураженный переменой настроения своего хозяина, молча ждал дальнейших указаний, Сатов, вспомнив, наконец, что не один в кабинете, бросил порученцу:
– Так соедини с этим самым… Маньковским, кажется?
Лейтенант бросил короткое «есть!» и вышел.
Маньковский не меньше Сатова был удивлен такому повороту судьбы: вновь пересеклись их жизненные пути. Сказать, что он был этому рад, значит, погрешить против истины.
Еще там, на Лубянке, когда Александра знакомили с материалами его «дела», он увидел среди прочих грязных документов и собственные показания Боксера о том памятном откровенном разговоре. Правда, судя по дате, Николай не сразу побежал доносить на него, нет, это произошло уже после того, как Маньковского арестовали в Москве и началось следствие. Тогда в Баку многих допрашивали в связи с письмом следователя, отправленного в адрес ЦК. Но об «антисоветских» настроениях Александра, его недовольстве массовыми репрессиями поведал лишь Сатов. Естественно, особого желания видеть этого человека, тем более работать рядом, у майора не было. И когда он услышал на следующий день в телефонной трубке бодрый голос начальника отдела НКГБ, настроение его было не из лучших. А тот, наоборот, с наигранным оживлением восклицал:
– Маньковский! Александр! Здорово, дружище! Мы тогда все думали, куда ты запропастился? Поговаривали – в столицу… Да мало ли что говорили. А ты, смотрите-ка, жив, здоров и в нашем городе. Рад. Очень рад!
Майор сделал вид, что не узнал, кто звонит ему:
– Извините, но с кем я разговариваю?
– Как с кем? Не узнаешь? Сатов я. Тот самый, которого ты в незапамятном году чемпионского звания лишил. – В трубке раздался приглушенный смешок.
– Николай Александрович?
– Николай, но не Александрович. Просто – Колька. Года-то наши еще молодые. Ты ведь тоже, вроде, с десятого…
– С десятого. Помнишь?
– Все помню. И разговоры наши лихие, и хозяйку твою, красавицу, и золотистые балычки с винцом. Где ты, время мирное?.. Кстати, жена-то с тобой или как?
– Или как. Пока еще в Москве.
– Торопи, торопи ее, а то здесь, на курортном бережку девки жаркие, охмурят тебя…
Александра начинал раздражать приторно-слащавый, панибратский тон телефонного собеседника. Он хотел было оборвать разговор какой-нибудь казенной фразой, но в этот момент Сатов сделал неожиданное предложение:
– Сашка, двигай-ка ко мне в контору. Я сейчас за тобой машину вышлю. Выходной же сегодня. Пустое дело – киснуть в кабинете: служба не волк, в лес не убежит. Смотаемся-ка в лесок, в горы. Есть у меня здесь одно заветное местечко. Чудо!.. Так как?
«Отказаться, – подумал Маньковский, – значит, сразу поставить себя в положение конфронтации. А это вряд ли пойдет на пользу делу. Личные мотивы должны сейчас уйти на второй план. И, в конце концов, какие у него претензии к Сатову? Ну, рассказал тот человеку из союзного наркомата о сомнительных настроениях своего сослуживца. Так ведь время-то какое было: сын на отца доносил, брат предавал брата. А Сатова, к тому же, долг сотрудника НКВД обязывал немедленно сообщать о любых проявлениях инакомыслия. И то оправдывает Николая: не побежал же сразу после того вечера к Зобину. Может быть, теперь он вообще другим человеком стал – война многих перековала. Правда, вот этот обыск у гражданки Назаренко… Но тут надо выяснять. Вот и спрошу…»
Первое, что увидел Маньковский, когда вошел в кабинет Сатова, была небольшая картина в резной золотой раме, прислоненная к стене. «Парусник в ночном море», – отметил про себя Александр.
Под таким названием значилось это полотно в списке, представленном ему накануне Костровым. А по углам были расставлены две китайские вазы из того же списка.
Сатов, вышедший из-за стола навстречу гостю, заметил взгляд, брошенный Маньковским на картину, и вместо ожидаемого приветствия, произнес:
– Нравится? Только честно. Если – да, подарю…
– Не дорог ли подарочек? – спросил Александр и протянул подполковнику руку. – Здравствуй, Сатов.
– Здравствуй, здравствуй… – Николай откинулся назад, сощурил глаза, как бы присматриваясь к бывшему сослуживцу: – А ты, Александр, ростом вроде бы прежний, но мощи былой не видать. Бледный какой-то, худой. Не болен часом?
– Шарахнуло меня под Сталинградом. Ранение сказывается.
– Ничего, мы тебя тут подлечим. Крым все же, всесоюзная здравница. Правда, с харчами туговато. Ну, да найдем что-нибудь на пропитание. Однако время – деньги. Машина уже ждет нас.
Во дворе действительно стоял отливающий черным лаком и сверкающий никелем «мерседес» – лимузин с открытым верхом. За рулем сидел лихой черноусый старшина. Рядом с ним на сиденье лежал небрежно брошенный автомат. Сатов любовно погладил нервно подрагивающий капот автомобиля.
– Трофейный, фрицы не успели даже из гаража выкатить. Комдив сразу после штурма его мне и подарил.
– Хороша игрушка, – оценил «подарок» Маньковский. – Но, может быть, мы все-таки пешком пройдемся?
– Обязательно пешком. Только до тропы доедем.
– Какой ещё тропы? – удивился Маньковский.
– Исторической. Говорят, сам великий врач Боткин по ней хаживал. Местные так её и зовут – Боткинская.
Чем круче они поднимались в горы, тем более нарастал шум падающей воды. Маньковский понял, что приближаются они к водопаду Учан-Су, о котором столько рассказывал ему отец. Вот уже, взглянув вверх, увидел он в «окне» между вершинами деревьев белую пену потока. По мере того, как они продвигались вперед, лес отступал перед упрямым натиском серых скал. И вскоре водопад открылся во всей своей красоте. Низвергаясь с почти стометровой высоты, он рождал могучий звук, посылал в голубое небо радужные дуги брызг, веселясь и угрожая, несся неудержимо среди каменной теснины. Зеленое буйство леса сменилось суровой красотой камня. Лишь, поубавившись в росте, искривленные ветрами смельчаки-сосенки, кое-где укрепившиеся по расщелинам, да серо-зеленые мхи вписывали в палитру скал свои живописные мотивы.
Александр остановился, завороженный чарующей красотой природы. Её мощью, незыблемостью.
Сатов подошел к майору:
– О чем задумался, детина?
От неожиданности Александр вздрогнул, непроизвольно провел рукой по лицу, будто снимал паутину налетевших мыслей и ответил уклончиво:
– Вроде бы ни о чем…
– А раз ни о чем, давай-ка присядем на тот камешек, да потолкуем о том, как жили, вспомним былое, подумаем о будущем. У меня с собой бутылочка мадеры имеется. Массандровская, высший класс. Представляешь, миллионы литров вина не дали немцам вывезти. Уберегли для отечества. – Сатов вздохнул. – Теперь с вином дело хуже пойдет: местных-то – тю-тю, выслали, вот виноградники и без присмотра остались. Кое-где вырубают уже. Да и за оставшимися ухода нет. А лоза присмотр любит…
– Так, может быть, не стоило с мест обжитых татар сгонять?
– Ты, я вижу, Александр, не изменился. Разве мы решаем такие вопросы? Нам прикажут – выполняем.
– Но ведь наверняка знаешь, что в предателях ходила лишь малая часть татар.
– Знаю. И что с того? Никак ты не хочешь понять, что сверху дальше видно. Сочли нужным согнать с места – мы исполнили.
Майор дотронулся рукой до ордена, висящего на груди Сатова.
– Не за это ли «исполнение» получил?
– Награду не трожь. Да, за выселение. И в то же время – не совсем. Мастерство мое оперативное орденом оценили. Все провел тихо, спокойно, без крови и в считанное время. Замнаркома, когда вручал, особенно это отметил. А у тебя что-то не вижу наград. Не носишь или как?
– Или как… Не успел. За отступление, сам понимаешь, ордена не давали, а наступали уже без меня. Что же касается милиции, здесьредко наградами жалуют.
– Кстати, о том, как оказался ты в сыскарях, я и хотел тебя спросить. Но сначала все-таки присядем, пропустим по маленькой под звук славного Учан-су.
Устроились на замшелом валуне. Сатов достал из прихваченной с собой полевой сумки бутылку марочной мадеры, два трофейных раздвижных стаканчика. Появился, естественно, и штопор в виде рыбы-иглы, тоже подобрал где-то. Разлил вино.
– За все хорошее!
Чокнулись. Закусили яблоками. Над вершиной водопада вспыхнула радуга.
– К добру, – приметил Сатов.
– Так ведь она искусственная, из брызг сложена.
– Философ ты, Маньковский. Давай попроще. Как все-таки в милиции оказался?
– Все просто, как наша жизнь. О моем аресте в декабре тридцать седьмого, наверное, наслышан?
– Ставили нас в известность.
– Я-то, дурак, думал, меня для разговора в Москву вызвали, надеялся, дошло до людей. Так нет, прямо с вокзала в камеру на Лубянку. Оружие, естественно, отобрали, форму содрали. Обвинили в клевете и, как водится, в антисоветской пропаганде. Вся дальнейшая канитель тебе лучше меня известна. Дали десять лет. Я, конечно, все обвинения отвергал, писал письма в самые различные адреса. Надежды, правда, не было – механизм наш в те годы сбоя не давал. А тут, на тебе, решение ЦК по Ежову. Для меня, как крупный выигрыш по тиражу. Под реабилитацию в тридцать девятом немногие попали счастливчики, а вот твой покорный слуга оказался в их числе. – Маньковский замолчал: нелегко давались ему воспоминания, заныли старые душевные раны. Закашлялся. Достал из кармана платок, прислонил к губам. Слава богу, кровь не показалась. Вздохнул глубоко, переломил себя. – Вернули мне партбилет, десять тысяч дали, вроде как компенсация за нанесенный ущерб. – Александр усмехнулся. – Невезучий я, их тут же у меня в московском трамвае стащили. Но не в них счастье. Понял тогда. Свобода, вот что требуется человеку, может быть, больше, чем хлеб. Ходил по столице, как пьяный, всему радовался… Но это все эмоции. Тебя вряд ли интересуют. В общем, предлагали мне вновь в госбезопасности работать, но отказался наотрез. Тогда в милицию и направили, В один из областных аппаратов начальником отдела. А затем война.
Фашисты быстро к нам в область притопали. Попросился я в действующую армию. Дали стрелковую роту… Да что я обо всем этом говорю, наверное, тебе обо мне известно гораздо больше, друг Коля.
Сатов сделал какое-то неопределенное движение плечами, его можно было расценить как подтверждение догадки майора, так. и опровержение. Но слушал он Маньковского внимательно. Особенно, когда Ежова тот упомянул. Именно тогда поднялся с камня и вставил свое слово в разговор:
– Наломал, наломал дров «железный нарком». Долго пришлось нам потом его ошибки исправлять…
– И ты тоже этим занимался? – удивился Маньковский, вспомнив, каким ярым сторонником физических мер воздействия слыл в те времена его нынешний собеседник.
– Не понимаю твоего вопроса. Директива была по Ежову. Так что – ладонь под козырек и засучивай рукава. Меня даже специально с этой целью в Туркмению» посылали. Там прямо-таки средневековые методы при допросах.
Лукавил Николай Александрович. Ох, лукавил! То, что покинул он Баку, – точно. Но сделал это не по специальному заданию, вынудили обстоятельства. Как только Берия занял пост Ежова, он постарался вывести из-под удара верных людей в Азербайджане. Борщев получил назначение с повышением в Туркмению и прихватил с собой особо доверенных подручных. В их числе оказался и Сатов.
– Надо думать, справился ты с заданием? – не без иронии в голосе спросил Маньковский и тоже встал с валуна.
Как человек, живущий больше интуицией, чем разумом, Сатов уловил этот оттенок в поставленном вопросе и с некоторой обидой произнес:
– Ты и раньше меня недооценивал.
– Напротив, всегда убежден был, что быстро пойдешь в гору. У тебя есть качество, обожаемое сильными мира сего: ты исполняешь приказ, не вникая в его смысл.
– Опять ты чудишь. Смысл приказа определяется верхами. Нас присяга обязывает беспрекословно его исполнять.
– Даже когда налицо явная его чудовищность?
Сатов насторожился:
– Что ты имеешь в виду конкретно?
– То, что творилось в тридцать седьмом…
– Те дела уже давно быльем поросли. Ошибки исправляются.
– Будем надеяться. Но куда нашей совести деться от тысяч расстрелянных, десятков тысяч заключенных в лагеря?
– Да, согласен, были перегибы. И жертвы. Но и другое вспомни: эти «зеки» помогли нам рывок в индустриализации совершить. Где бы мы нашли столько средств, чтобы такую махину поднять? Сколько каналов прорыли, сколько заводов понастроили…
– На костях человеческих…
– Ну, ты брось демагогией заниматься. Кто об этом вспомнит, скажем, через сотню лет? Никто. – Сатов начал злиться. – По мне, пусть лучше враг в болотах дохнет, чем честный наш труженик…
– Не много ли врагов было?
– Их и сейчас хватает…
– Таких, как ялтинская гражданка Назаренко?
Сатов не удержался, сплюнул с досады. Он чувствовал, что разговор в конце концов к этому придет, С того самого момента знал, когда ему доложили, что именно Маньковский послал Кострова в дом к старухе. Знал и надеялся сам подвести майора к этой теме, аккуратно, по старой дружбе предупредить того, чтобы не лез не в свои дела. Знал подполковник, какие грешки водятся за ним ныне и не очень-то желал их огласки. Думал поладить с милиционером, но по той язвительности, с какой была произнесена последняя фраза, понял – этого не произойдет. Эх, где ты, год тридцать седьмой! Вроде бы и осталось кое-что от него, и все же – время другое. Война сместила привычные понятия, изменила людей. Раскрепостила их, распрямила. Люди силу свою почувствовали, значимость для Отечества. У многих как будто пелена с глаз спала, в новом ракурсе на происходящие в стране события взглянули, задумались: так ли живем? У Сатова, правда, таких мыслей не появлялось, но он знал, что теперь так просто Маньковского не возьмешь. К тому же подполковник и грешки свои знал отлично. Понимал: за лишнего убитого татарина или там за необоснованно арестованного, жившего под оккупантами, строго не спросят, но вот за то, что конфискованное имущество присваивает, по головке не погладят – государство грабить себя не позволит. Нужно как-то договориться с Маньковским.