Тюремный романс

Предисловие

Есть в Тернове универмаг. Называется «Центральный». Так принято – называть универмаги по принадлежности к административной единице города. Здание – как по своей истории, так и по внешнему виду – уникальное. Что касается истории, то второго такого в России, пожалуй, не сыскать. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году его сдал тогдашней приемной комиссии архитектор Бенуа, специально выписанный для этого из Италии государем Николаем Вторым. То ли торопился итальянец достроить Русский музей в Санкт-Петербурге, то ли не было у него большого желания возиться с этим терновским долгостроем, да только уехал он, не покрыв крыши. Бенуа есть Бенуа, и стыдно спрашивать с него за крышу, если дом построен. Терновские ваятели возводили бы его лет десять, причем никто не поручился бы за то, что это было бы похоже на дом. А Бенуа постарался на славу. Тернов – не Питер, и в то время в этом городе можно было строить здания, высотой превышающие Зимний дворец. Это в городе на Неве особенно не развернешься. Сначала по цоколю Эрмитажа вымеряй, а потом под эту высоту – планируй.

Одним словом, Бенуа разошелся. Хоть и три этажа, но пятиэтажные «хрущевки», сбитые в кучу в конце пятидесятых неподалеку от творения итальянского мастера, дышали ему своими чердаками в окна второго этажа. Поначалу строение планировалось под Собрание купеческих гильдий, но, осмотрев творение, тогдашний градоначальник Охлобыстин повелел отдать его под торговые пассажи.

С тех пор, какие бы вывески на здание великого мастера ни вешали, он оставался зданием, предназначенным для масштабных торгов. Традиция сия докатилась и до сегодняшних дней. И дело даже не в традициях, а в самой архитектуре. Бенуа строил торговые пассажи. Он, к примеру, не мог предполагать, что его детище спустя тридцать лет попадет в поле зрения руководителей Губревкома, а те разместят в этом чуде архитектурной мысли Губчека. Но Бенуа знал, что ваял. Функционерам от Чрезвычайной комиссии вскоре стало ясно, что если в этом доме одновременно заголосят все приглашенные на допрос свидетели, то эхо будет такое, что в далекой Австралии попадают с пальм дети всех угнетенных английским империализмом аборигенов. И потом, не до конца было ясно, где тут можно расстреливать, а где содержать. Удобнее всего приводить в исполнение было лишь в холле на первом этаже, а содержать в отделе галантереи, но тогда это была бы не Губчека, а предоставленная всеобщему обозрению преисподняя. Как же тогда доказывать безграмотным крестьянам и рабочим, что ада нет, а религия – это опиум для народа? Функционеры плюнули и оставили дом тем, для кого он, собственно, и строился. Очень скоро его интерьер на Петровской был облеплен вывесками «Главтерноврыба», «Швейтерновторг», «Мясо», «Водки-Вина» и прочими.

В две тысячи первом году мэр Тернова, преемник славных дел Охлобыстина, сделал то, до чего не додумывались его предшественники все сто с лишним лет после постройки дома. Если бы Бенуа знал, во что превратится его творение, он наверняка бы заплакал. Пассажи Бенуа – по примеру Терновского речного порта – от асфальта до чердака покрыли зеркальными стеклами, отчего оба здания приобрели вид гигантских ванных комнат, вывернутых наружу.

Но наступил момент, когда тревогу забили руководители ГИБДД. Дорога к универмагу «Центральный» вела через весь город, от Пятого микрорайона, и была пряма, как просека, прорубленная зэками для укладки рельсов на БАМе. Поэтому можно было, глядя на универмаг, выщипывать волосины из носа на балконе дома, расположенного на другом конце города. Дорога подходила практически к крыльцу творения Бенуа, после чего расходилась в разных направлениях под прямыми углами. Но тревогу гаишники забили уже после того, как случилось то, о чем они догадывались.

Эту ночь с пятого на шестое июня 2003 года будут помнить все горожане, но лучше всех, конечно, запомнят мэр Тернова Мартынюк, давший распоряжение придать универмагу облик космического объекта, и Виталька Кусков по кличке Штука.

Утром пятого Виталька, почувствовав приток депрессии, сел в свой «Мерседес-300» девяносто пятого года выпуска (угнанный из Германии и с перебитыми в Польше номерами пригнанный через Прибалтику), выкатился из-под своего дома, с парковки, и стал колесить по городу. Вся братва отправилась за город праздновать день рождения Яши Локомотива, забыв пригласить на это мероприятие Витальку, и оттого настроение у Штуки было гадкое. А все из-за пьянки, которая случилась в ночь с четвертого июня на пятое. Перебрав, Виталька устроил с разминающимся перед основным праздником Локомотивом соревнования по армрестлингу. Дело происходило в ресторане «Огни Тернова», в присутствии полусотни таких же, готовящихся к завтрашнему празднику, господ.

Освободив одну из барных стоек от бутылок и рюмок, Виталька с Яшей встали по разные стороны и стали ломать друг другу правые руки. Господь обоих не обидел здоровьем, поэтому противостояние длилось довольно долго – около пяти минут. Потом то ли винные пары Витальке в голову ударили, то ли он куда торопился, только Кусков вдруг врезал Яше хук слева и, пользуясь глубоким нокаутом последнего, быстро прижал его руку к полировке стойки. Нечего и говорить, что победа была признана недействительной, а Витальку дисквалифицировали. Дисквалификация, судя по всему, захватывала и тот отрезок времени, когда Локомотив на Медвежьем острове праздновал свое тридцатипятилетие. Потому и одолевала Витальку депрессия.

Немного покружась по Тернову и не найдя веских причин для того, чтобы набить кому-нибудь морду, он снова оказался в «Огнях Тернова». Победу Витальки там, судя по всему, еще помнили, ибо трое халдеев в бабочках до сих пор подметали пол от осколков стекла и мебельных щепок.

Начинать в 12.00 с мартини было как-то рановато, поэтому Виталька заказал селедочный салат, горячее, литр ананасового сока и двести водки.

Двести водки закончились гораздо быстрее, чем литр сока, поэтому Виталька попросил повторить.

Официанты повторили, однако насторожились. Не испугались, а насторожились. Они бы пришли в ужас, если бы тут находились Локомотив и Штука одновременно. Эти двое сами по себе – по отдельности – были парнями вполне милыми. Но – как сера и селитра: стоит их соединить вместе, да еще добавить угля…

– Музыку!

Официанты напряглись чуть сильнее, однако Шуфутинского включили.

– Я что-то стриптиза на сцене не вижу.

– Понимаешь, Виталя, – объяснял Кускову вызванный администратор, – сейчас час дня. Люди в поле, у станка и придут сюда часов через восемь…

– А я не «люди»? Хер на блюде?

– Нет, конечно, не хер, Виталя. Но девочки-то с мальчиками отдыхают. У них ведь все наоборот: ночью работают, днем спят…

Кусков вздохнул.

– Тогда сами выходите на сцену. Весь штат ресторана. Мальчикам разрешаю оставить бабочки, девочкам – туфли. Хочу вальса и чечетки.

Спорить с Виталькой – это все равно что спорить с Локомотивом. Залитые внутрь их двигателя сто граммов алкоголя убедительно доказывают, что ничего невероятного в природе не бывает.

Через час непонятно откуда привезли заспанную танцовщицу и такого же опухшего лицом и худого телом танцовщика. Они вышли на сцену с таким видом, словно их вывели на расстрел, ежась от солнечного света и совершенно не понимая, зачем они здесь и почему. Однако, увидев Витальку, вспомнили и под звучащую из колонок Милен Фармер стали исполнять какие-то трюки двух перепившихся любовников.

– Да, это не карнавал в Рио, – отметил Виталька, но на стул отвалился и лицезреть стал.

Заказал еще двести и салат «Огонек».

Потом еще двести и икры.

Еще через час – в начале четвертого – стал играть на сцене на позабытом музыкантами барабане, стараясь попадать в ритм движений очумевшей от эротического танца пары.

Без пяти четыре потребовал принести из реквизита бескозырку и попробовал станцевать «Яблочко». «Яблочка» не получилось. Тогда он пригласил голую стриптизершу на тур вальса, хотя бескозырку не снял.

В четыре двадцать он дал администратору сто долларов и попросил микрофон с караоке. Допев до конца «…на том пруду, куда тебя я приведу-у-у-у-у…», он согнул о шею держатель микрофона, поднял со сцены стул и уничтожил им весь интерьер бара.

После пил прямо из горла графина, бил кого-то не по злобе, потом вдруг оказался на кухне, где пытался склонить к сексу повариху, обжег себе о плиту руку, затем направился в туалет и, не найдя там писсуаров, стал скандалить и требовать сантехников. Его проводили в соседнюю дверь. Виталька писсуары обнаружил и о сантехниках забыл.

Потом свет погас. А когда включился, Штука обнаружил себя абсолютно обнаженным в постели с какой-то девицей. С трудом узнав в ней танцовщицу, он, находясь в совершенно невменяемом состоянии, плюнул и стал одеваться на выход. Раз пять или шесть он смотрел на наручный «Ролекс», однако определить время так и не смог.

«Мерседес» стоял там, где он и предполагал, – около крыльца дома. Бросать машину он мог где угодно, ибо в Тернове очень хорошо знали, кому авто принадлежит, и во всем городе до сих пор не находилось ни одного идиота, который решился бы выдавить у «мерса» форточку и выдернуть магнитолу. Не говоря уже о том, чтобы угнать саму машину.

Виталька уселся на сиденье, безумно поглядывая по сторонам. Пятиминутная привязка к местности не дала совершенно никаких результатов. Точно так же, как и процесс проникновения в глубь собственной памяти: все, что на данный момент стояло перед глазами, это занавески в серебряную клеточку, троящийся в глазах экран телевизора и тощие, дергающиеся над ним груди танцовщицы. Груди дергались, значит, секс все-таки был.

Кусков плюнул на асфальт, занес ноги в машину и включил зажигание. Главное, думалось ему, выехать на большую дорогу. А там уж можно сообразить, где он и как с этого места доехать до дома.

Виталька медленно выехал со двора, стараясь все множащиеся перед глазами одинаковые объекты совместить в одно целое. Наибольшую трудность представлял проезд между шестью колоннами, преградившими путь машине при выезде на улицу. Проклиная сталинский социалистический ампир, Виталька разделил шесть на два и аккуратно протиснулся между третьей и четвертой колонной. Иначе говоря – между двумя имеющимися в наличии.

Район он не узнавал. Как будто эта тощая шлюха из терновского кабака увезла его куда-то как минимум в Казань, изнасиловала да там и бросила.

Если бы Виталька мог сейчас владеть мимикой и говорить, он наверняка бы поморщился и едко отчитал себя за очередной перебор при приеме похмельной «сотни». Потом поболтал бы сам с собой в машине, пожевал «Орбит», окончательно пришел бы в себя, купил бы наручные «Tissot» последней модели, нанял бы моторку да отправился на остров просить у Яши прощения. Все бы было хорошо – он был бы прощен, снова признан названым братом, после чего Медвежий загудел бы, как растревоженный улей… Все это было бы, если бы Штука, выезжая на широкую улицу, мог говорить и анализировать происходящие события.

Едва он вырулил на середину проспекта, который по-прежнему не узнавал, в двустах метрах от него, впереди по курсу, светанула фарами встречная машина. Проявляя чудеса мышления, Виталька подумал, что было бы очень хорошо, если бы встречное авто не принадлежало райотделу милиции или, что гораздо хуже, ГИБДД. От «районников» можно откупиться, сунув двадцать долларов. При этом можно даже не помнить, как тебя зовут. А эти фраера со светоотражающими надписями на спине обязательно поведут к машине и начнут составлять протокол. А потом опять вали к замначальнику городского ГИБДД и плати тому триста баксов, чтобы тот похерил протокол.

Вглядевшись, Виталька понял, что тревога напрасна. Фары приближающегося автомобиля по своей мощи походили на «мерседесовские». Терновские милиционеры еще не обнаглели до такой степени, чтобы выезжать на службу на «меринах».

Однако этот ублюдок на иномарке двигался по той же полосе, по которой ехал Штука.

– Подлец, пьяный он, что ли?.. – открыл рот Кусков, мгновенно наполнив салон непереносимой концентрацией водочного перегара.

На всякий случай Виталька посмотрел на дорогу из бокового окна. Вполне вероятно, что по встречной едет именно он. Однако проверка показала, что добросовестным участником дорожного движения является как раз он.

Сбросив скорость, Виталька пару раз щелкнул рычагом, переводя ближний свет фар на дальний. Если водила напротив задумался, то это лучший способ вернуть его с небес на дорогу.

Поразительное хамство! Встречный урод на иномарке не придумал ничего лучшего, как ответить Витальке тем же! Мол, очнись, придурок, – я-то правильно еду, а вот ты что творишь?!

– Не в Японию ли эта шалашовка меня завезла? – прошипел Штука и, подчиняясь какому-то одному ему понятному импульсу, добавил газу, вывернул руль влево и перестроился на полосу встречного движения.

Вероятно, поняв, что происходит что-то не так, стремительно приближающийся владелец мощной иномарки вернул свою машину на свою полосу – то есть опять на встречную для Витальки.

– Ну, не сука ли, а?! – вскипел Кусков, прижимая педаль подачи топлива к полику и выворачивая на «родную», правую, привычную для перемещения по дорогам России полосу движения.

Повернул и почти протрезвел. В тот момент, когда до столкновения оставалось чуть более двадцати метров, разогнавшийся до сумасшедшей скорости владелец приближающейся иномарки понял, что аварии не избежать, если снова не вернуться на встречную. На этой полосе они оказались с Виталькой практически одновременно…

– Ну, падла!! – успел рявкнуть Кусков. – Жив останусь – порву!..

Последнее, что он помнил, – это свой отчаянный рывок в сторону от уже приблизившейся машины…

Удар!!! Хлопок мгновенно раздувшейся подушки безопасности!

Тишина.

За окном – свист.

Еще удар!!!

Звон стекол, лязг ломающихся металлических частей машин!..

Его машина катится по какой-то идеально ровной поверхности и наконец останавливается.

После раздавшегося за окном свиста Виталька Кусков был уже без сознания от динамического удара. Последнее, о чем подумал его почти насмерть отравленный алкоголем мозг: «Если перелетел, значит, хорошо. Главное – не разбить голову, когда машина перевернется и врежется в какой-нибудь столб или автобусную остановку…»

Когда Виталька открыл глаза, он совершенно не понимал, где находится и что с ним произошло. Выбравшись из-под подушки, он с трудом открыл дверь, сразу уткнувшись во что-то мягкое и пахнущее новью. Еще пахло бензином, но это не в счет. Привыкнув к темноте, Кусков пощупал рукой стекло и понял, что на нем нет даже трещины.

«Странно»…

Растолкав плечами какие-то предметы, напоминающие парадный строй ватных солдат, он пробрался к капоту и так же – на ощупь – изучил и его. Если не считать треснувших фар и ободранного капота, машина была почти такой же, какой ее пригнали из Риги.

Повернувшись, Штука принялся ощупывать руками солдат, окруживших машину и его самого плотным кольцом.

– Что за лабуда?.. Польты, польты… Польты… Я что, в барачной раздевалке?..

Только для раздевалки в бараке это было чересчур круто. Вешалки, на которых висели фуфайки и пальто, были даже на ощупь лакированными и ухоженными. И – никаких крючков. Все фуфайки висели на плечиках.

– Да где я, мать твою?!! – заорал взбешенный Штука. – Где это мурло помойное на иномарке?!! Э-э-эй!! Где я?!!

– На первом этаже, – сообщил ему спокойный голос. – В отделе женской верхней одежды, если тебе нужно знать абсолютно точно. Ну-ка, вылазь наружу, Шумахер! И веди с собой всех, кто там еще с тобой приодеться решил. Будем разговоры разговаривать!

Виталька в полной темноте нахмурился и скрежетнул зубами.

– Это что за лох там болтает?! Щщща-а-ассс…

Расталкивая в сторону непонятные пальто, он сантиметр за сантиметром стал продвигаться в сторону голоса.

Едва он откинул последний кусок драпа, как ему в лицо ударил слепящий свет. Реакция была заторможена, поэтому Виталька сначала медленно отвернулся, потом закрыл лицо руками, а уже затем повернулся.

– Милиция, товарищ водитель автомашины номер 222! Покажите руки, чтобы их было видно!

Свет исчез, Штука убрал от лица руку и всмотрелся в темноту.

– Вы один?

Виталька молчал и студенистым взглядом смотрел на синий «глаз» на борту белой «пятерки» и надпись – «Вневедомственная охрана».

– Да он пьяный! – раздался второй голос.

Виталька, понимая, кто перед ним держит автоматы, решительно замотал головой. Хотелось возразить более убедительно, но язык опять отказал.

– Конечно, пьяный, – повторил голос. – Михаил, смотри, да он лыка не вяжет! Ну-ка, иди сюда! Как фамилия?!

Кусков помолчал, похмурился, поиграл желваками, развернулся и пошел прочь. Уверенно пошел, но не прямо.

– Ну-ка, держи, Саня, этого наглеца! – послышалось за спиной Витальки. – Вот хам!..

– Ты почто в универмаг заехал?!

Штука, сидящий на земле, поднес к лицу обе руки. Одну не мог – на запястьях были наручники. Вытер кровь, сочащуюся из носа.

– В какой уни… вермаг?

– А это что?! – Один из сержантов ткнул стволом автомата в то место, откуда совсем недавно вышел Виталька. – Что это?! Охраняемый подземный гараж, по-твоему?!

Кусков посмотрел на пробоину, напоминающую повреждение на «Титанике», и поднял глаза. Потом посмотрел еще выше. И после – уже на крышу дома. В его глазах отражался изумленный ужас.

– Это что я… Это я… в творение… Бе… блин… нуа?!! Я в универсальный универмаг «Центральный» типа… попал?.. В отдел женских… верхних пальто, что ли?.. Ой-йе-о-о-о…

И схватился, как араб, за голову.

Ребятам из охраны оставалось лишь вызвать ГИБДД и сообщить о ЧП директору «Центрального».

– А где эта сволочь на импортной «помойке»?!! – вдруг заорал Виталька, вспомнив, что в подобных ситуациях лучше всего быстро найти крайнего. – Это из-за этого урода я… в нерукотворный… в галантерею…

– Сань, и врачей еще вызови, – помолчав, добавил младший из сержантов. Отошел в сторону и сухо сплюнул на асфальт с двумя жирными следами от широких «мерседесовских» колес. – Кто мне объяснит, что можно делать в четыре часа утра в универмаге, на машине, в состоянии белой горячки?

Рация работала из рук вон плохо. Старший говорил об этом командиру взвода Максакову еще вчера, однако тот опять отмахнулся. А как экипажу вневедомственной охраны работать без рации?! Это все равно что проктологу работать без резиновых перчаток…

Пока старший стучал тангентой о крыло, подвергая ее таким образом срочному ремонту, младший из сержантов от нечего делать зашел внутрь пробоины, и вскоре оттуда послышался щелчок открываемого запора багажника.

Через минуту младший сержант вышел, быстрым шагом подошел к старшему смены и отвел его от хозяина «Мерседеса».

– Сань, это тот самый… У него в багажнике «АКС»…

– Что?!

Младший покусал губу, словно от этого зависела чистота его речи, и по слогам повторил:

– У него в багажнике автомат Калашникова. АК. Без приклада. Значит – «АКС».

Два часа назад все находящиеся неподалеку экипажи были срочно направлены по вызову к Центральному железнодорожному вокзалу. Побывали у вокзала, подчинившись приказу, и эти сержанты.

Там, на путях, был обнаружен труп человека. На случайно выпавшего из вагона, по пьяни, он был похож мало. Одет не по-вагонному: вместо шлепанцев – туфли от Бергуччи по сто долларов каждая, льняная рубашка, выглаженные, словно наточенные перед боем сабли, брюки, а в карманах – ассорти преуспевающего человека: около пятисот долларов, пара тысяч в рублях и – о чудо! – паспорт! На имя Ефикова Ивана Викторовича. Это сочетание имени-отчества и фамилии не могло сказать для сержантов из ЛОВД ровным счетом ничего. Ефиков, так Ефиков. Иван Викторович, так нет вопросов… Заволновались после сообщения в местном УБОП. Они-то и прояснили ситуацию. Оказывается, Ефиков и Эфиоп – это одно лицо. Ефикова никто не знает, а вот Эфиопа не знать – грех. После добровольной отставки владельца сети казино и подобных игровых изб Измайлова этот пост тут же занял Эфиоп. Он и казино все переименовал таким образом, чтобы никто, даже с пьяных глаз, не перепутал, кому они принадлежат: «Третья Пирамида», «Сфинкс», «Хеопс» и еще три в том же духе.

Теперь этот арабист лежал между шестнадцатой и семнадцатой рельсами, напоминая своим видом человека, перед носом которого сорвали банк. Какой-то подонок расстрелял гражданина Ефикова из автомата Калашникова калибром 5,45 мм и растворился в пахнущем креозотом воздухе железнодорожного вокзала. Вот такая история. Операция «Перехват», как и положено в девяносто девяти случаях из ста подобных, не дала никаких результатов. И вот сейчас, спустя три часа, взору двух милиционеров из вневедомственной охраны предстал совершенно невменяемый молодой человек – владелец «Мерседеса» и автомата Калашникова. Последний имел калибр именно 5,45.

– Что делать, Саня?..

– А что теперь делать?! Мать твою, вляпались… Теперь придется отрабатывать тему до конца и по всем правилам.

Младший нервничал заметно больше. Но это не мешало ему думать о том, как совместить приятное с полезным.

– Как ты думаешь, Сань, что нам теперь за это будет? Медаль?

– Если вот так – то ничего, – выдавил старший, рассматривая спящего под колесами их «Жигулей» Витальку. – А если скажем, что мы его гнали и при этом он отстреливался от нас из пистолета, который потом скинул, тогда…

Воровато оглядевшись вокруг, он подошел к своей машине, резким ударом сложенного автоматного приклада выбил левое окно форточки; потом обошел машину и выбил правое.

Машина уставилась в темноту ослепшими глазами…

Миновав Кускова, сержант прошел внутрь универмага, намотал на ствол своего автомата одну из пол пальто и очередью из двух патронов прострелил колесо и левую заднюю дверь иномарки.

– Вот теперь, может быть, что-нибудь будет.

Вытянув из «слепой» машины переговорное устройство, он взволнованно и быстро сообщил на пульт дежурного о том, что попал в перестрелку, но сопротивление преступника сломлено и он обездвижен. Потом успокоил, что живы все. И свои, и чужие.

Следом очередь удивляться наступила для директора универмага и для дежурной части райотдела.

О применении оружия можно было сообщить еще и прокурору, как того требует закон, но сержант побоялся переборщить. Что-то ведь он должен сейчас сделать неправильно… Иначе нельзя – когда человек в шоке после стрельбы, он обязательно что-нибудь забудет. На то он и шок.

Глава 1

Седьмого июня у Антона Павловича Струге, судьи Центрального районного федерального суда города Тернова, был своеобразный юбилей. Есть даты, обойти вниманием которые просто невозможно. Годовщина свадьбы, день рождения, рождение ребенка – это то немногое, из чего люди составляют, словно карточный домик, свою судьбу. По причине того, что этих дат никто из окружающих, если им не освежить память, не вспомнит, приходится обвешивать себя объявлениями, состоящими из приглашений.

Вы знаете, сегодня ровно пять лет, как я… Да, как я заметил, как прекрасен мир. И сегодня – ровно пять лет с того момента, как я выплыл на середину реки и смотрел на оранжевое солнце до тех пор, пока над водой не повисла полная темнота. Приглашаю на пикничок…

Вы не поверите, но нынче тридцать девятая годовщина моего рождения. Не кругло? Это вам не кругло, а мне очень даже подходяще. Ровно год до того дня, когда первая цифра в моем возрасте снова увеличится. А сорок лет у нас, у русских, с особым шиком не отмечают. Уже две тысячи лет, как дата неподходящая.

Юбилеи Струге не любил, справедливо полагая, что они неотвратимо приближают человека к тому моменту, когда в его жизни случится праздник, веселья которого юбиляр уже не увидит при всем желании. Да и дата вчера приблизилась не ахти какая – десятилетие миновало с той поры, когда Антон Павлович впервые в жизни надел на свои плечи мантию. Десять лет отправления правосудия… Кто-то скажет – судейства. Но судейство может быть только в футболе. И такое судейство следует принимать столь же безоговорочно и смиренно, как смерть или бесконечный дождь. Работать без права на ошибку – это слишком. Такое право должно быть у каждого судьи, главное, чтобы это право не превратилось в стиль.

К десятилетию юбилея судебной практики Струге с удивлением для себя обнаружил, что многие классики литературы пишут о нем. Точнее, не об Антоне Струге, а о том, чем он занимается. Ткни пальцем в любую строку первой снятой с полки книги. Надо только правильно интерпретировать написанное или правильно заменить слова.

«Любить иных – тяжелый крест», – замечает Пастернак. Заменить «любить» на «судить» – и вот уже в творчестве автора просматривается новая веха. Есть какая-то уверенность в том, что Пастернак знал, о чем писал.