- -
- 100%
- +
содержащие лжеученья?»
У. Эко. Имя Розы
– Вчера была годовщина… – проговорил Бодуницкий хмуро, поднимаясь в горку (крест на животе болтался как игрушка). – Сорокоуст читать будем.
– Спасибо… – отозвался Волочай.
– Да упокоит Господь его душу и простит ему все согрешения…
– Аминь. – Волочай шмыгнул скорбно (и даже непонятно, всерьёз он или играет).
Они приблизились к библиотечной башне – жёлтой, с белыми колоннами и огромным екатерининским окном-витриной (а сбоку дверка). Бодуницкий потянул её и настойчиво пропустил ребят:
– Да вы ступайте-ступайте.
Всё по кругу было уставлено многоразными переплётами – от тучных, паутинных до развратных покетбуков: они были везде, не отставая от взгляда даже на лестнице (из них стены и состояли) – пребывая где-то за пределами гармонии и хаоса: Белинский, Майринк, Фома Аквинский, Платонов, словарь Даля, Тысяча и одна ночь, Иоанн Дамаскин, введение в тригонометрию, «Спецназ России», самоучитель корейского языка, Тредиаковский, Пруст, Блаженный Августин, Брэдбери, вторая часть «Поэтики» Аристотеля, Рамаяна, Лотреамон (это им Волочай подсунул), Драгомощенко, Исидор Севильский, Даниил Андреев, Кроули, Лесков, Лосев – архимандрит составлял библиотеку по своему образу и подобию (а книги предшественника – задвинули во второй ряд: слухи так говорят).
Мимо книжных надгробий, скрипя лестницей, они поднялись в кабинет: четыре узкие окна, ползущий бледный свет, рабочая стремянка, затюканное кресло, советский стол и неуклюжая лампа под канделябр (под неё бы и посадить Аврору писать диссер).
Едва Бодуницкий их догнал, Волочай смиренно вопросил:
– Но, преподобный, что за дело понудило призвать нас?
– Не ёрничай, сын мой.
Он прошёл мимо. Глаза Бодуницкого были бесцветны, пепельны, усталы. Едва заметно пыхтя, он открыл лежавшим тут же ключиком широкий ящик и стал выкладывать что-то на стол.
– Полюбуйтесь-ка, – сказал он – и отошёл, и отвернулся к окну.
Это были иконы – и странные же! Каким-то Анубисом на Будимира смотрел профиль с пёсьей башкой (притом, пёс был с книжкой, нимбом, и вообще довольно благочестив); рядом расположились белоснежный старик с треугольным нимбом, трёхлицый Христос (растаращило что надо) и откровенная свастика с вписанными иконками и Символом веры. Справа от них притулилась Богородица – масляно-ясная, в шершавых тонах осенней листвы (или ржавчины?): сияющего Младенца она вдруг воровато подхватывала третьей рукой.
– Это что?.. – Будимир не мог оторвать цепенеющего взгляда: образа́ не только обжигали, но и притягивали (как слабый удар током).
– Одарил нас кто-то! С утра храм наш открываем, а там уот такая уот срамота… – Бодуницкий встал у окна, до хруста крутя свою бороду. – Иконы, конечно, не адописные, – но уж сами подумайте…
– А наши иконы где? – спросил Будимир.
Бодуницкий обернулся удивлённо, даже весело – как будто у него спросили, какого цвета небо:
– Как где? Украли.
Волочай с Будимиром переглянулись и продолжили перебирать иконы (как картошку на рынке). А Бодуницкий забухтел по кругу:
– И иконостас стащили – и всё-всё-всё на свете. А на их место – уот эту уот красоту, прости Господи, повесили. И лавку нашу драгоценную тоже обнесли, – но токмо иконы. На канделябры, утварь, казну – даже не глядели! А в приделе Зинаиды мученицы ещё и фрески белой краской запакостили – целая артель поработала!
– А сигнализация? А Гриша? – Волочай деловито изучал псоглавца (как бы прицениваясь на торгах).
– Бес его знает, что с сигнализацией стало и какой Гришка сон видел!! – Красный как чайник, Бодуницкий выдохнул весь воздух… успокоился… – А игумен-то наш тоже хорош! Утром смотрит и говорит: «А давайте Троицу сюда передвинем, да так и оставим». И молиться уот на такого… красавца. – Он неуверенно кивнул на трёхликого и перекрестился. – Ну мы ему с благочинным Алексием и говорим: «А епископ что скажет? А народ что?» – насилу отговорили. Слава те Господи, люди добрые нашлись – свои иконы одолжили: из Стрельны, и со всех весей.
Бодуницкий уставился в окно как старенькая кошка, а Волочай отложил икону, шелудиво нырнул в кресло и (с деловитостью) покашлял:
– Кх-кх-кхм! А мы, простите, здесь при чём?
– Я хочу… – Не отрываясь от окна, Бодуницкий сделал нерешительную паузу и набрал воздуха. – Я хочу, чтобы вы это расследовали.
Будимир тихонько прыснул, а Волочай просто заржал, – но тут же осёкся.
– Рас-следовали? – спросил Будимир с извинительной запинцой.
Через плечо – Бодуницкий солидно кивнул.
– А му… э-полиция что? – спросил Волочай (как будто не смеялся вовсе). И на всякий случай встал из кресла.
– Милиция… Гм! Милиция безмолвствует. Говорят – вирус везде, потерпят ваши иконы! Пустячная молекула, а шуму-то… Суета сует…
Оставя бороду в покое, Бодуницкий грузно проследовал к столу, сел в кресло, рассматривая одну из икон – и тут же вспомнил про бороду.
Затянувшаяся пауза. Волочай громко зевнул.
– Простите, батюшка, но я же… – Будимир подумал было напомнить о своих скромных полномочиях (но…).
– Не волнуйся, дорогой, никто тебя не просит переписывать иконы. Нам наши же нужны. Один Тихон Калужский – радость-то какая! Без спеху, без пестроты этой – сейчас так не напишут… – Бодуницкий поднял взгляд и закачал головой. – Я не про тебя, Будимир, что ты! – Он прищурился добряком. – Те образа, что заказали в феврале, мы всё ещё ждём.
– Они… ещё не готовы. – Будимир бессовестно покраснел ушами.
– Да и не об том пока – нам наши же иконы вернуть прежде всего! А то я слыхал, по области в некоторых церквах похожая история прошла, – но пробавляются как-то, с Божьей помощью. Кто-то подзуживал даже, что и Спас на Крови – голый стоит…
Будимир – всё ещё оглушённый (и с каждой секундой будто больше глохнущий) – отошёл от стола и присел на уголок перил.
– Ну а мы-то зачем? – Волочай спросил.
– Ты, Волочай, пусть в семинарии, но рукоположения ещё не принимал. А Будимир – человек совсем светский… – Бодуницкий помял руки, как от наручников. – Со стороны же людей звать… Дело ведь деликатное… Чего сор из избы в экспозицию превращать?
– Ну если уже несколько случаев по области? – кивнул Волочай.
– Оттянуть бы момент, сколько можно… Слава Богу, Пасху отслужили, а то…
Бодуницкий что-то говорил и что-то ещё, и ещё (приятно бубня и убаюкивая, как на службе), а Будимир сидел на перилах и чуял какое-то марево, невидимый, нечувствуемый дым – что-то под ноготком несуществующего мизинца (у него не достаёт фаланги – на левой руке). Эта трёхрукая Богородица смотрела безо всяких дураков, в точности так же, как и та – его – икона. Смотрясь в неё – Будимир ощущал и единение, и восхи́щение, но ещё слышал какой-то заговорщицкий шепоток: и была в нём и благость, и нечто до чрезвычайности стрёмное…
– Окей, преподобный, на таких условиях мы постараемся. Правда, Будка?
– А? Да-да, конечно.
Батюшка, слегка что-то жуя, перекрестил их и протянул ручку. Волочай привычно приложился, а Будимир – завис самым носом у морщинистой, костлявой, ухабистой (такой мёртвой) руки – и целовать не стал. Пробормотав что-то неясное, он кубарем сошёл по ступенькам – на свежий воздух.
– А иконки-то зачётные, с-ка. За них, думаю, нормально так башляют, – сказал Волочай.
– Что – по-твоему, лучше, чем наш Тихон Калужский?
– Ну ты сравнил – такой эксклюзив и зачуханный Тихон Калужский! А круто я его раскрутил, а? Бабос пополам, да ещё свой прайс рисуем.
– Чего?
– Ты ж только что на переговорах был, не?
Небо проступало светлыми тучами (топлёное молоко), пихты изгибались на ветру, воздух был весенний до издевательства. Волочай с Будимиром шли по дворику – расцветающему и наполняющемуся щебетом. Казалось, всмотрись хорошенько – и увидишь лето: но что-то не то: что-то как-то не так с этим летом.
– Как умер твой отец? – спросил Будимир вдруг.
– Авария. Я совсем шкет ещё был, – буднично ответил Волочай, перебирая что-то в кармане. – Потом вместе с маман по монастырям гоняли – она себе мужика среди трудников искала: других же мест нет, да?
– А. Ты рассказывал. Это когда ты дрочил в коровнике и смотрел на купола, да?
– Агась. – Волочай провёл пальцем у носа. – Там у настоятеля ещё был огромный страус. Я у него спрашиваю: «Дядь, а страус вам зафига?» А он мне на голубом глазу: «Ну, красивая птица, блогородная», хах!
Они встали у корпуса, отжатого МВДшниками (в целях просвещения). Пахло зелено и весело – как на покосе.
– Не понимаю, что ты в церкви забыл, – пробормотал Будимир.
– Ну я ж хочу на «Бентли» покататься. Будешь?
Волочай протянул под завязку набитый косяк с усиком на конце – Будимир накрыл его всем телом и хищно озирнулся:
– Ты сдурел, Чайка? Прямо в монастыре?
– Я ващет беспалевные точки знаю. Ты чё сёдня? Бухал, что ли?
Вдали прошёл кто-то (нет – показалось) – Будимир зашептал:
– Ты где это взял?
Волочай повёл лицом удивлённо:
– Не знаю, на чём ты сейчас торчишь, Будка, но эта шняга тебе точно остатки мозга выжгла. – Он сунул руку в карман и достал зажигалку. – Трава – друг человека. Всяко лучше, чем святую воду бухать.
Будимир отвернулся и взялся за затылок (правой рукой). Волочай провёл небрежным взглядом по сторонам:
– Ну так чё?
– Не. Я в центр сейчас. С Сидом видеться буду.
– Это который программист?
– Это который рэпер.
– А, понял.
И что-то снова тигриное в его расплывшемся взгляде…
– Ты поспрошаешь народ? – сказал Будимир.
– Про чё? – Волочай выразительно не расслышал. – А-а-а! Про иконы-то? Ну конечно! Как же я мог? Хах!
– Ладно, бывай.
Они обнялись по-братански – и Будимир сутуло пошёл к ворота́м (во рту сидела какая-то гадина (забыл зубы почистить) и тошнота наползала).
Едва он вышел из монастыря, прямо перед его носом остановилась маршрутка – дрожа, подножкой поводя и приглашая, – и тут же отъехала, дымясь. Будимир показал ей средний палец и угрюмо потопал по бордовой обочине (всё равно минут двадцать до станции идти).
МШ
Я был так смешон и горек, что всем
старушкам, что на меня смотрели,
давали нюхать капли и хлороформ.
Вен. Ерофеев. Василий
Розанов глазами эксцентрика
Каждый раз после разговора с Волочаем Будимир чувствовал похмельную тяжесть: он слабо помнил, откуда взялся Волочай (казалось, он был всегда), но приблизительно тысячу раз он с ним порывал – и столько же раз передумывал (и всякий раз – одна и та же встреча, одни и те же слова).
Будимир шёл. Налево, направо – жёлто-поле, раздетые берёзы, линии электропередач, далёкая стройка и – вдруг – кусок забора вникуда. На нём жирная надпись:
ЭТО НАВСЕГДА
Ёжась, Будимир, наставил воротник (какой-то звон в голове), плюнул и пошёл дальше по этому унылому пейзажу. Перспектива трассы напоминала об автостопе, – но это точно такой же обман.
Мысли ворочались балаганом: какой-то шансон, что-то про отца, спросить Сида про иконы, в «Ионотеке» у него концерт, дома опять засрали раковину, у Авроры невероятные ключицы… Как стукнутый – он достал телефон и набрал её (всё равно идёт) – «абонент сейчас разговаривает». И ещё набрал – «абонент не хочет с вами разговаривать». С мыслью, что это какой-то идиотизм, сунул телефон подальше в карман.
Тут же – потянулась диско-мелодия.
– Звонил? – (Она звучала тем ненастоящим голосом, каким объявляют станции в электричке.)
– Д-да… – Он уже семьдесят раз об этом пожалел. – Я хотел спросить… – Мимо прогремел КАМаз. – Я спросить хотел – ты на концерт не хочешь сегодня?
Аврора помолчала выразительно и раздражённо прокашляла:
– Кх-кхм! Я же болею.
– А. Точно. Прости.
Он поскорее повесил трубку. Как тупо. Как тупо! (И дальше только тупее – хоть в Перу уезжай, хоть в Зимбабве.) Пиная какой-то камешек и пытаясь не выблевать жизнь, Будимир всё-таки дошёл до вокзалишка: он походил на игрушечный кораблик для ванной, брошенный в пустыне.
Поднявшись на перрон, Будимир оказался в компании зябнущих пенсионеров (в Питере не редкость спутать академика с бомжом) – всё скулило каким-то смутным дежавю… Перебивая тоскливую мысль – подъехала скрипучая электричка. Будимир потянулся к ней вместе с остальными.
– Носки, носки! Бабушкины носки!
Дверь грохнула, он прошёл пару шагов и уселся: мужик рядом подпивал «Охоту крепкую», напротив – симпатичная, но какая-то лисья девушка в широкополой мужской шляпе (с розовым бантиком) читает газету. В окне всё было серое – серое, как горельефы под дождём; свет пробивался через безнадёжно грязное окно, взгляды у людей – как будто в катышках со сна. Будимира что-то раздирало снутри и снаружи.
Чуть не задыхаясь – раскрыл Гегеля: «Оно есть для себя эта атараксия мышления о самом себе, неизменная и подлинная достоверность себя самого…»
Будимир захлопнул книжку и нашарил плеер с недослушанной песней:
Я не фашист, не патриот,
Я люблю баб и люблю мужиков.
Не, я серьёзно – не, я стебусь,
Я, блин, не я, но вообще-то, блин, я.
Чё есть ничё, а ничё, блин, ништяк,
Метамодерн – всё разрулит ваще.
Жизнь есть песок, смерть уже вокруг нас,
Если повтор – спасибо браток!
Если, блин, всё – ну и ладно, ничё.
Я бы и сдох, – но давайте потом.
В голове всё что-то звенело (не колокол, не сирена, не самолёт). Мимо прошёл парень, раскладывая брелоки (глухонемой продавец). Будимир встал и открыл форточку – воздуха больше не стало.
Всё есть Бог, значит, я – тоже Бог:
Я люблю есть огурцы с молоком,
Курю сигареты обратным концом,
Метамодерн – всё есть любовь.
А любовь вам не брак, не ебля, не суета.
Впрочем, и это – ну так, иногда.
Есть наркота, есть даже ЗОЖ,
Есть и алкашка – убивайся, чем хошь.
Тошнота не девалась, горло раздирала судорога, гул нарастал. Будимир выдернул наушники и отправился на прогулку в последний вагон (надеясь на туалет).
МШШ
Персонажей вне книг, разумеется, не су-
ществует, но персонажевая психология,
ощущение сочинённости своего бытия –
реальный, научно установленный факт.
С.Д. Кржижановский. Чужая тема
Распахнул гильотинные двери – в прокуренный тамбур, в ритмический постук вагонной сцепки (этот вечный поезд – чу-чух, чу-чух) – хотелось скрючиться эмбрионом и несуществовать. Повторял про себя: «Аврора, Аврора» – делалось ещё хуже. В каком-то отчаянии – стал набирать ей эсэмэс…
С самой покупки этой кнопочной «Нокии» (бракованной) – война с Т9 не прекращалась (Будимир упорно учил телефон новым словам –преимущественно, матерным, – а тот всё забывал), – но никогда эта война не принимала таких масштабов, как сейчас. Оголтелый телефон выплёвывал всё, что Будимир пытался настучать по стёртым до неразличимости кнопкам. Вместо микроскопического «Ты как?», получилось – «Сядь».
Будимир обсмотрел тамбур – и сел на корточки. Он попытался набрать «хорошо», а Т9 выдал – «формы». Как-то само припечатлось: «не существует» (ещё поколебавшись на потешном «формы не усы»). Будимир набрал «ладно» – и помотал на звёздочку варианты: «ладон», «игемо», «казно».
Тогда он решил набрать «что», – но остановился на «ку», начал набирать «ты», но остановился на «с». Распоясавшиеся пальцы приписали: «ку с т вот фу». Потом Будимир вспомнил про «казно» и стал выбивать «крад» – вариантами высветилось «крае», «кубе», «исае».
– Бля, – проговорил Будимир тихо. – Я что – с Исаией говорю?
У прохода стоял мужик и курил. Он глянул – с сигаретой – на Будимира, открыл дверь в грохочущий тамбур и побежал.
А Будимир – пуча глаза от страшной догадки – стал набирать имя Авроры (случайно зажался капслок), и вдруг увидел – не раз встречавшееся при наборе эсэмэсок и всегда неясно смущавшее – «АВТОРА».
(– Ну наконец-то ты допетрил!)
– Это что за нахрен? – подскочил Будимир, озираясь в пустом тамбуре.
(– Не бойся – я Никита Немцев, твой Автор. Просто я не мог явиться, пока ты меня не призовёшь.)
– Спокойно, Будимир, это всего лишь голос в твоей голове… – Будимир схватился за волосы и уставился в умиротворяюще серое окошко.
(– Ну не дури, Будимир. Если бы я явился более объективно – твой мир просто схлопнуло бы в лепёшку и начинай сначала.)
Будимир стоял, зажав уши.
(– Не веришь?)
– Ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля.
(– Помнишь из Писания, про неопалимую купину?)
Не отпуская ушей (хотя голос-то шёл изнутри), Будимир совершенно искренне радовался обрыдло-серому индустриальному пейзажу.
(– Я с кем, по-твоему, разговариваю?? Не веришь? Так смотри же!)
В окошке раскинулась белая черёмуха (одна на весь Петербург – стояла и цвела как дура). Вдруг из столба электропередач ударила молния – дерево загорелось: но ни один белый её листочек не почернел – и улетело мимо.
Будимир набрал воздуха каким-то всхлипом, перекрестился и зачитал:
– Отче наш, иже еси на небеси…
(– Слушай, Будимир, у нас не так много времени: и так уже двадцать восьмая страница. Я Автор, ты Герой – и у нас, если можно так выразиться, – договор. От которого ты, между прочим, малодушно увиливаешь…)
– Увиливаю? – Будимир бросил молитву.
(– Да. По плану ты должен был дунуть с Волочаем.)
– Чего?
(– А ты думал, тебя так ломает из-за твоей тонкой душевной организации? Просто ты заядлый травокур, три дня ничего не мог вырубить – всё естественно.)
– Ага, конечно. – Он отвернулся от окна и надулся.
(– На обиженных воду возят. В общем, так, Будимир, через пять секунд в тамбур ввалится дедок и предложит тебе водки. Ты не отказывайся – легче станет.)
– Да пошёл ты!
В тамбур ввалился тощий дед в фуфайке и драном бушлате: с дымом валящей сигаретой в зубах, стеклянной бутылкой в одной руке и пластиковыми стаканчиками в другой:
– Уважаэмый! Ка-ампанию не составите?
– Извините, не пью.
– Экий! Ну а если па-акурить?..
Будимир скорее протиснулся в межвагонье (промежуток в промежутке электрички) и грохнул дверью.
(– А я, дурак, надеялся, с третьего раза подоходчивей будет…)
– Лучше б Гегеля читал…
МШШШ
Всё разумное действительно.
Всё действительное разумно.
Г. Гегель. Философия права
Будимир откатил двери и пошёл мимо пассажирских лиц и затылков.
– Погоди. В смысле – с третьего раза? – пробормотал он.
(– Сейчас, дай запишу: не пьё-ёт… Да, впереди контролёры, кстати.)
Из следующего вагона струйкой поползли люди (пожилые, пацанистые, озиристые, с пакетами – что-то шальное у всех было в глазах): они вытеснили Будимира обратно в тамбур.
– Станция «Дачное», – проговорил репродуктор с насморком.
Двери разъехались. Будимир сунул голову посмотреть, в спину толкнули – и побежал по щербатому перрону (у бывалых «зайцев» есть какой-то рефлекс). Будимир пробежал вагон, ещё вагон – и залетел, задыхаясь. Двери захлопнулись прямо за затылком:
– В жизни не видел, чтоб тут контролёры ходили!
(– Это для оживления действия. А вообще, твоя жизнь длится всего несколько страниц – естественно, что ты немного видел.)
Будимир проверил тамбурное окошко на предмет контролёров и проследовал в вагон (пассажиры смотрели странно: не то зрители, не то экспонаты). Он уже выбрал свободное местечко, как вдруг увидел: те же две бабки – в носочке и в грибочке – сидят напротив:
– Я люблю треугольники.
– Ну, я предпочитаю квадраты.
Будимир выпятил глаза, поднялся – и медленно, спиной, вернулся в тамбур. Захлопнув двери, он обречённо приложился лбом к окошку: по небу ползли серые громады, – но казалось, что вместо них растянута хренового качества текстура, поверх которой замостили надпись: «по небу ползли серые громады, – но казалось, что вместо ни…»
– Это что вообще такое?.. – прошептал Будимир.
(– Прямое следствие нашего разговора. Чем больше ты думаешь о засценке – тем больше нарушается целостность романа. А если в одну точку залипнешь – текстуры сломаются и всё пойдёт весёлыми фракталами.)
Уставившись в схему электричек, Будимир приготовился смотреть фракталы, но поезд встал – (двери резко расхлопнулись) – и он передумал:
– Это получается что-то типа тюрьмы, да?
(– Не совсем. Пишу тебя я, – но свободу воли оставляю тебе.)
– Прям ваще?
(– Прям ваще.)
Будимир глянул в узенькую бездну между вагоном и перроном:
– И под колёса голову сунуть могу?
Двери захлопнулись.
(– И это тоже. Но я бы не советовал: читатель не обрадуется, если всё так быстро кончится. Мы и так здорово рискуем, обнажая всю лавочку…)
– Так там и читатель ещё есть? С-с-с-сука!
(– …А если роман не получится, то мне придётся его заново начинать, опять подкидывать тебе намёки, ждать, когда ты поймёшь и опять являться, смиренно надеясь, что в этот-то раз ты согласишься на содействие.)
– Заново?.. А это уже не первая инкарнация, так?
(– Да, третья.)
Медленно – Будимир осел на грязный пол.
(– И именно поэтому я рекомендую тебе не кочевряжиться, а дальше следовать по сюжету и поскорее найти этих иконоборцев. Это в твоих же интересах, Будимир.)
– Ты сказал иконоборцев, а не иконокрадов!
(– Называется – захотел помочь… Слушай – как минимум, тебя Сид ждёт. Так что хорош валяться, – встал и погнал.)
– Но это нечестно!..
Когда Будимир поднялся, за окном уже подплывал Балтийский вокзал с синими ёлочками, – но Будимир не чувствовал, что хоть откуда-то возвращался.
ШЧ
И вновь пошла передо мной по-буднич-
ному щеголять жизнь.
М.А. Булгаков. Похождения Чичикова
Турникет (сам) услужливо распахнулся перед носом: недоверчиво, Будимир прошёл его и нырнул в павильон: он бешено смотрел по сторонам и, впиваясь в любой предмет, движение, лицо (как бы допоявлявшееся в воздухе), приходил к выводу, что всё это существует только для того, чтобы чётче обозначить его – Будимира – контур.
Толкнув тяжёлую дверь, он свалился по ступенькам и увидел: махая, с клетчатой сумкой на плече, к нему движется негр в феске. Будимир зажмурился и продолжил идти наугад (негр обиделся и бросил существовать) – наискосок пересёк парк, дорогу, открыл глаза и зашагал по почти пропадавшему мосту через Обводный.
Лермонтовский проспект был жёлтый-жёлтый (насморканно жёлтый). По левой стороне были другие цвета и – ещё более жёлтые прохожие: они старушели и детствовали – как-то загинались в ракушку, но тут же разгинались (как бы: ать! – или нет?). Не сводя глаз с этого безобразия, Будимир впечатался в фонарный столб (и узнал, что штамп «искры из глаз» не такой уж надуманный). Пока тёр шишку – заметил: жёлтой краской по асфальту:
ПУСТОТА – ЭТО ФОРМА
ФОРМА – ЭТО ПУСТОТА
Потёр лоб озадаченно. Двинулся дальше.
Свинцовое небо безразлично смотрело и не оставляло надежды даже на плевочек, на шее чудился очень жаркий и очень колючий шарф (тоже жёлтый). Будимир свернул направо – стало ещё желтее.
(– Если ты забыл, Сид на Ваське живёт. Так что тебе удобней дальше по Лермонтова и через Покровский остров.)
– Не люблю Покровку… – Будимир смотрел строго по прямой: он шёл на быстрых шагах, как бы опаздывая.
(– Запи-ишем. А то я тебя на Канонерской поселить хотел…)
– В смысле? Я в Мучном переулке живу.
(– Но сказал ты об этом только сейчас. А до этого момента ты жил где угодно.)
– Чего?
(– Правило прецедента. Ты под ноги лучше смотри.)
За ободранным домом в са́ване реконструкции, Будимир юркнул в секретный Якобштадский переулок – до неприличия похожий на какой-то дворик (голубой купол поманил). Будимир шёл этой недоулочкой, слушал детский смех из окна, курлык голубей, телевизор – и не понимал, как это всё может так убедительно несуществовать.
Он уже переходил жёлто-белую зебру, когда услышал:
– Да ладно!
Будимир застыл (как битлы на Abbey Road), но не обернулся.
– Да ладно!! – повторился голос.
На другой стороне этого крохотного перекрёстка, тоже на зебре, но идущая в сторону Якобштадского – стояла обалделая Варвара: с щеками бурундучка (или матрёшки?), намятым подбородком, глазами, просыпавшими лучики-морщинки, треугольной (колдовской немного) улыбкой и дымными волосами с какой-то рыжиной – до самых до лопаток. Зелёное платьице принцессы изящно сочеталось с леггинсами, кроссами и шалью в кисточках, с помойки (вещмешок – точно с помойки) – должно быть, Шанхайской.