Зелёная могила Персиваля

ГЛАВА 1 ИЗУМРУД В ЧЁРНОЙ СЕЛЬВЕ

«...Вчера на закрытом ужине в отеле „Уолдорф-Астория“ мистер Артур Блэквуд представил инвесторам окончательный план синдиката по освоению бассейна Амазонки. Проект железной дороги Мадейра-Маморе призван связать каучуковые плантации с мировыми портами. Новейшие американские локомотивы, передовые методы инженерии и лучшие специалисты Бостона гарантируют победу цивилизации над дикостью. Мистер Блэквуд лично заверил прессу, что стальные рельсы пройдут сквозь сельву с математической точностью, открывая новую эру прогресса...»

(Из хроники финансовых новостей газеты «Нью-Йорк Телеграф», июнь).

Дощатый барак стоял на сваях, глубоко вбитых в рыжую глину на краю лагеря. Здесь рельсы магистрали упирались в стену столетней сельвы. Строители звали это место «Тринадцатая миля» - тринадцатая от речного порта, хотя точный счёт давно затерялся в сырости. Год назад у въезда вбили покосившийся деревянный щит. Кто-то из инженеров вывел на нем масляной краской: «13-я миля. Надежда умирает здесь». Дожди почти смыли буквы. Чёрная краска потекла, смешалась с плесенью, и от надписи осталось только липкое, обрубленное: «жда».

Снаружи, за тонкими щелями стен, дышали джунгли. Лес наступал, ежечасно отвоёвывая насыпь. Волосатые лианы толщиной в мужское запястье оплели нижние венцы построек, цепляясь за дерево мелкими склизкими корнями. Под корой этих свай древесина превратилась в бухую влажную труху. В глубине чащи кричали ревуны. Их голоса срывались на сухой человеческий хохот, уродливый и монотонный. Над кронами деревьев висело свинцовое небо. Тяжелое, без единого просвета, оно напоминало мутное бельмо. Солнце не пробивалось сквозь этот купол, но тропический жар плавил воздух, превращая его в тёплую густую взвесь. Дышать приходилось мелко, сквозь зубы - от глубокого вдоха горло мгновенно перехватывало сухой спазм.

Катарина Клейтон сидела у тяжёлого дубового стола, вывезенного три года назад из Бостона. Резные ножки, инкрустация по краям - эта мебель выглядела нелепо среди сырых неструганых стен. На столе лежал раскрытый архитектурный каталог особняков Новой Англии. Страницы журнала разбухли от вечного конденсата, плотная бумага покоробилась, а типографская краска липла к пальцам. Кэт смотрела на рисунок гостиной с камином. Прямо по изображению белого фасада лениво полз крупный тропический таракан с маслянистыми усами. Кэт не шевельнулась. Она равнодушно, без брезгливости опустила руку и придавила насекомое тяжёлым краем каталога.

Раздался сухой хруст хитина. На глянцевом рисунке дома осталось бурое влажное пятно.

Корсет под изумрудным шелковым платьем давил на ребра, мешая сделать даже короткий выдох. Металлические крючки на спине раскалились от удушливой бани и жгли кожу между лопатками. Плечи потемнели от пота, а длинный парадный подол был густо облеплен засохшей глиной. Кэт скользнула взглядом по своей тарелке. Рядом с куском черственного серого хлеба стояла жестяная банка с анчоусами. Кэт открыла её сама, безжалостно сломав ноготь на большом пальце о рваный край железа. Рыбное масло смешивалось с запахом оплывающего воска, кислым потом и гнилой речной тиной.

Кэт посмотрела на свои ладони. Кожа на пальцах покрылась багровыми точками укусов мошек и мелкими сухими язвами от солнца. Местная влага въедалась в поры глубоко, как щёлочь. Рука мелко дрожала. Кэт поднесла к губам хрустальный бокал. Шампанское было тёплым, выдохшимся. Крупные плоские пузырьки лопались на языке беззвучно, оставляя привкус кислого винограда. Это была последняя бутылка из тех сундуков, что они везли через океан. Последний след Бостона, где по утрам пахло горячим хлебом и колониальным чаем, а не прелой гнилью опавших листьев.

- Ты серьёзно надела это платье? - Рик не поднял глаз от стула.

Он сидел на корточках перед старым вентилятором. С лопастей прибора давно облезла серая краска, а ржавая защитная сетка скрипела от малейшего прикосновения. Рик безуспешно пытался провернуть отвёрткой сорванный шлиц на винте.

- Ты же знаешь, здесь не Массачусетс.

Кэт шумно, со свистом втянула ноздрями воздух, выдыхая через рот. Слишком узкий корсет сдавил ребра.

- Я знаю, где нахожусь, Рик. Обезьяны за окном напоминают об этом в пять утра вместо звонка горничной. И вместо круассанов на моем столе стоят эти консервы. Но сегодня четыре года с нашей свадьбы. Я хочу чувствовать себя человеком. Один день.

Рик отложил отвёртку на засаленный пол. Металл звякнул о доски. Инженер поднялся, вытирая ладони о бедра. Его серые глаза с лопнувшими от бессонницы красными прожилками остановились на жене. Рик смотрел на неё долго, ловя взглядом изменения. Мягкая бостонская округлость щёк исчезла. Скулы обтянулись сухой кожей, под глазами залегли тёмные, синеватые тени. Пальцы Кэт судорожно сжимали ножку бокала, а сломанный о жестянку ноготь сочился сукровицей.

Рик отвёл взгляд в угол барака, запустил руку в карман брюк и принялся механически крутить там замасленную гайку.

- Прости, - его голос прозвучал глухо. - Я не знаю, как оставаться человеком в этой бане. Три часа я вожусь с этой жестянкой. Безуспешно. Резиновые прокладки превратились в липкую кашу за неделю, а подшипники съела ржавчина. В Бостоне я собирал мостовые пролёты. Здесь я бессилен перед комнатным пропеллером.

Он с натугой сжал правый кулак. Суставы пальцев отозвались сухим, костяным хрустом. Кэт знала этот звук. За два года брака она выучила, что этот хруст заменял Рику ругательства и означал высшую степень бессилия, когда чертежи и формулы переставали работать.

- Ты починишь, - Кэт провела пальцем по влажной ножке хрустального бокала. - Ты всегда находишь решение.

- Железо бессильно, Катарина. Здесь металл сдаёт быстрее, чем мы успеваем заметить. Люди сдают так же.

Рик опустил вентилятор на засаленный пол. Лопасти дёрнулись с натужным ржавым писком, качнулись и замерли. В бараке восстановился неподвижный, серый воздух.

С насыпи долетали хриплые голоса. Португальские ругательства кочегаров перемешивались с говором местных подёнщиков. В паре сотен ярдов от барака лесорубы методично валили сухостой - глухие, тяжёлые удары топоров отдавались тупой вибрацией в половицах под ногами Кэт. Сквозь щели в досках тянуло гарью. На кострах жгли прогнившие шпалы и мусор. Этот дым смешивался с запахом стоячей болотной воды, нагретого за день железа и сладковатым, удушливым ароматом диких орхидей. Цветы прорастали тонкими склизкими усами прямо сквозь пазы стен, превращая сырое дерево барака в питательную гниль для своих корней.

- Помнишь нашу первую годовщину? - Кэт сделала глоток. Шампанское окончательно согрелось, отдавая уксусной кислотой. - В Бостоне, у Паркера. Мы заказали устриц, а за окнами падал чистый, сухой снег. Рик, ты тогда пообещал...

- Я пообещал объехать мир, - Рик перебил её задумчиво, глядя в тёмный угол. - Назвал Амазонку главным приключением нашей жизни.

- Ты сказал, что эти реки и леса сохранят нас молодыми, - поправила Кэт.

Рик горько усмехнулся. Уголок его рта судорожно дёрнулся.

- Я был дураком. Мы здесь - просто куски мяса в огромном теплом желудке земли.

Он сунул руку в карман брюк, извлёк ржавую гайку со слизанной резьбой и принялся монотонно перекатывать её между мозолистыми пальцами. Металл привычно скользил от большого пальца к указательному, затем к среднему. Рик зациклился на этом ритме, уставившись в доски пола.

- Я не хочу умирать здесь, Рик, - Кэт перешла на злой, едкий шепот. - Не хочу, чтобы моё тело сгнило на этой магистрали, где даже рельсы по ночам светятся зелёным фосфором, как гнилые кости.

- Сталь не умеет гореть сама по себе, Катарина. Это статическое электричество перед грозовым фронтом. Обыкновенная физика.

- Физика, - Кэт коротко, горько усмехнулась. Её ноздри судорожно втянули воздух, ловя удушливый запах орхидей. - Ты хватаешься за свои формулы всякий раз, когда боишься признать очевидное. Эту глушь нельзя измерить линейкой.

Дверной засов с натужным скрипом подался назад. В образовавшуюся щель просунулась широколобая голова с тяжёлыми скулами. Индеец Маноло, нанятый Клейтонами три месяца назад на нижней пристани, замер на пороге. На нем висела грязная серая холщовая рубаха, пропотевшая на лопатках до темных пятен. Его босые, широкие ступни были покрыты коркой засохшей рыжей глины и глубокими, сочащимися трещинами от постоянной ходьбы по щебню насыпи. Маноло оставлял за собой на чистых досках пола влажные грязные следы. В руках он держал грубый деревянный поднос.

- Сеньор, сеньора, - его гортанный голос больше напоминал прерывистый хрип. - Пора убрать. Ночь пришла.

Кэт попыталась изобразить кивок, но мышцы лица свело судорогой от лихорадочного жара. Пульсирующая жилка на её левом виске забилась чаще.

- Забирай, Маноло.

Индеец принялся собирать тарелки, неуклюже цепляя пальцами тонкие края бостонского фарфора. Его широкие, мозолистые ладони сжимали серебряные вилки с явным опасением, будто металл мог укусить. На хрустальные бокалы Клейтонов он косился с дикарским, суеверным страхом. От слуги резко несло кислым потом, варёным маисом и сырой речной тиной.

Сгребая посуду, Маноло аккуратно, стараясь действовать незаметно для белых людей, прижал локтем к боку пустую жестяную банку из-под анчоусов с рваными краями. Для него эта выброшенная жесть была ценнее всего серебра Бостона.

Маноло развернулся и вышел. Его босые ноги оставили на чистых досках мокрые глиняные следы - тёмные, влажные отпечатки пальцев, которые мгновенно подсыхали, превращаясь в бурые чешуйки. Кэт смотрела на эти пятна. Цивилизация в этих краях сходила с человека шелухой, и привычка чистить полы по утрам исчезала первой.

- Он косится на нас как на богов, - Рик мотнул головой в сторону порога. - Глупец.

- Маноло здесь дома, - Кэт не повернула головы. - А мы - чужие. Мы здесь никто.

В бараке повисла плотная тишина. Фитили свечей чадили, пламя вытягивалось вверх тонкими синими иглами - статическое напряжение в воздухе нарастало перед грозовым фронтом. Кэт чувствовала, как мелкие волоски на её предплечьях приподнимаются и встают дыбом от электрических разрядов в атмосфере. Она подошла к мутному зеркалу в углу. Стекло покрывал слой серой влажной пыли.

Отражение пугало фальшью. Спутавшиеся от сырости тёмные волосы пахли речной тиной и торчали жёсткой паклей. На бледной шее горели крупные красные волдыри от укусов гнуса. Кэт заметила, что её зрачки расширились, заняв почти всю радужку, а во рту стоял стойкий вкус сухого мела. Она облизнула солёные, потрескавшиеся губы. Тупая жилка на левом виске забилась сильнее, отсчитывая первые часы малярийной лихорадки.

В этот момент фитили свечей резко вспыхнули синим пламенем, зашипели и погасли. Барак погрузился в мазутную темноту. Кэт вскрикнула, ухватившись за край стола.

- Рик!

Инженер молча шагнул к окну и с натужным скрежетом рванул на себя тяжёлые деревянные ставни. Снаружи, прямо перед их порогом, уходили во тьму две идеально ровные полосы. Рельсы недостроенной магистрали светились в темноте призрачным, густым фосфорическим зелёным огнём. Две светящиеся неоновые черты разрезали Чёрную сельву и терялись в тумане.

В дверь заколотили. Тяжёлые, панические удары сотрясли хлипкие доски. Рик дернул засов, и в комнату, едва не упав на спину Кэт, завалился доктор Хейл. Его глаза дико блестели в зеленоватом полумраке окна, воротник сорочки был разорван, а из кармана пиджака торчало горлышко бутылки с ромом. Доктор тяжело, со свистом дышал, пачкая косяк мазутными пальцами.

- Блэквуд - банкрот, Клейтон, - Хейл выплюнул на пол рыжую слюну от жевательного табака и хрипло рассмеялся. - Его финансовый синдикат лопнул сегодня утром в Нью-Йорке. Начальник станции пустил себе пулю в рот полчаса назад, я лично вытирал мозги с его стола. Сейф пустой! Телеграфный провод в лесу перерезан мародерами! Кораблей снабжения не будет! Мы официально мертвы для всего мира!

Доктор замолчал, припадая к бутылке. Рик медленно перевёл взгляд со светящихся зелёных путей на бледное лицо жены.

- Мы здесь сгниём, Рик.

Кэт произнесла это в мутное серое стекло зеркала, едва шевеля сухими, солёными губами.

- Не говори так.

Рик шагнул из темноты угла и опустил ладони на её плечи. Тяжёлые, жёсткие пальцы инженера, покрытые сухими мозолями от гаечных ключей, въелись в изумрудный шёлк платья. Кэт ощутила сквозь ткань их привычное, давящее тепло.

- Мы выберемся. Я соберу этот малый поезд, Катарина. Я вывезу нас по насыпи. Формулы не могут ошибаться, я найду какое-нибудь решение.

Она обернулась. Серые глаза Рика были неподвижны. Кэт искала в них прежний, бостонский свет - тот самый, что зажёгся три года назад на балу в честь открытия новой железнодорожной ветки Новой Англии. Он стоял тогда у мраморной колонны, сутулый, нескладный, с чертёжным тубусом под мышкой, и увлечённо говорил о сопротивлении материалов и пролётах мостов.

- Ты всегда находишь решение, - Кэт злой, надменной усмешкой скрыла судорогу в горле. - Но что, если чертежи Блэквуда - это тупик? Что, если эта низина - огромная ловушка из грязи, и выхода из неё нет?

Рик не ответил. С насыпи, рассекая плотный гул Амазонки, долетели первые гортанные выкрики. Кто-то тяжело бежал по жидкому месиву дороги, шлёпая подошвами по лужам. Испанская ругань кочегаров срывалась на хриплый фальцет, слов было не разобрать. Кэт вздрогнула, лопатками упёршись в мутное зеркало.

Рик уже скользнул к порогу. Он толкнул деревянную дверь. Там, за навесами угольных складов, в багровых сумерках занимающегося рассвета метались грязные человеческие тени. «Тринадцатая миля», состоящая из двух десятков дощатых бараков, ремонтных мастерских и складов с динамитом, превратилась в разворошённый муравейник. Крики множились, приобретая ровный, звериный оттенок паники.

- Сиди внутри, - Рик коротко мотнул головой, не оборачиваясь. - Задвинь засов.

Дверь захлопнулась. Кэт осталась одна среди чадящих синих фитилей и приторного запаха пролитого анчоусного масла. Она шагнула к окну, рванула в сторону суконную занавеску. На грязной дороге, освещенной редкими керосиновыми фонарями, бесновались люди. Строители, лесорубы, кочегары - Кэт видела их злые, испуганные лица, блестящие от липкого пота лбы. Отовсюду тащили холщовые мешки со склада снабжения. Двое португальских плотников деловито, без суеты разбивали тяжёлым обухом топора бочку с техническим спиртом. Дерево с треском лопнуло. По рыжей глине потекла тёмная пахучая лужа, и воздух мгновенно пропитался сивушным, едким запахом алкоголя.

В проёме окна Кэт поймала взглядом пути. Стальные нити рельсов уходили в чащу, к заброшенному мостовому пролёту. Они горели ровным, фосфоресцирующим зелёным светом. Фиолетовое брюхо грозовых туч ворочалось над кронами деревьев. Ветер швырнул в барак плотную волну озона.

Кэт обхватила себя руками за плечи. Кожу мгновенно обсыпал мелкий холодный озноб, хотя воздух под потолком напоминал горячую баню.

«Сталь не умеет гореть фосфором, - Кэт зажмурилась, пытаясь выжечь это свечение из памяти. - Учёные в Бостоне назвали бы это статическим разрядом перед бурей или свечением гнилостной плесени. Но учёные сидят в сухих кабинетах. Здесь, в душной темноте, этот зелёный огонь кажется неоновой чертой, которую природа провела между нами и остальным миром. Магистраль сама подсвечивает путь своим новым пассажирам».

- Нам гарантировали величайший триумф прогресса, - Хейл перебил её, опустив подбородок на разорванный воротник. Из его рта несло дешёвым спиртом. - Я помню этот нью-йоркский бред. Мост в будущее. Только мост рухнул в болото, Катарина. Блэквуд выкупил эти земли на аукционе, заперев права собственности в кожаные папки. Глупец. Эту чащу нельзя купить - её можно взять в долг у самой смерти, расплачиваясь жизнями кочегаров. Каждая миля путей уложена на кости рабочих, чьи имена Блэквуд даже не записал в ведомости. Его банк лопнул. Кораблей со снабжением не будет. Мы вычеркнуты из списков живых.

- Что делать? - Кэт спросила это тихо, срываясь на одышку из-за давящего корсета. - Рик, что теперь?

Хейл перевернул бокал, вытирая губы тыльной стороной ладони, испачканной в карболке. Хрусталь со стуком опустился на дубовую инкрустацию стола. Врач уставился на изумрудный шёлк платья Кэт, фиксируя взглядом тёмные синеватые круги под её глазами. Его жёлтые белки были неподвижны.

- Нам нужен план, - Рик резко развернулся, выдернув руку из кармана. - В западном тупике, на заброшенном пути, стоит «Черная Мария». Малый маневровый паровоз. Металл там крепкий. Если восстановим котёл и заварим вагон стальными листами, мы прорвёмся обратно к порту.

Из глубины заросшей просеки, за мили от лагеря, пришёл новый звук. Тяжёлый, металлический удар по рельсу. Одиночный, чистый, он покатился по стали путей, вибрируя в досках пола. Будто кто-то в непроглядной ночной чаще проверял прочность колеи путейским молотом. Строителей в лесу быть не могло. Магистраль застыла в тупике банкротства, но металл гудел. Вибрация долетела до барака, и кожа на шее Кэт мгновенно покрылась мелким холодным ознобом. В фосфоресцирующем зелёном полумраке окна лица Рика и Хейла казались серыми, высеченными из известняка. Зелёный коридор путей ждал своих пассажиров.

За окном тяжело, крупными каплями ударил первый тропический ливень. Снизу, прямо из-под светящейся насыпи, донеслось плотное, сухое шуршание. Огромное чешуйчатое тело чёрной анаконды выползло на зелёные рельсы. Её кольца тускло ловили фосфорный свет путей. Змея медленно преодолела сталь, ломая своим весом стебли орхидей, и скользнула под деревянный настил барака. Кэт замерла, всем телом ощущая через ножки стула, как тяжёлые кольца твари трутся о доски пола прямо под её ногами. Тварь уходила вглубь подпола, оставляя за собой влажный слизистый след.

Земля заявляла свои права на брошенную станцию. Кэт опустила взгляд на свои ладони, испачканные разбухшей масляной краской подлокотников. Изумрудный шёлк платья, фарфор Паркера, хрусталь и Бостон - всё превратилось в иллюзию, смытую тропическим дождём за одно утро. Праздник кончился. Остался только сырой барак, ржавая гайка в кулаке Рика и зелёный фосфорный путь в никуда.

Кэт шагнула от мутного зеркала к мужу, преодолевая лихорадочный озноб в висках.

- Я не останусь в этой земле, Рик, - она перешла на ровный, злой шёпот, и в её голосе впервые проступил жёсткий металл. - Мы не сгниём здесь. Начинай варить сталь.

Кэт смотрела на хмурое, покрытое мазутными разводами лицо мужа. Сухость во рту и привкус мела обострили восприятие: эта общая обречённость сжимала их крепче, чем бостонские клятвы у алтаря. Кэт шагнула вперед, перехватила его ладонь и сжала пальцы до судороги. Суставы инженера отозвались коротким костяным треском. Рик не отдёрнул руку - его пальцы впились в её ладонь в ответ, ломая кожу мозолями.

- Мы поднимем этот поезд, - Рик произнёс это в темноту окна, едва шевеля губами. - Сварим стальной короб. Пробьем завалы. Придётся разбить мебель, швырнуть в топку чертежи Блэквуда и наши сундуки - я сделаю это. Мы выедем отсюда.

- У нас остался выбор? - Кэт сорвалась на одышку, корсет стянул ребра.

- У нас остались рельсы и Чёрная сельва, - Рик дёрнул плечом. - И эта зелёная светящаяся полоса.

Ливень снаружи хлынул сплошной стеной. Вспышка молнии расколола чернильное небо над кронами. Белый электрический свет на секунду выхватил дальний перегон магистрали. Там, среди заросшей просеки, неподвижно стояли безмолвные татуированные фигуры дикарей. Они застыли на шпалах каменными изваяниями, глядя прямо на барак Клейтонов. Кэт сдержала крик, вцепившись пальцами в руку Рика. Она промолчала - Хейл списал бы всё на бред малярии.

Фосфоресцирующий туман Амазонки поднимался от болот, окутывая стальные рельсы, затягивая людей внутрь своего вечного прелого лона.

- Завтра, - Рик разжал кулак, гайка в его кармане глухо звякнула. - С первыми лучами мы начнем работу у котла.

Кэт молча кивнула, ловя ртом липкий воздух. Жилка на её левом виске продолжала методично отсчитывать секунды до наступления утра.

Анаконда уползла в темноту подпола. На зелёном фосфоресцирующем рельсе остался широкий мокрый след, который мгновенно испарился от тропического жара, поднявшегося от земли. Но далёкий одиночный удар по металлу все ещё звенел в ушах. Металлическая вибрация затихала в досках стен. Этот звук казался призрачным гудком ещё не собранного паровоза.

Они стояли посреди кромешной темноты барака, прижавшись друг к другу, и слушали свистящее дыхание Чёрной сельвы. Фитили погасли. Сквозь узкие щели в деревянных ставнях просачивались бледные неоновые полосы. Этот зелёный болотный свет ложился на фарфор и серебро стола, напоминая мёртвый неподвижный взгляд из-под сырой земли. Магистраль безмолвно забирала свои права на их жизни.

Кэт крепко зажмурилась. Веки обжёг сухой лихорадочный жар. Ей хотелось плакать, но мышцы лица онемели от духоты. Слез не было. В Амазонке человеческие слезы испаряются с кожи быстрее, чем доллар в кармане обанкротившегося Блэквуда.