Сколько стоит жизнь плохого мальчика?
- -
- 100%
- +
А Марк рассказал всё более удивляющемуся Боцману о том, что он успел «побандитствовать» после службы в армии, примкнув к крылу «тамбовской бригады» в криминальном Петербурге девяностых. Слегка огорошил Никиту, признавшись, ничего не скрывая, что отмотал двенадцатилетний срок в колонии, расположенной в Томской области. Объяснил, правда, что незаслуженно долгий срок получил из-за подставы, которую провернула с ним пара бывших депутатов питерского заксобрания, связанных с милицейскими и криминальными верхушками Северной столицы.
Марку незачем было что-то утаивать от Боцмана. Да и не хотел он этого делать. Бывший мичман Грачев стал для него, пожалуй, единственным человеком, кому он мог открыть свою душу, не рискуя получить при этом удар в спину.
Хозяин казино, обычно не слишком многословный, говорил долго и подробно, найдя в собеседнике искреннее внимание и даже сочувствие.
Свою исповедь он закончил на позитивной ноте, подведя итог:
– Но сейчас грех жаловаться! Что было, то было! Забыто и стерто. Перебрался в Испанию, открыл казино – бывшие кореша помогли и деньгами, и связями. Дела идут совсем не плохо. Собираюсь второе открывать. Жизнь, в общем-то, удалась!
Никита спросил, помня о неуступчивом и упрямом характере тогда еще молодого морпеха:
– И ты, Марк, по-честному, простил этих питерских чинуш? Что-то верится с трудом!
Старый друг улыбнулся и ответил:
– Ну, во-первых, Марк Багрицкий в прошлом! Сейчас меня зовут Маркос Агилар Дельгадо. Я пару лет как гражданин Испании. А бывший зэк по кличке Марик приказал долго жить. По официальной версии испанских властей, утонул во время погружения с аквалангом.
Он сделал паузу и добавил уже без улыбки:
– А справедливая месть, как говорилось в одном голливудском фильме, это блюдо, которое надо подавать холодным. Подготовиться к ней с трезвой головой, вдумчиво и безопасно. Там посмотрим, как карта ляжет. Но я, конечно, ничего не забыл и не простил. Всему свое время, мой друг!..
Эта случайная встреча в казино на испанском Средиземноморье не прошла даром и в итоге изменила жизнь Никиты. Они пытались встречаться с Марком как можно чаще, насколько позволяли обстоятельства. Служба Никиты в легионе на острове Корсике давала только редкие возможности отлучаться из части и гостить у друга на побережье Коста-Бланка.
Но где-то через полгода, когда капралу Грачеффу удалось вырваться из расположения полка, Марк сделал ему заманчивое предложение. Хозяин уже двух казино сказал тогда просто и прямо:
– Боцман, ты мне очень нужен! Ты единственный, кому я здесь могу полностью доверять, как самому себе. У меня вакантно место начальника службы безопасности. Я уверен, зная твой опыт и способности, что эта работа просто создана для тебя.
Никита не стал возражать. Он ведь и так подумывал о том, чтобы наконец-то снять зеленый берет и ботинки «Рэйнджерс», традиционные в легионе. Тем более что Марк добавил масла на бутерброд:
– Деньгами не обижу. В первое время получать будешь в два раза больше, чем в легионе. А когда настроим работу второго казино, поговорим о процентах с прибыли. Придется, конечно, и повоевать. Ты знаешь, конкуренты, бандосы европейского разлива, мафия и прочие неприятности, которые надо будет преодолевать не совсем законными средствами. Риска, одним словом, пока хватает!
Вот это и было решающим обстоятельством, которое предопределило выбор Никиты. Он, утомившийся от мирной рутинной службы последнего времени в легионе, желал перемен. Таких, где будут борьба и игра с жизнью и смертью. Поэтому согласился и стал в конце концов не только начальником службы безопасности, и но ближайшим другом и соратником новоявленного испанского гражданина, сеньора Маркоса Агилара Дельгадо.
Местный и заезжий криминал быстро познакомился с крутым нравом этого нового главы секьюрити – среднего роста, но с широченными плечами ветерана военных действий. Никого уже не обманывал его несколько «совковый» вид с носом-картошкой, голубыми глазами и коротким бобриком светлых волос на голове, которые безошибочно выдавали в нем уроженца средней полосы России.
Даже «вконец отмороженные» албанские преступные группировки предпочитали не связываться с этим бывшим морпехом, за версту обходя казино Марка. Знали прекрасно, что появление начальника службы безопасности в его неизменной тельняшке-безрукавке, торчащей в вырезе стильного джемпера, принесет им немало неприятностей. Без предупреждения и лишних разговоров.
Боцман, с разрешения Марка, подобрал отличный отряд службы безопасности. Он вызвал своих бывших сослуживцев по легиону – тех, кому полностью доверял: проверенных, отважных и неглупых. Им платилось достойное жалование, и отношение в отряде было больше братским, чем рабочим. Они вместе защищали дело, вместе отдыхали и вместе отмечали все праздники.
Несколько лет прошло в укреплении игорного бизнеса. Никита стал младшим компаньоном Марка. Это позволило ему не беспокоиться о завтрашнем дне. Счет в банке рос и в Вологодскую область отправлялись хорошие деньги. Тем не менее его батя и дядья наотрез отказывались слезть с тракторов. Хотя суммы, присылаемые Никитой, позволяли им быть настоящими богачами в российской глубинке.
Надо было признать, что жизнь у Никиты Грачева в материальном плане удалась. Он купил небольшой дом с зеленым участком земли в Кампоаморе, неподалеку от двухэтажной виллы Марка.
Только вот привести в этот дом ему было некого. Не ладилось у него как-то с женщинами. За годы службы в российской армии и Французском легионе ему было не до этого.
Он пытался, конечно, знакомиться. Но всё это было не то! Не цепляло! А преодолев сорокалетнюю отметку, Никита и вовсе стал свыкаться с мыслью, что вряд ли уже встретит ту, с которой ему захочется провести остаток жизни. После сорока люди по-другому начинают выбирать себе спутников. Слишком много набирается к этому возрасту различных условий, сужая и ограничивая круг тех, кто подходит под такие критерии отбора.
Вот и у его друга тоже не очень ладилось с прекрасным полом. Одноразовые и покупные не в счет. Марк рассказывал ему о той единственной, которую полюбил еще в юности и не мог забыть. Говорил, что Катя живет в Москве и он делал попытки когда-то, еще до срока, найти ее. Этому помешал Катин отец, бывший полковник милиции, который наотрез запретил Марку встречаться с ней, пообещав ему новую «поездку к хозяину».
И вот два года назад, по мнению Марка, подошло время получить по счетам с должников – бывших депутатов питерского заксобрания, подставивших его и отправивших за решетку на долгие годы. Боцман полностью поддержал друга и даже никаких мыслей об отказе от участия в этом деле у него не возникло. Они с Марком к этому моменту уже успели собрать солидное досье на бывших чинуш, ставших олигархами и живущих за границей.
Марк, готовившийся к операции возмездия, посетил Россию в первый раз после многих лет отсутствия и все-таки встретился со своей Катей. А встретившись, утонул раз и навсегда в ее зеленых глазах и нежном ответном чувстве!
Как Никита ни отговаривал его погодить немного и не впутывать Катю в их рискованную месть, Марк ничего уже не мог с собой поделать. Сама мысль о том, что в случае неудачного результата по возврату долга ему придется расстаться со своей любовью еще на несколько лет, была неприемлема. Поэтому Никита в конце концов согласился с другом скрепя сердце. И Катя стала полноправным участником событий, происшедших два года назад в маленьком латвийском портовом местечке.
Пошло всё тогда совсем не так, как они планировали. Собирались стать хищниками, а сами превратились в жертв. И слава богу, что Катю, которой угрожала смертельная опасность, удалось спасти! Закончилось всё в итоге более-менее благополучно. Обидчики Марка были наказаны и заплатили своими жизнями, хотя ни Марк, ни Боцман вовсе не хотели этого. Но что сделано, то сделано! Олигархи погибли от рук наемного убийцы, которого сами же и наняли. А Марк, Катя и Никита вернулись в Испанию, чудом уйдя от законного наказания, которое им грозило.
Вот тогда-то, во время смертельно опасных событий двухлетней давности, Никита и встретил ту, кто стала главной причиной его теперешнего кризиса среднего возраста.
Адель Диоп – тогда еще лейтенант Международной организации уголовной полиции, красивая темнокожая тридцатилетняя женщина – была немного романтиком. Она стремилась сделать этот мир свободным от криминала, несправедливости и расизма. Была в этой привлекательной женщине загадка, которую Никита до конца так и не смог постичь, но которая манила его всегда с той самой минуты, как он встретил ее в первый раз.
Адель была выходцем из смешанной семьи чернокожего сенегальского эмигранта, приехавшего во Францию, и белой француженки. Окончила Сорбонну и до Интерпола успела поработать несколько лет в парижской жандармерии. В событиях в маленьком латвийском порту принимала участие по заданию Интерпола, и, в общем-то, только благодаря ей Марк и Никита не попали за решетку.
Ее черные глаза-маслины, темная кожа с золотым отливом и грациозная фигура запали Никите в душу сразу, как только он увидел ее. Скажи ему кто-нибудь раньше, что бывший морпех и легионер, ветеран нескольких войн влюбится с первого взгляда, он бы наверняка рассмеялся тому прямо в лицо. Но эта женщина сумела разбудить в нем такие чувства, которые хоть и в несколько сконфуженном виде, но открыли для него трепетное желание обладать ею и заботиться о ней.
Так уж получилось, что Адель, одинокая и раньше полностью отдающаяся своей службе, поначалу ответила взаимностью. И завертелось всё вокруг, унося Никиту в стремительный водоворот влюбленности.
То, что это чувство не было настоящей, большой и вечной любовью, Никита понял позднее. После нескольких месяцев романтических отношений и искренней обоюдной теплоты между ними стали возникать разногласия. Сначала небольшие, не сильно ранящие. А затем всё более усиливающиеся. Такие, при которых близкие, казалось бы, недавно люди выговаривают друг другу то, о чем потом жалеют.
Не желая доводить всё до крайней точки, они, поговорив откровенно несколько месяцев назад, решили расстаться друзьями.
Даром это расставание у Никиты не прошло. Ему казалось, что он всё еще влюблен в Адель. По-прежнему не мог ее забыть, но чувствовал свое бессилие что-либо изменить. Вот и накрыл его коварный кризис среднего возраста почти сразу после дня рождения.
И сейчас он, не торопясь, плыл в теплых, кристально прозрачных водах залива Кампоамора и, вспоминая всю свою жизнь, думал с глубинной тоской о причинах, сделавших его одиноким и неприкаянным в его сорок три, которые он недавно отметил в этом райском уголке Средиземноморья.
Глава 2
Апрель, не особенно отличавшийся от холодного и сырого марта, потянул за собой и следующий весенний месяц, заставив жителей столицы встретить майские праздники в теплой и непромокаемой одежде. Но когда май перевалил за середину, он принес в Москву по-настоящему теплые дни. Как-то разом вся природа пробудилась, соскучившись по яркому весеннему солнцу.
Таким вот майским, теплым и солнечным утром Паша Никонов, узкоплечий и нескладный двадцатилетний молодой человек, неспешно брел по улице в сторону института, в котором учился. Хотя это слово не совсем правильно описывает характер его времяпрепровождения в учебном заведении. Ходил он туда больше для галочки, не желая расстраивать свою тетку, которая его воспитала.
Там он кое-как выслушивал лекции, кое-как сдавал зачеты и кое-как переходил с курса на курс. Не было у Паши никакого желания грызть гранит науки. Впрочем, не было у него и желания переобуваться из мягких и удобных кроссовок в тяжелые и неподъемные армейские сапоги.
Служба в армии, как он считал, тоже была не для него. А вот что он на самом деле хотел в своем будущем, Паша, пожалуй, и ответить бы не смог. Безвольно плыл по течению, «как дерьмо в кильватере судна». Такими меткими словами описал его жизнь сосед дядя Гоша. Тот жил на одной лестничной площадке с Пашиной теткой и часто захаживал к ним в гости.
Дядя Гоша Мазур, в прошлом флотский офицер, уйдя несколько лет назад по здоровью на пенсию, оставался бобылем и никаких родственников не имел, да и друзей особых у него не было. Поэтому он иногда коротал вечера с Пашиной теткой под бутылочку какого-нибудь недорогого ликера. Крепкими напитками не баловался. А вот крепкое словцо любил и за ним никогда в карман не лез, говоря всегда прямолинейно и от души.
Он, оставшись проживать старость в Москве, видел, каким неприкаянным рос Пашка, и пытался таскать его по разным спортивным секциям и кружкам.
Только вот из этого ничего не выходило. Мальчишка, позанимавшись то футболом, то плаванием, то еще чем-то пару месяцев, бросал неинтересное для него занятие и наотрез отказывался продолжать.
Дядя Гоша говорил ему с морской прямотой:
– Ты, Пашка, как медуза! Несет тебя по течению, а у самого нет ни плавников, ни хвоста, чтоб ему сопротивляться. Вроде глазами в воду смотришь – что-то живое, а на берег вытащишь – слизь одна! Ни мозгов, ни хребта!
Юный Паша беззлобно отвечал надоедливому соседу:
– Да не хочу я, дядя Гоша! Неинтересно мне! И скучно!
Георгий Мазур не сдавался:
– Пашка, пойми ты, чудак-человек! Всё, что ты заложишь в себя сейчас, скажется в дальнейшей жизни. Никто не заставляет тебя становиться профессиональным спортсменом. Это труд, огромный труд! Но ведь даже любительский спорт сделает из тебя крепкого и упорного мужика. А это, поверь, ой как пригодится тебе!..
Паша, как обычно, быстро уставал от таких разговоров и обрывал дядю Гошу на полуслове:
– Вам надо, вот вы и занимайтесь спортом. Бегайте или на велике там катайтесь. Можете еще в городки сходить в парке поиграть, как другие пенсионеры. А я просто не хочу!
Он тянул последние слова ноющим голосом, и сосед отступал, по обычаю, подводя итог:
– Ты как кнехт палубный! Упертый и ничего не понимающий истукан! Ну и шут с тобой! Расти доходягой. Ничего тяжелей своего писюна и поднять не сможешь. Да и того двумя руками из последних сил!
После таких разговоров и сосед, и тетка отставали от Пашки на пару месяцев, что его откровенно радовало. Но потом опять начиналась та же бодяга, все повторялось по кругу.
Тетя Женя не всегда могла найти на него время. Она, тридцативосьмилетняя женщина со всё еще стройной фигурой и румянцем на красивом кареглазом лице, упахивалась на работе. Тетка, служащая участковым терапевтом в одной из городских поликлиник, уходила туда рано, а возвращалась поздно. Приходила она домой еле волоча ноги и, как правило, падала на диван в зале и вырубалась.
В редкие свои выходные тетя Женя занималась домашним хозяйством, помощи по которому от Пашки было не допроситься. А иногда по вечерам, управившись со стиркой, уборкой и готовкой, звала в гости соседа дядю Гошу и сидела с ним на кухне под бутылочку недорогого ликера, сдержанно улыбаясь после его «соленых» шуток, и «делала мозги» юному Пашке.
Тетя Женя, впрочем, сама почти не пила, но составляла компанию соседу, который домой не торопился и сидел у них допоздна. В такие вечера Паша старался ускользнуть из дома и одиноко болтался по району до самой темноты.
Впрочем, жили они с теткой небедно. Она неплохо зарабатывала на частных визитах к состоятельным пациентам, особенно в последнее время. Могла позволить себе купить для Паши и хорошую одежду, и последнюю модель телефона, и мощный компьютер.
Паша в глубине душе ценил это, наверное, но в силу затянувшегося трудного возраста, никогда не показывал радости по этому поводу. Обычно сухо благодарил и уединялся в своей отдельной комнате стандартной теткиной двушке, расположенной в одном из спальных районов столицы.
Павел Бернардович Никонов своих родителей не помнил, поскольку воспитывался тетей Женей почти с самого рождения. Знал только, что маму звали Анастасия. А вот происхождение его странного отчества не могла объяснить и тетка. Она рассказывала, что ее старшая сестра в конце девяностых годов уехала работать в Европу по направлению научно-исследовательского института, в котором работала. Мама занималась наукой и, оказавшись за границей, подолгу нигде не задерживалась.
Изредка она звонила сестре из Франции, иногда из Швейцарии, а бывало и из Бельгии. Моталась по европейским научным лабораториям, полностью отдаваясь своему делу.
Но однажды Настя приехала в Москву на пару дней без предупреждения и с полугодовалым Пашкой на руках. Передала его Жене и упросила ту воспитать малыша. Пришлось младшей сестре взять академический отпуск в медицинском институте и полностью посвятить себя маленькому племяннику.
До того времени, как Паша смог пойти в детсад-ясли, тетя Женя вынуждена была сидеть с ним дома. И только после этого она умудрилась окончить институт, разрываясь между учебой и воспитанием племянника.
Хорошо хоть, что они с племяшом получали ежемесячные неплохие переводы из-за границы и ни в чем финансово не нуждались.
Сестра не стремилась приезжать в Москву из своих европ. Не рвалась навестить сына, поскольку была очень занята наукой. Откладывала отпуск на потом и обещала приехать в первое же удобное время.
Только вот этому не суждено было сбыться. В один из зимних, холодных вечеров раздался звонок телефона, тете Жене сообщили по-английски, что гражданка Российской Федерации Анастасия Забелина погибла в автоаварии на одном из горных серпантинов, где-то на границе Франции и Швейцарии.
Только потом, примерно через месяц, на адрес теткиной квартиры доставили личные вещи сестры и ее прах в металлической колбе. Сопровождающий посылку иностранец выказал соболезнование и коротко объяснил на ломаном русском языке:
– Анастасия участвовала в строительстве Большого адронного коллайдера. Разбилась на машине, когда ехала из Франции в Женеву. Погибла сразу, не мучаясь.
Он, по-видимому, заучил это всё на неродном ему языке и, быстро проговорив, не смог ничего больше добавить. Попрощался и исчез.
Сестра не нашла в личных документах Насти ни слова об отце Паши. Зато там было Настино французское завещание, оформленное на сына. По нему Паше полагалась некоторая, не сверхбольшая сумма в евро, лежащая на счету в одном из парижских банков. Там также прописывалось, что все эти деньги Евгения Никонова, будучи опекуном Паши, могла потратить на него в любой момент.
Тетя Жена рассудила по-своему. Она ни копейки не сняла с этого счета и хранила его вплоть до поступления племянника в институт. А затем, по пришествии этого времени, оплачивала его учебу деньгами матери. Тетка была реалисткой и прекрасно понимала, что учеба на бюджете недосягаема для Паши. А вот платный факультет он с грехом пополам, но как-то тянул.
Паша получил паспорт еще в четырнадцать лет. В нем, кроме имени и фамилии, было указано его отчество – Бернардович. Оно ему очень не нравилось: не русское, не славянское, не понятное. Но так было записано в его французском сертификате о рождении, оставшемся от мамы, и мудрая тетка уговорила племянника не менять его, сказав при этом:
– Павлик, ты не кипятись! Черт его знает, как жизнь сложится. Мы ведь с тобой одни на этом свете остались из всей родни. А вдруг и папаня твой заморский когда-нибудь даст о себе знать?
Парень подумал и согласился с ней. Но фамилию в паспорте указал теткину – Никонов. Так было привычнее и легче в бытовом плане. Тем более что мамина фамилия Забелина досталась ей от первого мужа, который к Паше не имел никакого отношения: по глупости Настя в девятнадцать лет быстро выскочила замуж за своего однокурсника и также быстро развелась.
У Паши с теткой и правда из близких никого больше не было. Родители Анастасии и Евгении умерли еще в середине девяностых, один за другим. Сначала мать от онкологии, затем отец от водки. От них осталась только эта двухкомнатная, малогабаритная квартирка, и то только потому, что там была прописана Женя. Не будь этого обстоятельства, батя-алкаш пропил бы ее.
Так они и жили с тетей Женей, которая стала для Паши настоящей матерью. В общем-то он и называл ее мамой. Только в моменты ссор, когда она пыталась наказать его за проступки, несносный мальчишка отвечал ей иногда, стараясь задеть побольнее в отместку:
– Ты мне не мать! Не имеешь права указывать и заставлять!
Он, наверное, любил тетку в душе. Но многого не понимал и не ценил. Даже в двадцать лет не мог согласиться, что обязан ей всем. Не удосужился хотя бы признать, что его очень красивая и такая добрая тетя Женя, оставшись в свои неполные двадцать с маленьким Пашей на руках, так и не вышла замуж. Хотя претендентов тогда было превеликое множество. А сейчас, в тридцать восемь, она уже махнула на себя рукой. И так уж случилось, что ее единственным другом мужского пола остался сосед Гоша, который был старше ее на полтора десятка лет.
Паша Никонов не был очень уж жестоким и бесчувственным человеком. Он даже иногда жалел тетку, правда, никогда не говоря ей об этом. В общем-то уважал соседа дядю Гошу, но тоже где-то глубоко в душе. В его воспитании остро чувствовалась нехватка мужской, отцовской руки. А в положении сироты Паша ловко научился лавировать и вить веревки из доброй тетки.
Друзей у Паши почти не было. Так, пара бывших одноклассников, с которыми он иногда общался, и то в основном по интернету.
В институте он тоже никому не был интересен. Девчонки-сокурсницы на него не клевали. Больно уж не геройская у него была внешность: худой, угловатый, тускло-рыжий. С глазами цвета блеклой зелени, безвольным подбородком и тонкими губами.
Пашка явно не походил на мать-красавицу, фотография которой висела на стене большой комнаты теткиной квартиры. С этого цветного изображения, закованного в пластиковую рамку, чертовски привлекательная Анастасия Забелина на фоне горного пейзажа глядела прямо на него своими карими и веселыми глазами. А ее длинные темные волосы развевались на ветру, словно конусный флажок на взлетном поле. Фотография была одной из Настиных последних, и сделана она была где-то, по-видимому, в Альпах.
Пашка, скорее всего, пошел в своего никому не известного отца-иностранца. Этот его невзрачный облик и странное отчество были иногда предметом для насмешек дяди Гоши. Он отпускал их во время кухонных посиделок. Сосед говорил уже взрослому Паше, не обращая внимания на возмущение тети Жени:
– Бернардович, тебе с твоей внешностью впору во внешнюю разведку идти, если бы мозгов, конечно, хватало. На тебя сколько ни смотри, никогда в толпе не узнаешь! Я вот знаком с тобой столько лет, а твой фоторобот ни в жизнь не надиктовал бы!
Дядя Гоша, как правило, делал паузу, показывая, что слушается Женю, но затем выпаливал, веселясь от своей же шутки:
– Может, тебя, Бернардович, на самом деле в какой-нибудь американской, вражеской пробирке сделали и специально Женьке подкинули, чтобы она воспитала. А потом, в нужный момент, они дадут сигнал на чип, который в твоей башке зашит, и пойдешь ты исполнять их указания, чтобы причинить вред нашей стране?
Паша не обижался на такие подначки соседа, захмелевшего от ликера. Он знал наверняка, что дядя Гоша в случае сложной или опасной ситуации всегда придет на помощь. Так произошло года три назад.
Во время школьного выпускного Паша, никогда до этого не пробовавший алкоголя, напился вдрызг. До полного беспамятства.
Одноклассники собирали деньги на выпивку, и он, не желая быть изгоем на празднике, тоже внес свою долю. Только вот остальные ребята были опытными и осторожными в этом деле. Рассчитали дозу, чтобы хватило здоровья погулять по ночной столице. А этот, делая бездумно большие глотки из общей бутылки, переходящей по кругу в школьном туалете, добавил еще не раз, уже ничего не соображая. Как итог, облевался с ног до головы и заработал алкогольное отравление.
Паша, правда, умудрился полуползком, шатаясь и периодически выворачиваясь наизнанку, доковылять до своего подъезда. Благо, что школа была рядом с домом. Там и нашел его дядя Гоша, лежащего и потерявшего сознание.
Сосед, не надеясь на быстрый приезд скорой помощи, донес Пашку до больницы на своих руках. Сидел с ним там до утра и, забрав после капельницы, привез на такси в свою квартиру. Там еще сутки отпаивал юного алкаша крепким индийским чаем с малиновым вареньем, дежуря возле него с тазиком. Для тети Жене была придумана какая-то более-менее правдоподобная история, и та не догадалась о происшедшем. Или сделала вид, что не догадалась.
Паша, понимая, что сосед, в общем-то, спас его от смерти и отмазал от теткиных упреков, был благодарен ему. Но, будучи верен своему сволочному характеру, даже толком и не поблагодарил дядю Гошу. Зато и не обращал внимания на его подколки, не обижался на них.
Таким вот был этот двадцатилетний студент третьего курса одного из московских институтов, казалось бы, не представляющий ни для кого интереса, кроме родной тетки да, пожалуй, соседа.