Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

Глава 6. Карма. Цель.

Я стою посреди Верхних слоёв, залитых тёплым, золотистым светом. Смерть держит меня за руку — крепко, уверенно, как делают только те, кто по-настоящему боится потерять. Его пальцы тёплые. Он смотрит на меня с тихой, глубокой нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Ты — моя, — произносит он тихо, почти благоговейно, проводя большим пальцем по моей щеке. — Лишь моя. Навеки и до конца времён.

Улыбаюсь и прижимаюсь к нему. Рядом, у наших ног, стоит маленький Хёнджин. Наш сын. Он смотрит на нас большими серебристыми глазами, в которых отражается весь свет мира, и тянет ручки вверх, требуя, чтобы его подняли. Смерть подхватывает его на руки с такой лёгкостью и любовью, что у меня щемит в груди. Обнимаю их обоих, вдыхая запах Смерти — холодный, древний, но сейчас такой родной.

Мы — семья. Настоящая. Полная. Счастливая.

Вокруг нас расцветают сады, воздух наполнен мягким светом и тихим смехом. Хёнджин смеётся, когда Смерть подбрасывает его вверх, а я ловлю его и кружусь на месте. Всё здесь правильно. Всё так, как и должно быть.

— Люблю тебя, — шепчет Смерть мне на ухо, когда Хёнджин убегает вперёд по цветущей тропинке. — Паче всего сущего. Более самой Вечности..

Поворачиваюсь к нему и целую его — долго, глубоко, с той самой любовью, которую прятала в себе целую вечность. Он отвечает мне так же горячо, прижимая меня к себе, словно боится, что я могу исчезнуть.

Но потом свет начинает меняться.

Сначала медленно, почти незаметно. Золотой оттенок становится холоднее, серее. Чувствую, как рука Смерти слегка напрягается в моей. Поворачиваюсь к нему — и замираю.

Он смотрит не на меня.

Из-за деревьев выходит Жизнь. Она как всегда прекрасная, сияющая, с той самой улыбкой, от которой когда-то замирало всё сущее. Её волосы переливаются всеми оттенками рассвета, а глаза горят тихим, победным огнём.

— Смерть… — зовёт она мягко, почти нежно.

И он делает шаг к ней.

— Нет… — шепчу я, но голос срывается.

Смерть оборачивается ко мне. Его лицо уже другое. Холодное. Чужое.

— Прельстила ты меня, — произносит он ровно, без единой эмоции. — Никогда не любил тебя, Карма. Сие было ошибкой. Всё сие — заблуждение.

Хёнджин, который только что бежал к нам, замирает. Смерть смотрит на сына с отвращением и отталкивает его от себя. Ребёнок падает на холодный пол и начинает плакать.

— Не желаю аз ни тебя, ни его, — продолжает Смерть, делая ещё один шаг к Жизни. — Никогда не была ты мне надобна, Карма. Ни единого мгновения.

Жизнь смеётся.

Это не её обычный светлый, звонкий смех. Это низкий, торжествующий, злой хохот, который эхом разносится по всем слоям, впиваясь в меня тысячами ледяных игл. Она обнимает Смерть за талию и смотрит на меня с насмешливым торжеством.

Падаю на колени, прижимая руки к ушам, но смех проникает внутрь, разрывая меня изнутри.

— Нет… — шепчу я снова и снова. — Нет, нет, нет…

Смех Жизни становится всё громче, заполняя всё пространство.

Резко открываю глаза.

Сердце бьётся так сильно, что кажется, сейчас разорвёт грудь. Я лежу в своей постели, вся мокрая от холодного пота. Руки дрожат. В комнате темно и тихо, только слабое серебристое сияние Ханбита пробивается сквозь окна.

Это был сон.

Всего лишь страшный, жестокий сон.

Но боль в груди остаётся очень, очень настоящей.

Сколь многижды уже являлся мне во снах сей сон?

И каждый раз он так похож на реальность, что я не могу отличить, где заканчивается явь и начинается наваждение. Я просыпаюсь с привкусом счастья на губах… и с горечью пепла на языке.

Отчасти он мне даже нравится. В нём я получаю то, чего у меня никогда не было в реальной жизни: его тёплую ладонь в своей, смех Хёнджина, ощущение полной, безоговорочной семьи. В нём я — не вечная соперница и не отвергнутая, а та, кого действительно любят. Кого выбирают.

Но концовка…

Каждый раз, когда Жизнь появляется и забирает его, когда Смерть смотрит на меня с отвращением и говорит, что я его соблазнила, что он никогда меня не любил… я снова и снова переживаю это падение. Будто меня раз за разом сбрасывают с края Верхних слоёв.

Медленно сажусь в постели, прижимая ладонь к груди. Сердце всё ещё бьётся тяжело и неровно, словно пытается вырваться наружу. Простыни подо мной влажные от холодного пота.

Вновь…

Голос звучит хрипло. Слабость. Не могу позволить себе такую слабость наяву.

Но в эти первые мгновения после сна я всё ещё позволяю себе быть просто Кармой. Не богиней. Не судьёй. Просто женщиной, которую снова предали.

Тихо поднимаюсь с постели, накидываю на плечи тонкий шёлковый халат и выхожу во внутренний сад дворца. Ноги сами несут меня по каменным дорожкам, где каждый шаг отдаётся лёгким эхом в вечной тишине.

Здесь, среди высоких тёмных деревьев и густых зарослей, воздух густой и холодный, пропитанный тусклым, рассеянным светом Чистилища.Иду медленно, почти бесшумно, позволяя этой прохладе остудить разгорячённую кожу. В груди ровно пульсирует Кармический Поток — тяжёлое, размеренное дыхание мироздания. Сейчас он течёт лениво, почти сонно, и в кончиках пальцев едва заметно покалывает.

Третий удар Великого Нефритового Гонга уже давно растворился в пространстве, а первый ещё даже не на подходе. Значит, сейчас глубокая ночь Чистилища — самая тихая и тягучая фаза цикла.

Останавливаюсь у небольшого фонтана, где вода тихо шепчет в темноте, и закрываю глаза.

Доколе же ещё буду я терпеть сие…

Голос дрожит. Быстро сжимаю губы, не позволяя себе продолжить. Слабость. Даже здесь, в собственном саду, в полной тишине, я не имею права быть слабой.

Поднимаю голову вверх и медленно разминаю шею, пытаясь прогнать остатки напряжения. Взгляд невольно скользит к окнам спальни Возмездия. Там до сих пор горит тусклый, приглушённый свет кристаллов.

Должно быть, он снова только что вернулся из какого-нибудь мира. Утолял свои плотские желания, как сам любит выражаться — «глушил пустоту внутри».

Не чувствую ни капли ревности. Только холодное, тяжёлое отвращение. Мой муж готов связываться с этими тленными, недолговечными существами, лишь бы хоть на миг заглушить ту пустоту, которую сам же и породил своей слабостью.

Выдыхаю и иду дальше, ближе к дворцовым воротам. Здесь воздух начинает едва заметно вибрировать от приглушённых стенаний душ, проходящих свои уроки в Зоне Испытания. Это огромный, постоянно меняющийся лабиринт из белого нефрита и тумана, где каждая душа получает свою собственную тропу — выточенную точно под тяжесть её провинностей.

Стенания проникают глубже, заставляя Кармический Поток в груди пульсировать ровнее, увереннее. Плечи опускаются, челюсть расслабляется, и по венам разливается холодная, густая гармония. Мои нити переплетаются с нитями миллиардов других, и на миг весь мир встаёт на свои места — именно так, как и должно быть.

Теперь я готова приступать к своим прямым обязанностям.

Разворачиваюсь и иду по чёрным нефритовым плитам к Залу Кармического Суда. Стенания душ постепенно затихают за спиной, уступая место тяжёлой, почти священной тишине. Как только я переступаю высокий порог, Сила мироздания в груди резко натягивается, становясь глубоким и властным. Передо мной раскрывается бесконечное плетение нитей — серебристых, золотых, угольно-чёрных, уже сплетённых руками Судьбы. Поднимаю руку, и пальцы привычно касаются их, словно проверяя натяжение струн древнего инструмента.

Здесь, в сердце Чистилища, в Зале Кармического Суда, я выполняю свою истинную работу. Взвешиваю каждую душу. Решаю, насколько тяжёлым будет её путь по тропам исправления и какой груз кармы она понесёт в следующей жизни. Натягиваю одни нити сильнее, ослабляю другие, корректирую узлы, чтобы баланс мироздания оставался идеальным.

Великий Нефритовый Гонг всё ещё молчит. У меня достаточно времени.

Полностью погружаюсь в работу. Время перестаёт иметь значение. Пока тяжёлые, уверенные шаги не нарушают тишину Зала.

Возмездие входит, как всегда, не утруждая себя соблюдением тишины. Не поднимаю на него глаз.

— Неужто ты вовсе не ведаешь сна? — вопрошает он голосом, в котором слышится привычная насмешка, облечённая в древние слова.

Кончики пальцев слегка холодеют. Продолжаю перебирать нити, не сбиваясь с ритма.

— Нет как и ты сам, — отвечаю я ровно. —Однако причины, лишающие нас покоя, разнятся, яко и всегда.

— О да, о да, — прерывает он меня. — Бытие твоё пронизано долгом и неусыпным бдением, моё же — низменными утехами и бренными радостями.

Молчу.

Плечи остаются ровными, пальцы продолжают перебирать нити с той же холодной точностью. Его слова проходят мимо, не оставляя следа, — мне нет до него никакого дела.

В груди на краткий миг сжимается Кармический Поток, когда мысли невольно касаются Хёнджина. Он давно не приходил. Скорее всего, сейчас он занят своими обязанностями с недавно прибавившимися избранными.

Медленно выдыхаю.

Придётся подняться в Нижние слои.

Кожа на затылке неприятно холодеет при одной мысли об этом. Место слишком сильно отдаёт её присутствием — Жизнью.

По замыслу Великой Матери все мы должны были поселиться там и жить в гармонии. Только она и Смерть исполнили её волю.

Уголки губ трогает тонкая, острая усмешка. На миг нить прогибается под моими пальцами, прежде чем я возвращаю им прежнюю плавность.

Закончив обязанности, отправляюсь к сыну.

Поднимаюсь с нефритового трона и медленно провожу ладонью по воздуху. Кармический Поток в груди резко усиливается, становясь почти обжигающим. Пространство передо мной дрожит, серебристые нити вспыхивают и сплетаются в идеальный разрыв.

Ступаю вперёд.

Холод и тусклый свет Чистилища исчезают мгновенно.

Меня обволакивает тёплый, густой воздух Нижних слоёв, пропитанный ароматом цветущих вишен, влажной земли и древних благовоний. Прямо передо мной возвышается величественный дворец: тёмное дерево, многоярусные крыши с изящными изгибами, резные колонны, подсвеченные мягким внутренним сиянием. Вокруг — сад, полный пульсирующих фиолетовых и синих цветов, светящихся, словно живые.

Губы мои плотно сжимаются. Кожа на затылке неприятно холодеет. Даже здесь, в этом слишком живом, слишком ярком мире, я чувствую её — Жизнь. Каждый лепесток, каждый огонёк в цветке, каждый порыв ветра кричит о ней.

Направляюсь к главному входу.

Дворец, разумеется, уже знает о моём появлении. Это подтверждается тем, что сансон Сеонро уже ждёт у резных дверей. Уши рюина ((류인 — «Ящерные») — тихая раса ящероподобных существ Нижних слоёв. Их выразительные уши выдают каждую эмоцию, а раны заживают на глазах) от удивления резко расширяются, становясь почти прозрачными по краям.

— Госпожа… какая неожиданность, — произносит он тихо и почтительно. — Господин Хёнджин сейчас занят в своём кабинете… если вы соблаговолите подождать…

В пальцах возникает знакомый ледяной укол.

— Не могу, — прерываю я его ровным, ледяным тоном. — Веди меня к нему немедленно.

Уши рюина мгновенно складываются, прижимаясь к голове, длинный хвост нервно дёргается раз, другой. Но он не спорит. Молча склоняет голову и бесшумно разворачивается, ведя меня по коридорам к кабинету сына.

Кабинет Хёнджина находится на самом верхнем, третьем этаже дворца, и нам приходится долго подниматься по широкой деревянной лестнице. Каждый шаг отдаётся в моей груди ровным, но тяжёлым ударом Кармического Потока.

Плечи невольно напрягаются. Пальцы на перилах сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Было бы куда проще материализоваться прямо у дверей кабинета, но древние защитные заклинания, наложенные на жилище сына, не позволяют такого вторжения даже мне.

Правильно, конечно.

Но от этого не становится менее утомительно.

Выдыхаю сквозь стиснутые зубы, и мы продолжаем подниматься следом за бесшумным рюином.

Сеонро почтительно сообщает о моём визите и сразу же бесшумно удаляется, плотно закрывая за собой тяжёлые двери. Мы с Хёнджином остаёмся наедине.

Кабинет сына, как всегда, представляет собой сплошное средоточие хаоса. На многочисленных столах в беспорядке разложены свитки, склянки с зельями, кристаллы и прочие магические атрибуты. Возле нескольких котлов рассыпаны остатки ингредиентов, от которых поднимается густой туман, медленно обволакивающий всю комнату. Свет проникает сюда лишь от кристаллов — они горят на стенах, стоят на низких столиках, лежат на полу, словно осколки звёзд, упавшие в Нижние слои.

В центре дальней стены, над тяжёлым письменным столом, висит огромный герб: крылатый щит, в центре которого переливается сфера чистейшего света, окружённая изогнутым змеем. Чешуйки змея отбрасывают холодные серебряные блики. Над гербом распростёрли крылья два призрачных силуэта.

Губы плотно сходятся в узкую линию. Холодный узел в груди сжимается с лёгким раздражением.

Останавливаюсь на пороге кабинета и медленно обвожу взглядом царящий в нём хаос.

— Неужто в сем месте возможно сыскать хоть нечто достойное? — произношу я.

Хёнджин поднимает голову от стола.

— Здесь порядок, — отвечает он спокойно. — Мой собственный порядок.

Делаю несколько шагов вперёд, пальцы невольно касаются резного косяка.

— Как протекает обучение избранных? — спрашиваю я, переводя разговор.

Сын слегка склоняет голову, в его глазах мелькает привычная проницательность.

— Мы будем делать вид, будто ты явилась сюда лишь затем, чтобы узнать о делах тех созданий, чьи жизни интересуют тебя менее всего на свете?

Знакомый холодок пробегает по пальцам. Холодный узел в груди сжимается с коротким толчком. Сохраняю ровное выражение лица.

— Ты прав, — отвечаю ровно. — Бытие их нимало не занимает меня. Но занимает меня твоё бытие, сын мой. Твои силы и перспективы обрести мощь ещё большую.

Делаю ещё шаг ближе, пальцы слегка касаются края одного из столов, где лежит свиток с едва заметными золотыми письменами.

— Силы мои растут с каждой новой нитью, что вплетается в узор, — произносит Хёнджин, и в его голосе сквозит спокойная, почти ленивая уверенность. — Всё идёт так, как было задумано. Ни одна чаша весов не дрогнет без моего ведома.

Нити Кармы в моей груди выравниваются и наливаются глубиной. Позволяю губам тронуться едва заметной усмешкой.

— И всё же… — произношу тихо. — Среди тех, коих ты ныне наставляешь… в ком оставишь часть сути своей… сыщется ли тот, кто сумеет пройти весь путь до самого конца?

Хёнджин откидывается на спинку кресла, его глаза блестят холодным, уверенным светом.

— Есть, мать моя. В этот раз — есть. Я уже вложил в них семя своей силы, и я выращу из него древо. Минимум один дойдёт. Достигнет Идемуна. А когда достигнет… — сын делает паузу, и его голос становится ещё ниже, почти шёпотом, — тогда и чаши весов наконец качнутся так, как нам нужно. Всё под контролем. Как и всегда.

Медленно киваю, чувствуя, как по венам разливается знакомое, холодное удовлетворение. Пальцы на столе расслабляются.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда продолжай же. А я… буду бдеть, дабы никто не посмел помешать.

Хёнджин кивает.

— Ты останешься на ужин? — спрашивает он.

Позволяю губам тронуться едва заметной усмешкой. Кармический Поток в груди пульсирует чуть ровнее, почти удовлетворённо. Мысль о том, чтобы наблюдать за этими смертными, которым суждено стать орудием возвышения моего сына, вызывает приятный холодок вдоль позвоночника.

— Узреть смертных, коим суждено увековечить имя сына моего? — произношу тихо и размеренно. — Сие будет весьма занятно.

Мы переходим в обеденную залу.

Воздух здесь тяжёлый от аромата благовоний и тёплого света кристаллов. Длинный стол из тёмного дерева накрыт для четырёх: я, Хёнджин и двое избранных. Над головой висят гроздья сияющих фиолетовых кристаллов, отбрасывая холодные блики на резные колонны и расписные ширмы. На дальней стене — его герб: крылатый щит, в центре которого переливается сфера чистейшего света, окружённая изогнутым змеем. Всё точно так, как должно быть.

Хёнджин занимает место во главе стола. Справа от него — Хэрим, серебряные волосы которого блестят в кристаллическом свете. Он держится прямо, подбородок слегка приподнят, пальцы уверенно лежат на краю чаши. Слева — Тэкай, чьи глаза смотрят открыто и чуть настороженно. Его чёрно-золотое одеяние с драконами переливается при каждом движении.

Сажусь напротив сына. Пальцы мои спокойно лежат на коленях. Сила мироздания в груди течёт ровно, почти лениво.

Перед моим внутренним взором мгновенно раскрываются их нити.

У Хэрима нити ярко-золотые, но переплетены с густыми чёрными прожилками тщеславия. Каждая золотая нить натянута до предела — он жаждет быть первым, лучшим, единственным. Идеальное орудие. Гордыня сделает его послушным.

У Тэкая нити светло-серебристые, чистые, почти прозрачные. Они мягко пульсируют добротой и открытостью, но в них уже видны тонкие трещины преданности. Он будет верить до последнего. Идеальный противовес.

Хёнджин поднимает чашу с вином.

— За новых избранных, — произносит он спокойно. — И за то, чего они достигнут.

Хэрим тут же отвечает, голос его звучит чуть громче, чем нужно:

— Я не подведу, господин. Я дойду дальше всех.

Тэкай кивает, но молчит, лишь взгляд его скользит по мне с лёгким любопытством.

Позволяю губам тронуться едва заметной улыбкой. Пальцы на коленях расслабляются. Эти нити — идеальные. Одна — гордая и жаждущая славы, вторая — открытая и верная. Обе прекрасно послужат тому, чтобы сын мой вплёл в них свою силу.

Ужин течёт медленно. Блюда сменяются, вино искрится в чашах, разговоры кружат вокруг обязанностей, тренировок, будущего. Хёнджин говорит мало, но каждое его слово ложится точно. Хэрим пытается блистать, Тэкай слушает внимательно. Я почти не вмешиваюсь — лишь наблюдаю, как их нити слегка дрожат под моим взглядом.

В груди разливается холодное, густое удовлетворение.

Возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Материализуюсь сразу в саду.

В груди разливается глубокое, почти удовлетворённое дыхание мироздания — сегодня всё прошло именно так, как должно. Ступаю на каменные плиты дорожки. Ночной воздух Чистилища тяжёлый, пропитанный запахом влажной земли, бамбука и цветущих хризантем. Над головой — грозовое небо, разрываемое вспышками молний. Они выхватывают из тьмы красные знамёна с золотыми иероглифами, что яростно трепещут на ветру над крышами дворца. Вокруг пульсируют огромные кристаллы — фиолетовые и алые, словно живые сердца, врытые в землю среди аккуратных клумб и карликовых сосен.