- -
- 100%
- +
Конь не заметил, как оскалился и скрежещет зубами. И вовсе не от злости, а от страха. Он очнулся оттого, что ощутил, как по ноге поползла теплая змейка. Встрепенулся, опустил мрачный взгляд на мокрую брючину: «Вот опять, сука».
Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на одинокого парнишку в углу, тот так и не притронулся к миске. Его пайку уже уминал Пол-уха, самый рослый среди детей.
- Дура не жрет, я доем? - послышался за спиной зычный, грубый голос старшей из сестер.
- Свою сожри сперва, - ей ответил насмешливо охранника. Конь его узнал. Сашок - один из тех, кто его арканил на перевале Тохмачи.
Рашпиль бежал из Черкесска с последними защитниками. Раненый в ногу фрином, порезанный и коцанный, он наспех перетянул артерию турникетом, с пустым АК, с мокрым от крови ятаганом спустился в нижний город. Хотел укрыться в Ладоге, но по пути на него налетел с вытаращенными глазами Сирота, проорал, что все валят, Раш в том числе и вообще городу хана, махнул рукой и бросился бежать по снежному тоннелю в сторону «Пятерки». Не сделал и двадцати шагов, как проломился купол, в дыру вместе с комьями снега свалился клубок щупалец, шустрые отростки обвили Сироту и орущего утянули наверх.
Раненый, обессиленный Конь выбирался из умирающего города несколько часов. Дважды приходилось прятаться от мутантов, рыскающих по снежным коридорам в поисках жертвы. В тот день ему повезло лишь однажды, когда, выбравшись через контрабандный лаз »Лисья нора» наружу, увидел у балкона зарывшийся передком в снежный нанос «стелс». Вероятно, ездока оприходовали хищник, а потерявшая управление машина, врезалась в непреодолимое препятствие и заглохла.
Он держал путь в Александровское, откуда прибывал армейские поезда. Заблудился, в баке закончился бензин. В полубессознательном состоянии, замерзающего его нашли «шныри» Сафрона. В их поселение Конь подлечился, подъелся, заправил снежик, за что расплатился калашниковым. Так как больше с него взять было нечего, а раненый – бесполезный и, вообще, в тягость, Сафрон попросил его на выход.
В баке заканчивался бензин, Конь всерьез подумывал отклониться от маршрута и поискать поселение. Вот и нашел… Вернее, они его. Сразу с трех сторон. Нагнали на быстрых машинах, протаранили, опрокинули. Рашпиль еще пытался сопротивляться. Одного вырубил с локтя, двум-трем крепко съездил, но куда попрешь против огнестрела?
Сколько он здесь? Неделю? Месяц? или, вообще, год? рашпиль уже не знал. Время в непроходящих сумерках да еще глубоко под снегом идет иначе, оно замирает, останавливается, погружается в анабиоз. Отрезок от подъема до сна похож на прошлый будто «День сурка». Коню так и, кажется: каждый раз просыпается в одном и том же дне. А позавчера время пошло - он встретил Летеху… и испугался. Испугался, что это событие взбаламутит устоявшееся житие-бытие и скверно отразится на его благополучие. Да как ни странно, свою роль подтиральщика он считал благополучием. Тут ведь как, смотря с чем сравнивать. Если с теми, что в клетках, так любой не задумываясь, поменялся бы с ним местом.
А прошлая жизнь - сладкий сон. Ее не было. И вот привет – Летеха. Получается, то был не сон? Может, с ума сходит? Чтобы проверить, он пришел в «Синий барак». Так и есть – долбись, провались, в «деточной» появился новенький. Значит, сценка в забое не привиделась. «Что теперь будет? Что будет? А-а-а-а…», - мысленно простонал уборщик.
Он шел по сумрачному тоннелю, сунув руки глубоко в карманы, ощущая, как мокрая брючина при соприкосновении с кожей, холодит ляжку. Стеснялся ли встречных морд? Нисколько, он разучился их замечать. Хоть плюнут, хоть харкнут, хоть оскорбят и даже пнут – все по фиг. Только работа, которая ему давала привилегию не сидеть в клетке, занимала мысли целиком. Подальше от клопоида. Еще можно жить, перед ним «корм», потом «работяги», «тетки». Хотя... На этом месте каждый раз, когда начинал размышлять об очередности, Конь спотыкался. Сестры или он, кто нужнее сектосам? «Бабищ они не пользуют вовсе, сами как-то справляются, даже жрачку без помощников варганят. Если будет стараться и выполнять свою работу блестяще, - заключал бывший гладиатор, - то я нужнее», - прокручивал в голове заезженную пластинку полотер. - Черт меня дернул бросить ему тряпку, - перескочил на другую тему, словно иголка смазалась по пластинке на соседнюю дорожку. Ноги сами несли его по сумрачному снежному коридору в «Железный дом». – Так, он задохнулся бы, - возражал себе и тут же возмущался, - да и черт с ним. Он предатель. Где был, когда мы за Черкесск гибли? Я тебе скажу, свалил, клятый потрох. Так что завали хлебало, добряк. Дернул же черт, сынка евонного навещать. Смолил бы сейчас «ракету» в сортире и мозги не корячил. Вы же с ним соратниками были, - подвывал голос совести, - вместе против монстрячин плечом к плечу стояли, тренирова…».
- Закрой хлебало, я тебе сказал! - в голос выкрикнул возмущенный до крайности Конь, хотя не собирался открывать рта вовсе, и тут же заозирался.
- Сука, сука, сука, - скрежетал он, прибавляя хода, еще сильнее пригибаясь под навалившимися проблемами и страхом за свое будущее.
От мысли, что через десяток минут предстоит вновь приблизиться к раздражителю спокойствия, у раздатчика зажгло под ложечкой. «Главное, на него не смотреть. Не смотреть, - наставлял себя Конь, - что он мне сделает? Он за решеткой. А если чё - Убивана кликну. Будет знать, как разговорчики заводить».
- Эй! Куда прешь, говнятина?! – услышал Конь наездное негодование, а в следующую секунду сильный толчок осадил его. От такого удара иной сел бы на жопу, но когда-то тренированное тело смягчило столкновение, отклонилось, перераспределило вес, и обладателя лишь тряхнуло.
Конь испуганно поднял глаза. Мордоворот Ишта выдвинул челюсть и с недосягаемой высоты испепелял его. Уборщик скукожился в фигу, покорно отступил, освобождая дорогу вертухаю.
Проходя мимо, Ишта ткнул полотера локтем:
- Воняет от тебя пиндец как, - поворотил рожу. - О снег иди потрись, что ли, вонючка.
«Хоть, пердучка, только не цепляй», - думал Конь, безропотно выслушивая оскорбления.
Он пришел в «Железный дом» вовремя, минуты через три ввалился Вялый с тележкой на хвосте.
- Че? Как? – встретил его Конь, мельком окидывая коллегу равнодушным взглядом.
- Успел, - буркнул тот, бросил веревку на пол и вышел.
- Вот же, говнятина, - процедил Конь, наклоняясь и подбирая поводок. Он снова пожалел, что угостил это ничтожество настоящей «ракетой», а не соломенной «дудкой». Досада коготком царапнула где-то за грудиной.
День не заладился, и Конь чувствовал себя хуже некуда. Хмурый, он заглянул в «цистерну». От теплых испарений с неповторимым запахом скривился не только рот, но и перекосило все лицо. Бак, как и должно - полон на две трети. Для точности раздатчик снял с гвоздя мерную линейку из нержавейки, загнутым краям зацепил за борт бака, кончик потопил в жиже. Четыре сантиметра, пять миллиметров. Варева оказалось на полсантиметра больше нормы. Вялый никогда не накалывал. Во-первых, его контролировал надсмотрщик, во-вторых, сам он получал еду иного рода.
- Конь, дружище, - зашептал Андрей, поглядывая на двух конвойных позади раздатчика.
В мрачном молчании, с непоколебимой миной бывший рашпиль наваливал пайку: «Он предатель. Предатель. Не надо, не смотри на него. Не смотри. Он чертов дизер», - мысленно проговаривал раздатчик выдуманное заклятие, словно сопротивлялся соблазнам нечисти.
- Помоги вытащить сына. Давай свалим вместе.
Никакой реакции, миска с лязгом упала на пол и пинком была послана к адресату. «Схерали? Кинешь, как тогда, чмошник», - мыслями сопротивлялся рашпиль. Ложка, залипшая в каше, задела верхом о край решетки, продавила густое варево, как пластилин, оставив за собой бороздку. Пленник провожал раздатчика взглядом надежды. Тот протянул «цистерну» к следующей камере, отработанными до автоматизма движениями взял из стопки миску, поддел черпаком баланду, шмякнул, воткнул ложку, запулил под решетку.
- Я Раша видел с Маком. Они рулят в Свободе. К Невинномысску…
- Рот закрыл, - гавкнул охранник, подскочил и с размаха врезал по металлическим прутьям дубинкой.
- Языком почесать хочешь, говнотень? Есть у нас вакансия в сортире. Пойдешь подлизой? А? Пойдешь?
Андрей отступил от решетки, потупил взгляд и молчал. Надсмотрщик просунул дубинку между прутьев, стукнул по краю миски и быстро отдернул, чтобы каша не забрызгала орудие принуждения. Жижа цвета кабачковой икры медленно расползалась из-под перевернутой тары.
Глава 5
Соломенная «дудка» тоже сгодилась. Вялый не спрашивал, с какого хрена Щень зачастил в гости. Уборщик «Синего дома» тяготился обществом «говнятины», но дармовая самокрутка, пусть и хреновая, примиряла на некоторое время. Едва окурок начинал обжигать губы, Вялый тушил его о подошву ботинка, бросал в железную коробку из-под чая, где складировал »бы́чики» на черный день, при этом морщился и бубнил под нос, как бы напоминая самому себе, что еще надо сделать то да се. Он не желал оставлять гостя в каморке одного, поэтому терпеливо, напряжено дожидался, когда тот, наконец, свалит. Послать прямым текстом не решался, коллега мог обидеться и больше не прийти. А что курить? Вялый добил все свои «дудки» и теперь подбирал бычки по углам. Иногда так хотелось затянуться, что начинали чесаться предплечья. Даже ночью. Тогда он вскакивал и ходил по каморке, дергал из бороденки по волоску, пока не отпускало.
Раскуривая «дудку мира», они уже не утруждали себя разговорами. Молча тянули, дожидаясь своей очереди. Коморка была той же камерой, только не запиралась и с некоторыми удобствами: армейская кровать, одеяло с подушкой, тумбочка, столик, табурет и ведро.
Коморка располагалась рядом с входом. Часть ее стены закрывал фанерный лист, прячась за который от взглядов клеточников, Вялый справлял естественные надобности.
Порой он косился на коллегу, привалившегося к решетке и не спускающего глаз с «теточной». Вялый ухмылялся в плешивую бородку и смекал, для чего Конь зачастил в гости – гормональный всплеск. «Поглазеет на Пельменду или Мальвину, нафантазирует себе всякого, учешет в норку и пока не забыл, гоняет до одури. Мне вот и фантазировать не надо». Верхний срез фанеры, как раз кончался на уровне глаз, разве что требовалось чутка привставать на носочки.
- Вон тот, новенький, - заговорил Конь, подбородком кивая на «деточную», - так и не ест?
- Который? – Вялый поднял на коллегу косматую голову.
- Новенький.
- А-а. Похер.
- Не ест?
- Не-а.
- А пьет?
- Пьет.
Снова повисло молчание. Затяжка, бычок перешел из одних грязных пальцев в другие. Прищурив от дыма глаз, Конь не спеша затянулся.
- Он меченый, - промямлил Вялый.
- Че? - Конь передал ему дудку.
- На фэйсе…, - Вялый растянул уголек до красного, не спеша со смаком выпустил белесую струю, продолжил, - пятно родимое, будто молния прожгла, - вернул бычок
- Молния?
- Типа того, от скулы вверх на лбешник.
- А-а, - Конь втянул порцию соломенного дыма.
- Зырь че есть.
Конь оторвал взгляд от парнишки, посмотрел на уборщика.
- Я у него забрал. Тифлон прощелкал, а я нет, - Вялый шагнул к тумбочке, открыл дверку настолько, чтобы могла пролезть рука и ни в коем случае посторонний взгляд. На ощупь отыскал штуковину, вытащил на свет. Плеер – брелок с короткой цепочкой и карабином лежал на морщинистой грязной ладони, готовой в любой момент закрыться, как створки пугливой устрицы.
- Дай глянуть, - Конь пошевелился, потянул руку.
- Не-е, - пальцы сомкнулись, брелок улетел за спину. – Че смотреть? Вещица как вещица. Там еще кнопочки нажимаются. Точняк. Кассетка такая малюсенькая вытаскивается. Десять «дудок» стоит.
- Кассета? – Конь заморозил взгляд на «хитрожопой морде».
- Цацка полностью с цепочкой, с защелкой, с кассеткой - все как положено. Комплектом. Ты мне, я тебе, - Вялый улыбнулся. Наружу полезли гнилые, прореженные цингой зубы.
- Пять, - проговорил Конь, не сводя взгляда с ощерившейся рожи.
- Десять.
- Тогда дай посмотреть, - Конь протянул раскрытую ладонь.
Вялый уставился на нее, словно ожидал увидеть там десять «дудок». Не отводя немигающего взгляда с глубокой трещины, распахавшей ладонь, все с той же мерзкой улыбочкой проговорил: «Или три «ракеты»«. Рука с брелоком по-прежнему таилась за спиной.
- Семь соломенных, - проговорил Конь не заинтересованно, - или иди к черту.
- Тогда больше не пущу. Черебухай на свой «корм», - мерзостная ухмылка грязной тряпкой потекла с лица полотера, а из-за нее проступала злая рожа.
- Как скажешь, - Конь плечом оттолкнулся от решетки и сделал шаг по направлению к двери.
- Стой, - испугался Вялый, - шучу. Давай семь и забирай.
Немногим позже Конь принес ему обещанное. До последнего сомневался, стоит ли платить такие сокровища за «котамеша». В крайнем случае решил вернуть свое силой, пусть даже с последствиями. Но когда нажал на кнопку с треугольником, которая и, правда, функционировала, услышал мужской голос. Он не подал виду, что узнал его, скептически произнес: «Чё за срань? Думал музычка какаяньть», тем не менее оставил вещицу себе. Вялый в это время смотрел на него с тревожным ожиданием, пряча руку с хрустящими цилиндриками за спиной, мысленно ликовал над незадачливым лохом, которому так удачно впиндюрил безпонтовый базар за хороший жир.
«Максимчик, дружище, - донеслось из хрипатого динамика. Конь вслушивался в каждое слово, в каждую интонацию, – выздоравливай скорее, родной. Буду за тебя молиться. При случае принесу что-нибудь вкусн…». Запись обрывалась.
Лежа на койке в послеотбойной тишине «Железного дома», пропитанной кислотным ферментом клопоида уборщик ощущал пощипывание в гортани. Впрочем, такое наблюдалось у всех завсегдатаев «ЖД». Ночное покашливание - обычное дело. То тут, то там, как потрескивание конденсатора уже и не замечалось.
«Максимчик, дружище, - слышался из шуршащего динамика по-отцовски добрый, ласковый голос. Конь и представить не мог, что отбивная, которую когда-то сотворил из начинающего спо́ртсмена, способна на такие чувства. Дело в том, что он тоже миллион лет назад был отцом, или не он? Но что-то там еще не совсем отмерло, ворочалось и напоминало, - выздоравливай скорее, родной. – «Родной». Конь вертел это слово, будто леденец на языке. «Родной, кровинушка, Игорек, бутусик ты мой». Галя умерла с сыном в областной больнице в первые дни катастрофы... «Ну, на фиг», - отмахнулся Конь, бросил окурок в ведро и накрылся с головой шерстяным одеялом. В груди жгло и щипало похлеще клопойдной гадости. От нее не спрячешься ни под какими тряпками. «Вот только этого не надо», - полотер со злостью вытер слезу, выкатившуюся из краешка глаза и прожегшую дорожку к переносице.
Глава 6
Андрей доедал завтрак, когда с очередной порцией «малаши» ощутил во рту что-то твердое, угловатое. Тут же засуетился языком, ощупывая предмет. Скоро понял, что это не кость, тем более не кусок мяса, а вообще несъедобное. Заговорщицки поглядывая из-под бровей по сторонам, незаметно сплюнул что-то вытянутое, приплюснутое на ладонь - туго сложенная записка. Он не стал ее разворачивать и читать немедленно.
Постукивая увесистой дубинкой себя по голени, выдвинув массивную челюсть, Ишта удавом озирал стадо и громогласно подгонял:
- Заканчиваем жранину! Мясорубки переключаем на спорт режим!
Прыщавый, с редкой бороденкой Дошик и сутулая жердина Керя прохаживались вдоль решеток, время от времени лупили дубинками по прутьям:
- Быстрее! Быстрее, мля! Все полезно, что в рот полезло!
Андрей заметил, что старик, который попачкал Ишту, стоит, обхватив клеть костяными кулаками, вдавил морщинистый лоб между прутьев и не моргая смотрит на соседа, который уплетал баланду и не замечал голодных глаз, впрочем, как и все остальное.
«Наверное, - подумал Андрей, - старика не кормят не в воспитательных целях, а по причине, что скоро сам пойдет на корм».
Весь день, как и вчера, бригада продолжала рыть тоннель в направление, которое определял очкарик с козлиной бородкой, в шапке-ушанке и длинном махровом халате. Он заходил дважды с картой поселения, вертелся с ней на месте, соизмерялся с главным тоннелем, прикладывал что-то наподобие транспортира, отмечал на шкале пальцем, затем поднимал к глазам и сопоставлял направление нарисованных улиц с натурой.
В этот день на «водовозе» стоял Вялый. Вследствие чего Андрею не удалось предпринять очередную попытку склонить Коня к побегу. Все утро придумывал правильные слова, чтобы того уговорить. Хотелось емко и «короте́нько». Записку от Коня (больше не от кого), о которой весь день только и думал, смог прочесть, лишь вернувшись с работ в камеру. «Макс жив. Жди», - гласили корявые буквы простым карандашом, выведенные неаккуратным, «пляшущим» подчерком на обрывке тетрадного листка. Множество вопросов роилось в голове, и они гудели как пчелы. Главный и ж-ж-животрепещущий: «Чего ждать?». Напрашивалась мысль о побеге, но имел место быть и вариант с тайным свиданием с сыном.
Конь сам пошел на контакт, и для этого были причины. Он катил тачку в «варочную», когда из приоткрытой двери гаража послышался голос. Причем голос не знакомый. За многие дни, проведенные в замкнутом пространстве с одними и теми же людьми, научился различать по тембру, высоте, силе, диапазону обладателей. Этот громкий, с властными интонациями слышался густым и басовитым.
Конь остановился у приоткрытой двери, сделал вид, будто осматривает вихляющееся колесо тележки. Охранники знали его, более того, раздатчик двигался по разрешенному маршруту. Согнувшись, рашпиль колдовал над задним левым, превратившись в одно большое ухо.
- …если Могуч ошибся и заставил нас тащиться за тридевять земель в эту редкостную жопу, Буча спросит за бензик, за моторесурс, за человека-часы и прочее. Будь уверен.
- Да нехай спрашивает, - устало, с протяжным пофигизмом произнес Тушкан – сторож и механик в одном лице. - Я, что ли, отвечать буду? Мое дело малое: открыл, впустил, закрыл. Все. Хавать будите? – без перехода сменил тему.
- После. Покажи сперва мальчишку.
- Имеешь в виду новенького?
- Хрен знает кто у вас здесь за новенького, Аслана покажи.
- Нет у нас Аслана.
- Твою медь. Подойди.
Послышались шаркающие шаги. Сторож имел привычку ходить как зомби, волочил ноги, будто неживой. Конь не удержался от искушения, заглянул в щель. В сумрачном просторном помещении с высокой крышей угадывались несколько снегоходов и три человеческие фигуры. Две из которых вели переговоры, стоя под потолочным светильником. Еще одна лежала на сиденье снегохода, привалившись косматой головой к кофру.
Полный дядька, одетый в длинный тулуп со шлицем до талии, с ремешками на полах, крепящих их к голеням наподобие дастера для верховой езды только с поправкой на погоду, с карабином через плечо расстегивал пуговицы у мохнатого воротника, явно намереваясь что-то достать из внутреннего кармана. И он таки достал блокнот с твердой обложкой. Развернул, показал приблизившемуся Тушкану:
- Он?
Сторож вытянул шею, прищурился, секунду-другую рассматривал, после чего кивнул:
- Вроде бы он, только у нашего здеся, - Тушкан пальцем ткнул в фотографию, - по правой щеке родимое пятно, похожее на ветку.
- На ветку?
- Ну да.
- Впервые слышу, что такие бывают. Пятнами, блинами, – да. Оно поэтому и называется «родимое пятно», а не «родимая ветка».
- У нас такой.
- Ладно, веди к Могучу.
Эмиссар убрал портмоне обратно в карман. - Пыр, я к начальству, - зычно адресовал спутнику.
- Ок, - донеслось из косматой головы.
Переговорщики направились к входной двери. Конь тут же починил колесо и скоренько отчалил, уволакивая за собой «цистерну». Вернувшись с «пайкой» в ЖД быстро заскочил к себе в каморку, оторвал от тетрадного листа с расписанием дежурств клочок, и принялся карандашом быстро карябать послание. Вой «Красной пирамиды» заставил его вздрогнуть, отбросить карандаш и трясущимися руками свернуть записку. Едва это сделал, как из коридора раздался крик Малюска. Мелкий, но до невозможности горластый вертухай, перекрывал сирену:
- Щень, мать твою, перемать! Где жрачка?!
Судя по интонациям, охранник был в ярости. Конь выскочил из коморки и тут же налетел на него. Крепкий кулак врезался в живот. Давясь и сипя, переломанный пополам раздатчик потрусил к «цистерне». В зале его уже ждал Убиван, а за его спиной нервно дергал дубинкой Ишта.
Сирена стихла. В накатившей тишине скрип вихляющегося колеса слышался нереально громко.
Соглядатаи шли близко. До последнего момента Конь сомневался в своей затее. Ничего не придумал, как бросить ее в тарелку и утопить ложкой. Он миновал камеру с Андреем, не поднимая глаз и не нарушая ритуала.
Сирена сорвала раздатчика на слове «Жди». Мысль мчалась вперед, и рука за ней не поспевала. Уборщик держал в голове: «Жди новой информации», но вышло как вышло.
Опустошив бак, Конь выкатил «цистерну» в коридор, посмотрел на руки, пальцы мелко тряслись. Мимо тенью проскользнул Прыщь. Конь на него даже не взглянул. Голова была занята другим. Он прекрасно знал историю про Буру и его Асланчика. «Кому верить? Андрей выкрал парнишку? Или тот правда его сын? Скорее всего, что сын. Разве чужому ребенку такое скажешь? Нет, только сыну. И печется о нем, как о родном. Эти приехали за ним. Что же делать? Они его скоро заберут». Теперь Конь понял? почему у него трясутся руки, а мысли носятся, как ведьмы перед шабашем. Не из-за опасения быть схваченным, а из-за страха, что мальчишку разлучат с отцом и, быть может, навсегда.
- Щень, ты че вступорился? Не собираешься Вялому таранить цистерну? Напрашиваешься на соску? - послышался слева противный голос Прыща, который выглядывал из-за стопы грязных мисок, которую держал снизу обеими руками. Он сильно отклонялся назад, приваливал пирамиду к себе, отчего и без того грязная, засаленная куртка еще сильнее пачкалась остатками каши. Из карманов торчали облизанные ложки.
Уколотый тревожной мыслью, раздатчик дернулся, натянул веревку. Он выбежал из ЖД скользящим шагом, рискуя опрокинуть бак на вираже. Тусклый тоннель, подсвеченный блеклым светильником, был пуст.
«Вряд ли двинуться сегодня, - суетился он мыслями, - им надо передохнуть с дороги. Никто сразу не трогается в обратку. Скорее всего, с ранья». Конь увидел темную фигуру у входной двери в «Синий дом». Огонек то разгорался, то угасал. Вялый ждал «цистерну», время поджимало, тем не мене он не сделал ни шагу навстречу запыхавшемуся коллеге.
- Фу-у-у, еле успел, - задыхался Конь, отдавая раздатчику веревку. Тот взял не сразу, а после того, как сделал последнюю затяжку, аккуратно, чтобы не осыпать лишнего, забычковал «дудку» о железную стену ангара, убрал окурок в карман. Затем молча взял поводок, развернулся и потянул тачку.
- Это, Вялый, твои все на месте?
- А че? – без интереса говорил раздатчик, открывая плечом дверь в ангар. Интерес пропал сразу, как только состоялся обмен. Все, что Конь мог дать ему - дал.
- Да, краем уха слышал, что кого-то из Сидэ продали, вроде бы покупатели уже тут.
- Кхе-е, - усмехнулся Вялый, - уже распиндили, - он аккуратно вкатывал тачку. Скрылся, за стеной осталась только рука, придерживающая дверь, за которую медленно уползало заднее колесо.
- Ну, так как? – громче чем хотел, спросил Конь.
- Завтра новенького тю-тю, - дверь захлопнулась.
«Блин, завтра. Что же делать? И с Летехой уже не поговорить - «отбой». А с другой стороны, оно мне надо?». С этой мыслью камень упал с души, который сам себя туда и водрузил. Он даже выпрямился, развернул плечи: «Ано мне надо?!». Конь уверенно зашагал в «Железный дом».
«Да что же такое? Почему не спится? - беспокойные мысли все елозили, вертелись под черепной коробкой. - Он говорил, Раш с Маком выжили и где-то прибились. Кажется, называл «Свободное» или «Свобода» к северу от Невинномысска. Да, вроде к северу. Значит, живы, сумели-таки унести ноги, - радость за выживших товарищей (уже не один на белом свете) угасла под гнетом другой мысли. - И что, тоже предатели?», Конь открыл глаза, и некоторое время искал в голове ответ. Потом достал из-под матраса брелок, зажал в кулаке, сунул под подушку, лег на нее ухом, включил воспроизведение: «Максимчик, дружище, выздоравливай скорее, родной. Буду за тебя молиться. При случае принесу что-нибудь вкусн…». Глаза увлажнились: «А ведь я также мог Игорьку».
Он не уснул. Новый подснежный день встретил на табуретке у приоткрытой двери в свою коморку. Убиван никогда не дежурил, но всегда присутствовал на подъемах и отбоях. Может, у кого-то еще из сторожей были ключи от клеток, Конь не знал, но, что у коменданта есть - точно. «Только бы один, только бы один», - уже в тысячный раз рашпиль мысленно произнес заклинание. Бывало, вертухай вваливался в ЖД с кем-то из помощников, чаще всего с Малюском. «Только бы один».