- -
- 100%
- +
– Сначала наручники на него надень, – сказал отошедший в сторону милиционер младшему по званию.
– Лёха Гоп-стоп, собственной персоной. А мы думали, ты зажил нормальной жизнью, – сказал подошедший к ним человек в штатском.
– В чём дело? – спросил Алексей и, оглянувшись, увидел лежащие в паре шагов от него тела.
– За что ты их? – спросил человек в штатском.
– Не моя работа, – потряхивая головой, ответил Алексей.
– Ну да, их подкинули к тебе, пока ты спал, – с иронией произнёс человек в штатском, – или тебя к ним, – добавил он и, глядя на заехавшую служебную машину, отдал распоряжение человеку в форме: – Грузи его. Сам останешься до приезда медиков.
***
Маленькое пространство зарешеченной части «воронка» угнетало и без того унылое состояние. Пытаясь вспомнить, что с ним произошло, Алексей мучительно переживал за то, что, вероятно, не сможет забрать Елену из роддома. «Воронок» скрипел при каждом торможении на светофоре. В маленькую щёлочку проглядывались спешащие по своим делам люди. Он представлял, как тяжело воспримет это его мать, отчего хотелось взвыть, но тут же в голову приходила успокаивающая мысль: «Я не виновен, это не моих рук дело, скоро всё выяснится».
В отделении милиции Алексея пристегнули наручниками к батарее. В кабинет вошёл всё тот же мужчина в штатском.
– Ну, что, Лёха Гоп-стоп, доигрался? – обратился он к Алексею, присев за стол. – Колись, за что хоть ты их, голубчиков.
– Дай закурить, – обратился Алексей к человеку в штатском и получил отказ.
– А ведь мы давно на тебя зуб имеем. Да вот, как-то не получалось. Ты даже женился. Я слышал, ребёнок у тебя вот-вот родится?
– Родился, – ответил Алексей.
– Жаль, без отца расти будет, – прикурив, сказал человек в штатском и протянул сигарету Алексею. – Кури, – небрежно проронил он. – Кто те двое, которых ты убил?
– Да, не убивал я никого, – возмутился Алексей.
– Твоё право. Можешь идти в отказ. Но нож с отпечатками пальцев не деть никуда, – надменно заявил человек в штатском. – Так что, как не крути, а вышак твой, – добавил он и вышел из кабинета. В это мгновение Алексея словно ударило током. Душа готова была вырваться из груди. Отчаяние овладело им.
Через час в кабинет вошёл мужчина постарше, поздоровавшись, он присел за стол и вежливо представился:
– Меня зовут Колун Владимир Леонидович, следователь по вашему делу, —положив перед Алексеем пачку сигарет «Родопи» и коробок спичек, он продолжил: – Отпираться нет смысла. Вы только усугубите своё положение. Я так полагаю, вы не были знакомы с убитыми?
– Нет, – ответил Алексей и, закурив, спросил, – домой можно позвонить?
– Разумеется, нет, – ответил вежливо следователь и добавил, – участковый уже сообщил вашей матери о случившемся. Она сейчас занята поисками адвоката. Уверяю вас – это бессмысленно. Я предлагаю вам написать явку с повинной, попробуем натянуть превышение самообороны. Получишь пятнадцать лет, —склонившись над Алексеем, тихо сказал Колун. – Это лучше, чем высшая мера, —продолжил он, присев на прежнее место. – Те двое – известные вымогатели. Паразиты общества. Всю фарцу на Гостинке трепали. В общем, думай. Посоветуйся с адвокатом. Я почему-то уверен в том, что он тебе предложит то же, что и я.
В дверь постучали.
– Войдите, – пригласил Колун, и в кабинет вошёл пожилой мужчина крепкого телосложения.
Следователь встал и с уважением пожал ему руку. Взглянув на Алексея, он обратился к Колуну:
– Ты оставишь нас ненадолго?
– Да, да, конечно, – ответил следователь и вышел из кабинета.
– Здравствуй, Алексей. Моя фамилия Дуболом, – представился пожилой мужчина. – Я – твой адвокат, – добавил он и продолжил, достав форматный лист из своей папки, – будем писать явку с повинной.
– Не стану я ничего писать, – отказался Алексей. – Я не убивал никого.
– Ты пойми, я верю тебе. Но, вот, судья, думается мне, не поверит. Есть нож, на котором твои отпечатки пальцев. А отпечатков убитых на нём нет. О чем это говорит? – пристально взглянув на Алексея, спросил Дуболом. Алексей пожал плечами. – Это, сынок, говорит о том, что нож твой, и версию с самообороной ещё предстоит натягивать. Конечно, будь на том ноже отпечатки пальцев кого-нибудь из тех убитых, всё было бы значительно проще. Можно было бы говорить о том, что защищаясь, ты выхватил нож у нападавших, и в состоянии аффекта нанёс множественные колотые раны обоим. Но пока, всё выглядит несколько иначе. Ты – известный хулиган. С неоднократными приводами в милицию. В общем, характеристика та ещё, – закончил Дуболом. – Думай, Алексей.
* * *
– Носик, носик. Носик, мой – курносик. Чёрт бы тебя побрал. Где же этот Дуболом? Главное – не расплакаться, – бормотала Маргарита себе под нос, стоя перед отделением милиции.
– Велесова! – услышала она голос Дуболома, перебегавшего дорогу. – Тяжёлый у тебя сын, – сказал он, подходя ближе.
– Ну, как? Получилось убедить его? – спросила Маргарита, едва сдерживая слёзы.
– Пусть подумает. Время ещё есть. Я завтра к нему зайду, – ответил Дуболом. – Ты хочешь что-нибудь ему передать? – спросил он. – Ну, сигарет, например.
– Да, да, да, – не удержав слёз, ответила Маргарита. – Передайте, что я к вечеру соберу ему поесть.
– Велесова, ты меня пугаешь. Я же сказал тебе, зайду к нему завтра, – с сочувствием произнёс Дуболом и предложил проводить Маргариту до дома.
Кивнув головой, она взяла Дубалома под руку.
– Ты сильно изменилась, – сказал Дуболом, подводя Маргариту к парадной.
– И вы не помолодели, – ответила она с досадой в голосе.
– Нет, нет, я не о возрасте, – тронутый откровением Маргариты, заявил Дуболом. – За долгие годы службы я научился чувствовать людей. Тех, кого я в молодости сажал за решётку, сейчас оправдываю, кого-то умышленно подвожу к сроку и, поверь, всегда стараюсь поступать по справедливости. Помогает мне в моём деле мой опыт. Как правило, все люди сохраняют свою неизменную индивидуальность, не смотря на возрастные изменения. Но с тобой что-то произошло, а что, я не могу понять, – вглядываясь в лицо Маргарите, задумчиво произнёс Дуболом.
– Нос. Будь он проклят, – с горечью произнесла Маргарита. – Я его укоротила. Вы думаете, я просто так согласилась много лет назад дать показания против Алиева? Мне не хватало ста двадцати рублей для оплаты операции, и в тот злополучный день ко мне явились вы. Все-таки права была я. Мы оклеветали невинного.
– Мы? – удивлённо спросил Дуболом.
Маргарита, протирая слёзы, взглянула в небо и, тяжело выдохнув, с раскаянием
произнесла:
– Господи, это – мой крест.
– Ну, как бы то ни было, я с тобой согласен. За все в этой жизни надо платить, – сказал Дуболом и, попрощавшись, медленно побрёл в сторону Невского.
Маргарита, стоя у дверей парадной, вспомнила глаза того парня. Его слова: «Она врёт!», повторялись вновь и вновь. Заливаясь слезами, она не заметила, как к ней подошла Елена.
– Мам, ты видела его? – спросила она у Маргариты, которая была не в состоянии ответить и покачала головой.
– Ну, как же так? – прослезилась Елена.
– Это – мой крест, – ответила Маргарита, задыхаясь от слёз, и обняла свою невестку.
Сказки матушки Макарьи. Велес
Тракт, столетиями протаптываемый ногами каторжан, тонкой прядью уходил за линию горизонта. Уставшие, изнеможённые долгой дорогой, они шли, скованные кандалами. Кто-то тихо напевал, по всей цепочке слышались голоса, подхватывавшие знакомые куплеты. На фоне унылого пения арестантов и бряцанья цепей, пение птиц казалось необычайно весёлым.
– Ишь, разгалделись, – глядя в небо, сказал каторжанин по имени Матфей.
– Быть бы мне птицей, я бы вспорхнул в небо и оставил долю свою, – сказал Васька Душегуб, опираясь на плечо Велеса. Ему трудно было идти, его ногу раздуло, голень почернела, а на месте, где ногу сковывали кандалы, образовалась гниющая рана.
– Если доля дана, то и в небе поймают, да в клетку посадят, – ответил Велес.
– Уж лучше в клетке, чем так вот страдать, – простонав, сказал Васька.
– Каждому отмерено по сердцу его. Птица в клетке страдает больше, чем ты, идущий на каменоломню.
– Да. Судьбу не обманешь. От неё родимой не скроешься, – добавил Матфей.
– Стой! – раздался голос старшего конвойного.
– Сойти с тракта! – вслед за ним прокричал его помощник и, взглянув на старшего, добавил: – Привал!
Тяжело вздыхая, вся вереница идущих друг за другом страдальцев повалилась вдоль дороги. Велес присел на землю, взглянул в ясное небо, и птицы начали слетаться к его протянутой ладони. Сидевшие по обе стороны арестанты, с изумлением наблюдали за тем, как птичье братство, подлетая, укладывало по зёрнышку в Велесову ладонь. Птиц было так много, что он едва успевал менять свои руки, раздавая каторжанам зерно. Наблюдавший за происходящим, старший конвоя подошёл к Велесу и присел рядом.
– Вот, смотрю я на тебя и понять никак не могу. Никакой ты не душегуб. Я всяких видал за время службы: дерзких, смирных, знатных – все они на лице своём несли печать содеянного. Но ты не такой, как они. Вот и птицы зерно тебе носят, а ты его не ешь, а раздаёшь этим нелюдям. Откуда силы берёшь?
Улыбнувшись, Велес ответил:
– Земля-матушка меня силой своей питает.
– Что же это выходит, тебя одного она любит? – спросил старший.
– Любить её нужно всем сердцем, тогда и она тебя примет, – ответил Велес и, глядя на Ваську, обратился к старшему: – Воды бы ему.
– Что, совсем плох? – спросил у Велеса старший.
– Резать надо, – встревая в разговор, сказал Матфей. – Да, только вот, что ему хромому на каменоломне делать?
Старший конвоя достал кисет с табаком, завернул покрепче да засмолил так, что его голова скрылась в густом облаке дыма:
– Пристрелить тебя, что ли? – спросил он, глядя на Ваську, а затем обратился к Велесу. – А ему земля помочь может? – Велес одобрительно кивнул головой. – Ну, так проси у неё исцеления страждущему, – сказал с насмешкой старший.
– Воды принесёшь? – спросил Велес.
Старший подозвал к себе своего помощника и, глядя на Велеса, спросил:
– Сколько нужно?
– Неси полный котелок, – ответил ему Велес.
Старший глянул на своего помощника, и тот, как ужаленный, помчался за водой и, расплёскивая её на ходу, вернулся обратно так быстро, будто хранил её за пазухой. Велес дал Ваське отпить из котелка и принялся читать заговор, собирая землю ладонями перед собой. Закончив произносить заговор, он пролил её на землю и начал замешивать, как гончар – глину.
– Земля-матушка, помоги сыну твоему Василию, отроку Димьянову. Забери хворь его, – Велес измазал Васькину ногу и обратился к старшему: – теперь ждать нужно.
– Сколько? – спросил с недоверием старший.
– До утра, – ответил Велес.
– Ну, смотри. Обманешь, прикажу высечь, – вставая, сказал старший и обратился к своему помощнику: – Стоим до рассвета.
– За то, что сострадание проявил, воздаст тебе Земля-матушка, – тихо произнёс Велес.
К вечеру опухоль у Васьки спала, и уснул он, не мучаясь. И снился ему сон, как он птицей в небе парил над Землей-красавицей, а голос Велеса из глубин ясного неба молвил ему: «Судьбу не обманешь: если дана доля, то и в небе споймают, да в клетку посадят».
Маргарита – терновый венок. Судьба
– Встать, суд идёт!
В зал вошли народные заседатели и заняли свои места. Маргарита, Игорь и Елена с ребёнком на руках сидели в первых рядах. За решёткой на месте подсудимого находился Алексей. Коротко ознакомив собравшихся с материалами дела, председательствовавший заявил:
– Суд постановил: Велесова Алексея Игоревича, признать виновным в совершении преступления предусмотренного статьёй 102 ч. … и назначить ему наказание в виде высшей меры – расстрел. Принимая во внимание оказанную помощь следствию и наличие на иждивении малолетнего ребёнка, заменить высшую меру на пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии усиленного режима. Решение суда может быть обжаловано в течение десяти дней с момента оглашения приговора. Приговор считать вступившим в силу с момента его оглашения, – добавил председательствовавший и объявил об окончании заседания.
Потеряв дар речи, Елена смотрела на Алексея глазами полными слёз. После суда она отказалась ехать к нему на свидание, сославшись на занятость ребёнком. Вскоре она переехала к своим родителям. Через год после оглашения приговора она вышла замуж за председателя городского ВЛКСМ. Когда её новому мужу предложили повышение по службе, она отправилась с ним в столицу, забрав с собой дочь Алису.
Сказки матушки Макарьи. Свеча
Моя жизнь с раннего детства была наполнена испытаниями. Словно желая надломить невинную душу, неведомая сила гнала ненастья к небосводу надо мной. Родился я в далёкой сибирской деревушке. Там же прошло моё детство. Я не знал своей матери. Она умерла рано, не успев докормить меня грудью, и забота обо мне легла на плечи четырнадцатилетней сестры Акулины. Моего отца звали Юрий. Будучи охотником, он часто уходил в тайгу на месяц, а то ина два, оставляя шестерых своих детей одних. В эти дни Акулине приходилось взваливать на себя всю ответственность за младших братьев и сестёр. Несмотря на то, что дом оставался без твёрдой мужской руки, всё хозяйство ладилось, а мы, дети, всегда были чистыми и сытыми. Акулину любили все женщины деревни. Глядя на то, как она по-взрослому ведёт бытовой уклад, с сочувствием к ней относился друг их отца, Серафим, говоря своему сыну: «Завидная хозяюшка. Тебе бы такую в жены».
Но Акулина и думать не желала о замужестве, отказывая всем сватам.
– Тятя, вот вырастим всех, тогда и о себе подумаю, – говорила она отцу, и на этом тема закрывалась. Да и как он мог настаивать, когда все мы называли Акулину мамой, а она и дня без нас прожить не могла.
Однажды, ранним летним утром отец, по обыкновению, поцеловав нас ещё спящих, ушёл на промысел и не вернулся. Выпал первый снег. Тревожное чувство наполнило душу Акулины. Мы, дети помладше, ещё не осознавали суть происходящего. Но точно знали, так долго отец никогда не задерживался. Сидя с нами у окна, Акулина ждала возвращения тяти, приговаривая:
– Вернётся, вернётся.
Рисуя узоры на запотевшем окне, мы обнимали свою старшую сестру и, утирая слёзы с её румяных щёк, повторяли, утешая: «Вернётся, вернётся».
Так прошла зима. Начал отходить снег. Все в деревне готовились к Пасхе. Акулина учила нас церковным пениям, которым её научил брат нашего отца, Александр. Каждый год он приезжал в родную деревню, где проводил месяц, успевая крестить родившихся за год детей и отпеть отошедших в мир иной. Для нас Александр был непререкаемым авторитетом. Уже с ранних лет я старался во всём подражать отцовскому брату. Именно статный вид отца Александра, его проницательный взгляд и мягкая улыбка, тронули моё детское сердце. Рассказы отца Александра о святых старцах укрепляли меня в намерении, придавая смысл жизни. Я точно знал, что буду служить Богу, приезжая раз в год в родное село, а, возможно, и вовсе построю приход и буду служить в родном краю. Узнав по приезду о том, что брат его пропал, отец Александр, недолго думая, отслужил по Юрию панихиду, и хотел было забрать нас с собой, на что получил отказ Акулины.
– Как же мы поедем? А вдруг тятя вернётся? – заявила она.
– Сколько годов тебе? – спросил отец Александр Акулину, сидя за столом в светлой комнате.
– Двадцать уже, – ответила смущённо она.
– Отчего замуж не идёшь? Не берут что ли?
– Как же замуж идти? На кого я детей оставлю? – ответила ему Акулина, прижимая меня к себе. – Вот, его учиться бы отправить. Хочет он, – сказала она, погладив меня по голове.
– А тебе сколько годков? – спросил у меня отец Александр.
Зная точно, что не ошибусь, по подсказке я ответил:
– Шесть.
– Мал ещё, – отводя в сторону взгляд, сказал отец Александр. – Подрастёшь, поговорим.
С тех пор, я каждое рождество спрашивал Акулину, достаточно ли мне годков для того, чтобы отправиться учиться.
Время шло своим чередом. Подросшие, мы вели отцовское хозяйство, не уступая, а то и превосходя своих соседей. В семье всегда был достаток и даже излишек, которым Акулина могла поделиться, дав взаймы или оказав безвозмездную помощь. Мне исполнилось шестнадцать, когда мы выдали замуж нашу сестрёнку Алевтину. Вскоре женился средний брат Иван, и хлопот в семье поубавилось. Зимы сменяли одна другую. Я помню, как вся деревня готовилась к Рождеству, а я точно знал, что весной, после Пасхи, отправлюсь с отцом Александром в далёкую Ярославскую губернию, где начну учёбу в духовной семинарии. Та зима выдалась необычайно холодной. Захворав в первые холода, Акулина не прекращала хлопотать по хозяйству. Привыкшая к преодолению тягот, она никому не жаловалась на своё недомогание, а когда жар стал невыносимым, свалилась у нас на глазах и до самой весны пробыла в постели. С раннего детства Акулина была мне как мать. Я не отходил от неё ни на шаг, читая сестре книги и кормя её с рук. Когда снег начал отходить, а весеннее солнце стало ласково тёплым, она попросила нас помочь ей выйти на улицу. Я помню, как Акулина наслаждалась лучами небесного светила. Сейчас, вспоминая те дни, мне кажется, что это были самые счастливые мгновения её нелёгкой жизни. Весь день мы провели рядом с сестрой, а ночью она умерла. Похоронив сестру, я дал себе обещание привезти из земли Иерусалимской свечу, которую намеревался поставить на могилке Акулины. Я не забывал о данном слове ни на один день. Когда, после окончания Ярославской духовной семинарии, меня направили в качестве пономаря в губернское село Прозорово, я решил копить, отказывая себе во всём, пока не соберу необходимую сумму. Предлог для поездки искать не было необходимости. Достаточно было скопить денег и получить благословение благочинного на совершение паломничества.
* * *
Чайки кружили над водой. Море лёгкой волной плескалось о борт судна, на палубе которого стояли священник и капитан.
– Отец Вениамин, – обратился капитан к батюшке, рассказывавшему историю своей жизни, – так вы сейчас везёте ту самую свечу?
– Да, да, – задумчиво ответил отец Вениамин.
В это мгновение в его глазах отражалась любовь ко всему миру, а сердце было благодарно Творцу за ту жизнь, которую он прожил, не смотря на все её тяготы. На горизонте тонкой линией простирался берег родной страны, глядя на который, отец Вениамин тихо произнёс:
– Израиль, Сирия, Турция. И вот я вновь у родных берегов. Как же мне не хватало русской земли с её лесами и реками, открытыми лицами деревенских мужиков и застенчивыми взглядами наших белокурых красавиц. – Сделав многозначительную паузу, а затем взглянув на собеседника, отец Вениамин с важным видом заявил: – Знаете ли вы, что душа истинно русского человека объемлет весь наш загадочный мир? А священный город Иерусалим носит в своём названии корень «рус».
– Да, да, – заметил капитан, – много совпадений, и они неслучайны. Взять, к примеру, центральную и восточную Германию, которая носит историческое название Пруссия. А Рим? Ведь он был основан великой цивилизацией Этрусков.
Взглянув с одобрительной улыбкой на капитана, отец Вениамин похвалил его:
– Вы – истинный патриот!
– Ну, как же иначе? Я – потомственный военный. Служил на крейсере Богатырь старшим помощником. После тяжёлого ранения дальнейшая служба на боевом корабле стала невозможной, а без моря я не могу, – сказал капитан и, смутившись, добавил: – Что мы с вами о грустном? Через час отдадим швартовый и ступим на сушу. Вот он – миг счастья. Как по морю не скучай, а земля, есть земля. Без неё, родимой, никуда. Батюшка, я так понимаю, вы направляетесь в славный град Тюмень? Не откажите мне в любезности, позвольте помочь вам. Мой боевой товарищ, Борис, служит статским советником в ваших краях. Передадите ему от меня поклон, и он с превеликим удовольствием окажет вам услугу, предоставив своих борзых для удобного следования дальше. Я напишу ему короткое письмо, а вы передадите от меня сердечное спасибо за приглашение на охоту, которое он прошлой осенью прислал мне. Скажете Борису, что я непременно посещу его. – С сожалением вздохнув, капитан добавил: – Сами понимаете – служба, —откланявшись, он отправился готовиться к швартовке судна. Отец Вениамин поспешил в свою каюту укладывать багаж.
* * *
«Allons enfants de la Patrie,
Le jour de gloire est arrive!
Contre nous de la tyrannie,
L'etendard sanglant est leve,
L'etendard sanglant est leve,
Entendez-vous dans les campagnes
Mugir ces feroces soldats?…»
Слова Марсельезы сотрясали улицу Тобольскую. Город Тюмень всколыхнула волна демонстраций. Казалось, будто мир встал с ног на голову.
– Мир катится в сточную яму! Это конец великой империи! – укрывая отца Вениамина от буйствующих школяров, заявил Борис. – Батюшка, давно вы не были в родных краях? – спросил он священника, и подал команду кучеру: —Степаныч, пойдём обходной!
– Одиннадцать лет, – ответил отец Вениамин, с детским восторгом воспринимая происходящее.
Выехав из города, фаэтон чутко реагировал на неровности дороги. Вековые сосны своими кронами подпирали тяжёлое осеннее небо. Все годы жизни, проведённые на чужбине, он жаждал проникнуться незабываемым дыханием осеннего леса. Бодрящий прохладой воздух напомнил отцу Вениамину о далёком детстве. Он пытался представить, как выглядят спустя много лет его братья и сёстры. Вспоминал, как бегал за своим отцом, как ждали они его зимними вечерами, сидя у окна, утешая Акулину. Сердце священника наполнялось чувством тоски и нежной радости от мысли, что он едет к своей родне. Борис, сопровождавший отца Вениамина, будучи человеком проницательным, молчал. Украдкой, через воротник пальто, он поглядывал на то, как лицо священника, по-детски не скрывая всей гаммы переживаний, менялось, отражая то непостижимую глубокую грусть, то радость, которая проявлялась морщинками вокруг его глаз. К вечеру показались дома деревни Дербышева.
– Заночуем здесь, – предложил Борис. – Охотился я в этих краях. Должен вам признаться, постоялый двор здесь просто отменный, а Николай, его хозяин – душа – человек. Кормит по-нашему, по-русски. Соскучились вы батюшка на чужбине по нашей пище? – спросил Борис у отца Вениамина, который в знак согласия покачал головой и тихо протянул:
– Да.
– Утром отправимся дальше и к следующему вечеру будем в Чаплинском.
– Чаплинское… Охотник там живёт старый или помер уже. С отцом моим дружил, – улыбнувшись, сказал отец Вениамин. – Оттуда и до родного Бочкарёво рукой подать.
* * *
– Борисушка, что же ты не предупредил о том, что в наши края собираешься? —громко, басом, широко распахнув свои объятия, приветствовал хозяин постоялого двора статского советника. Было видно, как Борис искренние рад встрече, позабыв про чин.
– Вот уж, русская душа, – сказал себе тихо отец Вениамин.
– Батюшка, благослови, – поцеловав руку отца Вениамина, попросил Николай и тут же удивлённо спросил: – А вы никак с Борисушкой поохотиться собираетесь?
– Ну, что ты? – любезно взяв Николая под руку, сказал Борис. – Нынче мы не охотиться приехали. Проездом у тебя. На одну ночь. Везу батюшку в его родное Бочкарёво.
– Так вы наш будете? – радостно протянул Николай. Взяв Бориса за плечи, он задорно добавил: – Лося сейчас есть будем. Утром сам стрельнул. Здоров был сохатый. Собаке моей бок рогами вспорол. Так значит вы из Бочкарёво? – снова обратился Николай к отцу Вениамину. – Будете, значит, Чаплинское проезжать? Передавайте привет Батыю. Он среди тамошних татар, как вы у нас, батюшка. Друг он мой давний. Останавливается у меня, когда в Тобольск к родне ездит. У него и заночуете. Хороший человек этот Батый, я называю его «русский татарин». Все мы здесь родные друг другу, – отмахнувшись небрежно рукой, добавил Николай и присел за стол.
Отец Вениамин благословил трапезу. Извинившись, он отказался от лосятины и попросил чего-нибудь постного.
– Привык за долгие годы, – сказал он, и Николай, с пониманием кивнув головой, налил Борису домашней наливочки.
– Хороша, чертовка! – выдохнул Борис и захрустел солёным огурчиком.
– Помнишь медведя того? – спросил Николай у Бориса, подливая ему в рюмку. – Так вот, этот проказник задрал корову Батыя. Так он расстроился, что объявил за него награду. Целых пять рублей. А тут мой сын гостевал у него во время охоты. Рассказывал, что не далеко от Чаплинского старик жил. Видный, говорят, дед был. Упокоился вчера. А отпеть некому. Татары хотели по своему обычаю похоронить, а тут наш косолапый появился да разгонять всех начал. Лежит у ног старика да слёзы льёт. Вот чудо невиданное! Батый и тот прослезился. Рука не поднялась на зверя. А птиц сколько прилетело. Сидят на крыше дома. И кто-то, говорят, даже видел, как они плачут. Дед-то – душа русская. Странный, правда, поговаривают, был. Жил один, всем улыбался. Детишки татарчата его любили. Приносили подранков к нему. А старик подлечит зверя да в лес отпустит. Имя у него странное, как у бога позабытого – Велес. У вас в Бочкарёво уже больше года, как без батюшки живут. Отпел бы ты его, Отче?