- -
- 100%
- +
– Я не могу, – притупив взор, ответила Аиша и добавила: – здесь похоронен мой муж.
– Подумай о детях, – сказал ей Каландар.
– Если я в тягость вам, то позвольте мне вернуться в дом к своему отцу, – сквозь проступившие слёзы ответила Аиша.
– Доченька, как ты могла подумать подобное. Нет большего счастья для нас с Маржаной, чем видеть тебя и детей в нашем доме. Я ценю твою преданность мужу, он был моим сыном. Но пойми, смута, которая приближается, велика. Не будет тебе спасения в доме у твоего отца. Тебе нужно сохранить детей и передать им память об их предках.
Видя, как много горя он приносит своей снохе, Каландар добавил:
– Я не настаиваю. Выбор твой, и он заслуживает уважения, но всё же, прошу, подумай о моём предложении.
Благословив сноху, он попросил её позвать Маржану, и принялся взывать к Господу, прося о благополучном исходе.
Ночь опустилась, принеся покой. Словно призраки, тени посеребренных вершин нависли над раскинувшимся у подножия гор селом. Дым печей, столбами поднимался к небу, где растворялся в мерцающем звёздном небе, принимающим аромат пекущегося хлеба. Раздавшиеся выстрелы спугнули волшебную тишину. Один за другим начали загораться огни в окнах домов. Люди выходили из своих жилищ, осуждая нарушителей спокойствия. Два десятка вооружённых бойцов Красной армии, во главе с комиссаром, окружили дом Каландара. Стон Марижи встревожил сердца селян. Следом прозвучали два выстрела и голос горянки стих. Каландар лежал в своей постели. Ослабленный болезнью он пытался подняться. Маржана забежала в комнату к Аише. Взяв детей за руки, она завела их в комнату своего мужа:
– Помоги, – обратилась она к растерянной Аише, и обе женщины принялись толкать кровать, на которой лежал Каландар. Хитро раздвинув пол, она открыла потайной вход. – Бери детей и беги, – быстро проговорила Маржана и, расцеловывая, принялась опускать мальчишек в подземелье. – Спрячетесь в лесу, – сказала она Аише, предавая узелок, и буквально впихнула её в темноту. Затем она собрала пол и самостоятельно вернула кровать с мужем на прежнее место.
Дети прижались к своей матери.
– Мне страшно, – жалобно произнёс Загиди. Прикрыв ему рот, Аиша прислушалась к шагам над головой. Сидя под полом, она услышала знакомый голос Эльдара.
– Мир дому твоему, – поприветствовал вошедшего Каландар.
– Желать тебе мира не стану, – ответил ему Эльдар и спросил у старика: – Где твой сын?
– Погиб, защищая законы передков, – произнёс, тяжело дыша, отец Юсуфа.
– Аиша где? – грубо спросил Эльдар.
– Отправил в Стамбул к Амину, – всё также тяжело дыша, ответил старик.
– А говорят, род Каландара правдив, – рассмеявшись, выпалил Эльдар.
– Отправил в Стамбул через Баку день тому назад, – спокойно произнёс Каландар.
В комнату вошли ещё трое. Аиша слышала их голоса.
– Яков, ты смотри какие часики, – обратился кто-то из вошедших в комнату. Аиша сидела, и сердце её изнывало от горя, а слёзы бежали по её лицу, укрытому темнотой подземелья.
– Это подарок моего сына, – тихо сказал Каландар
– А где твоё хвалёное золото? – спросил у старика Эльдар.
– Отправил с Аишей, – ответил Каландар.
Раздались выстрелы. Дети, вздрогнув, прижались к своей матери. Слышно было, как в комнату ворвалась Маржана. Следующие два выстрела раздались как-то глухо. Слышно было, как Маржана, простонав, упала на пол. Сидя под полом, Аиша и дети вздрогнули. Волевым решением она вложила детям в руки подол своего платья и принялась на ощупь пробираться в кромешной тьме. Пахло сырой землёй. Застоявшийся воздух казался плотным, дышалось тяжело.
– Мама, куда мы идём? – спрашивали напуганные дети. Но Аиша молча вела их за собой, опираясь на холодные стены.
Лёгкие потоки свежего воздуха говорили о том, что они близки к цели. Едва слышно доносились звуки бегущей воды. Подойдя к выходу, Аиша посадила детей рядом с собой и, прикрыв им рты, принялась прислушиваться к шумам снаружи. Убедившись в том, что у ручья нет никого, она вылезла из норы и следом вытащила детей. По краю купола звёздного неба, едва заметно, начинала проглядываться алая полоса зари. Взобравшись по каменистому склону, она оказалась в густом лесу. Дети продолжали путь, держась за края платья своей матери. То и дело спотыкаясь о сушняк, они начинали плакать и сквозь слёзы спрашивать мать:
– Куда мы идем?
Аиша не знала, что им ответить, и лишь говорила себе еле слышно: «Лучше в лес к диким зверям, чем к людям». Вскоре лес стал светлее, что значительно облегчило путь. Проглядывая сквозь ветви деревьев, солнце начинало согревать. Дети валились с ног от усталости. Аиша помнила место, где её отец любил проводить время в размышлениях и молитве. Разбивая колени, они поднялись по скалистому склону горы и оказались на небольшом плато, разбитом посередине расщелиной, протиснувшись в которую, она с детьми оказалась в уютной пещере. Посадив детей на камни, она развязала узелок, данный ей Маржаной, и, поделив находившуюся в нём кукурузную лепёшку на две части, закрыла глаза. Джамалутдин принялся жадно кусать кукурузный хлеб, отчего поперхнулся и попросил воды. Загиди, поломав свою часть на две, протянул одну половину матери. Аиша приняла у сына кусочек и, надкусив, отложила его в сторону. Усталость развеяла обострённое чувство тревоги. Сердце матери сжималось в страхе за своих детей. Она с ужасом вспоминала события минувшей ночи. Собрав мох, она сложила из него лежанку и, разместив на ней детей, прилегла с ними, прижав их к себе. Ей некуда было идти, и если был кто-то, к кому она могла обратиться за помощью, это был Амин, но он был в далёком Стамбуле. Золота, которое ей оставила Маржана, хватило бы для того, чтобы прожить безбедно всю жизнь ей и детям, но в нынешнее неспокойное время было небезопасно пытаться его продать. Прижимая к себе уснувших детей, она пыталась решить непосильную для себя задачу: в каком направлении двигаться. Когда дети проснутся, они попросят есть. Хлеба хватит ещё на день. «Что же делать дальше?» – задавала она себе, мучивший её вопрос. Думая о предстоящих сложностях, Аиша услышала приближающиеся шаги и замерла в оцепенении. Кто-то приближался к пещере. Донёсся тихи жалобный голос причитающего Рашида. Она хорошо помнила этого чистого душой старичка, и тревога отлегла. «Возможно, удастся раздобыть молока», – подумала она, вспомнив, что Рашид в это время обычно пас свою корову. Так, чтобы не потревожить сон детей, Аиша привстала и, глядя на то, как старик спускается в пещеру, поприветствовала его. Рашид улыбнулся, увидев перед собой дочь Махрама, и слёзы выступили на его глазах. Обняв Аишу, он выразил ей свои соболезнования, и, жалея её, поглаживал по голове, смотря на беззаботно спящих детей.
– Дети легко переносят невзгоды. Нелёгкая тебе выпала участь, – сказал он и тихо добавил: – Злой человек вредит, прежде всего, себе. Эльдар как с цепи сорвался. Пойдём вместе. Будем пробираться в Темирхан-Шуру.
– Но мне нужно в Стамбул, – возразила Аиша.
– Дойдём до Темирхан-Шуры, а там будем думать, как тебе в Стамбул добраться. Путь тебе предстоит нелёгкий, нужно подготовиться, – настаивал Рашид.
Согласившись с мудростью старика, Аиша не стала возражать, но тут ей вспомнилась корова. Рашид, словно угадав её мысли, сказал:
– Нет у меня больше моей кормилицы. Пустили её под нож для того, чтобы насытить чрево красноармейцев. В Темирхан-Шуре живёт сын моего двоюродного брата. Он поможет тебе с новыми документами и меня не бросит одного.
Наблюдая за тем, как Аиша борется со сном, Рашид предложил ей поспать перед дорогой.
– Я присмотрю за вами, – сказал он и выбрался из пещеры.
Аиша прижала детей к себе и, поддавшись усталости, провалилась в сон.
* * *
– Дай, дай! – требовал Джамалутдин, пытаясь отобрать у своего брата коня, которого вырезал усач Григорий. Спор детей разбудил мать. Успокоив мальчишек, Аиша достала оставшийся кусочек хлеба, поделила его на две части и протянула детям. Джамалутдин, не задумываясь, положил свой кусочек в рот и принялся его пережёвывать. Загиди посмотрел на мать и, разделив свою долю на две, протянул одну из частей матери.
– Мне этого хватит, – сказал он, показывая оставшийся у него кусок Аише, которая завернув данный ей хлеб в узелок, погладила сына по голове. Вспомнив о том, что на улице должен был сидеть Рашид, она выбралась из пещеры, и яркое солнце ослепило её, на мгновение развеяв тревогу.
Рашид сидел с закрытыми глазами, сжав в своих руках посох. Подойдя к старику, Аиша обратилась к нему, но старик не реагировал. Сев рядом, она смотрела на долину, раскинувшуюся у подножия горы, на вершине которой они находились. Из пещеры вылезли дети, подойдя к матери, они снова принялись спорить. Загиди толкнул своего брата. Джамалутдин, попятившись назад, завалился на Рашида, который рухнул на землю. Вскрикнув, Аиша прикрыла лицо руками. Дети забежали за мать и поглядывали на лежащего без движения старика. Охваченная пронизывающим чувством скорби, она упала на колени, прижав к себе детей, и взмолилась Создателю. Мальчишки, жалея свою мать, поглаживали её плечи. Время было полуденное. Нужно было похоронить старика до заката. Собравшись силами, Аиша начала собирать камни, чтобы можно было прикрыть покойного. Дети помогали, как могли, но, вскоре, почувствовав усталость, Джамалутдин присел в сторонке и наблюдал за тем, как Загиди и мать обкладывали тело Рашида камнями. Осеннее солнце опустилось к линии горизонта. Утомившись, Аиша присела и достала из сумки Рашида хлеб. Поделив имеющуюся лепешку так, чтобы её хватило на пару дней пути, она протянула по кусочку своим сыновьям.
– Почему ты не ешь, мама? – спросил Загиди, глядя на то, как его мать убрала хлеб в сумку. – На, – протянул он половину своего кусочка матери, и как в прошлый раз, добавил: – Мне столько не съесть.
Поцеловав сыновей, Аиша преломила кусочек и, положив его в рот, залилась слезами. Дети, приблизившись к матери, обняли её за руки. Им предстояла долгая дорога в никуда. Путь в родное село был закрыт. Она понимала, что до Стамбула ей не дойти. Оставалось одно: идти в Тимирхан-Шуру, как предложил упокоившийся Рашид. Но и с этим делом всё обстояло не так просто. Путь был не из коротких. Горных троп она не знала, а выходить к людям было небезопасно. Уповая на волю Господа, Аиша побрела по горным лесам, обходя попадающиеся на пути деревни. Дети собирали лесные орехи и дикие груши, лежащие под деревьями, плели венки и украшали ими голову матери. Аиша колола орехи, складывая ядра на расстеленный платок, и, казалось, радость жизни вновь возвращалась к ней на какое-то время. Но стоило небу набраться сумерек, как вновь всплывали воспоминания о родном селе, об утраченной родне и об ужасе, который ей пришлось пережить. Изо дня в день ночи становились всё холоднее и холоднее. Дети, прижимаясь к матери, подолгу не могли уснуть. Тёплой одежды у них не было, а собранная трава не согревала. Одной из ночей Аиша обратила внимание на тяжёлое дыхание Джамалутдина. Мальчика трясло, он задыхался. В отчаянии, она принялась его растирать, но это лишь добавляло страданий заболевшему ребёнку. Ему нужно было тепло, но ей нечем было развести огонь, а до ближайшей деревни идти нужно было не меньше, чем день. Да и как бы она дошла с больным сыном, когда он даже привстать не мог. Находясь в глубоком отчаянии, она воззвала к Господу. Загиди, поглаживая своего брата по голове, слёзно обращался к нему, предлагая свою игрушку, но Джамалутдин его не слышал. Он лежал с закрытыми глазами, а его тяжёлое дыхание, становилось прерывистым. Продолжая взывать к Богу, Аиша услышала запах костра. Подхваченная надеждой, она принялась прислушиваться к ночному лесу, и до неё донеслись голоса из самой его глубины. Взяв Джамалутдина на руки, она пробиралась сквозь густой кустарник, Загиди держался за подол её платья, чем усложнял путь. Собрав все усилия воли, она позвала на помощь. Доносившиеся со стороны костра голоса притихли. Изо всех сил она вновь крикнула, и через мгновение услышала, как кто-то устремился в её сторону, ломая ветки на своём пути. Обессилев, сидя на коленях, Аиша прижимала к себе сына и заливалась слезами. Вскоре перед ней предстал старец и, не спрашивая ни о чём, взял Джамалутдина на руки, прижал его лоб к своей щеке, а затем покачал головой. Подняв Аишу, он повёл её к костру, у которого их встретил такой же благовидный пожилой мужчина. Взглянув через прищур на Аишу, он молчаливо усадил её на лежащий у костра хворост. Достав из сумки хлеб, он протянул его Загиди, но мальчик испуганно смотрел на своего брата.
– Я – Исмаил из Хунзаха, а это – Ширван, – указывая взглядом на старца, занимавшегося Джамалутдином, сказал Исмаил и добавил: – Ширвани – славный лекарь. Всё, что возможно сделать, он сделает, а ты проси Всевышнего. Мольбы матери доходят до него.
Подойдя к костру, Ширван достал из своей сумки кисет и высыпал из него на ладонь жменю сухих трав. Отлив лишнюю воду из висящего над углями котелка, он бросил в него сбор и, подойдя к лежащему на бурке Джамалутдину, принялся читать суру Корана. Аиша закрыв глаза, молила о спасении своего сына. Ширван закончил читать и, убедившись, что питье готово, начал отпаивать мальчика, который полностью обессилев, не подавал признаков жизни. Лишь едва уловимое дыхание говорило о том, что в нём ещё теплилась жизнь. Заливая в открытый рот мальчика отвар, Ширван давал ему время проглотить снадобье, а затем вновь подливал его и читал молитву. Загиди держал своего брата за руку, в которую вложил деревянного коня, а Аиша сидела рядом, поглаживая голову больного сына. Подкидывая хворост в огонь, Исмаил в один голос с Ширваном взывал к Создателю, прося Его проявить милость к ребёнку. И казалось, чистое небо с низко склонившимися звёздами, скорбело вместе с матерью, не в силах препятствовать судьбе.
– Мама, – подняв голову, произнёс Загиди. – Джамалутдин стал совсем холодный.
Аиша прижав к своей груди Джамалутдина, сквозь слёзы пела ему колыбельную. Её сердце готово было вырваться из груди. Целуя умершего сына и прижимая его к себе, она легла рядом с ним. Загиди вложив в руки брата свою игрушку, взглянул на звёздное небе и тихо спросил:
– Он теперь встретится с папой?
Питер. Встреча
– Твой отец всегда отличался от нас. Он хоть и рос среди шпаны, но был с детства белоручкой, – сидя в кресле и приминая пальцами сигарету, сказал Сантей. Каландар вопросительно посмотрел на старшего товарища. – В хорошем смысле, – поправил Сантей. – Он был с нами и, в то же время, казался выше во всех нравственных качествах. Нет, нет, мы все его уважали, достоинств в нём было немало. Он был смел и мог говорить, в отличие от нас. Кто мог подумать, что всё так сложится. Я был удивлён, когда мне сказали, что приедешь ты. И как тебя только отпустили?
– Для всех я в Пятигорске, – подойдя к открытому окну, ответил Каландар.
– Кандидата получил? – спросил Сантей.
– Да, спортрота обеспечена, – глядя в окно, тихо ответил Каландар.
– Дался тебе этот спорт, – небрежно кинул Сантей. – Времена меняются. Сейчас нужно думать о том, как денег заработать.
– Отслужу в армии, уеду в Америку. Хочу в профессионалах драться. Там и заработаю.
Разговор прервал стук в дверь:
– Пацаны! – бодро выпалил Сантей и поспешил встретить гостей.
Колючий взгляд вошедшего в комнату человека пронзил самолюбие Каландара. Встав с кресла, юноша пожал протянутую ему руку.
– Юзбек, – представил гостя Сантей.
– Как спалось на новом месте малыш? – спросил Юзбек у Каландара.
– Я не малыш, – гордо подняв голову, произнёс юноша.
Юзбек, ухмыльнувшись, взглянул на Сантея и взял Каландара за шею. Выкрутившись, юноша свернул руку Юзбека на болевой и твёрдо заявил:
– Не позволяй себе по отношению ко мне вольностей.
– Может, может, – глядя на Сантея с улыбкой, произнёс Юзбек и, поменяв интонацию, продолжил: – Сегодня вечером будьте готовы. Навестим Гостинку, – взглянув на Сантея. – Я позвоню после шести, – договорив, Юзбек позвал последнего за собой и о чём-то с ним напряжённо говорил в коридоре.
Каландар стоял у окна и вспоминал слова Сундука: «Он подставит и глазом не моргнёт». В его душе возникло непреодолимое чувство недоверия к новому знакомому, он ждал Сантея, с которым собирался поделиться своими переживаниями.
– Ещё пару лет назад подобное казалось немыслимым, – сказал Сантей, входя в комнату.
– Ты о чём? – спросил Каландар.
– Юзбек собирается прикрутить всех фарцовщиков Гостиного двора. Ты вообразить себе не можешь, какие там крутятся деньги, – сказал Сантей, подходя к Каландару.
– Прям Аль Капоне, – с сарказмом обронил Каландар.
Сантей, положив ему руку на плечо, продолжил:
– Сейчас они платят местным. Есть тут один баклан по прозвищу Рембо. Топнул в своё время пятнашку за мокруху. Сейчас собрал вокруг себя интернациональную бригаду таких же, как он сам, уркаганов, и не хочет делиться с нужными людьми.
– Это те самые нужные люди заказали Юзбеку Рэмбо? – спросил Каландар.
– А ты не по годам смышлён, – потрепав по затылку юношу, заметил Сантей и предложил: – Не хочешь прогуляться?
* * *
Они шли по Невскому проспекту.
– Что мы получим, если подвинем Рембо? – спросил юноша у Сантея.
– Юзбек загрузит их своим товаром, и каждому, кто стоял у истоков дела, будет отведена доля. Что будешь делать с деньгами?
– Я собираюсь заработать на свадьбу с Розикой, ну и на жизнь, если получится. Затем отслужу в армии, а дальше видно будет.
– А дальше? Ты вернёшься к нам? К тому времени, надеюсь, мы будем крепче стоять на ногах.
– Я смотрю людям в глаза, и они здороваются со мной. У нас прямой взгляд восприняли бы как вызов, – заметил Каландар.
– Это же естественное состояние человека – приветствовать, когда смотрят тебе в глаза.
– Ты хочешь сказать, что у нас всё не естественно?
– Для воинственных горцев вызов – естественное состояние. Другая природа души.
– Мне по душе мирное приветствие, хотя я не лишён смелости принимать вызов, – ответил юноша.
– Дело не в смелости. Вызов принять несложно, отстоять свою правду – тоже. Гораздо сложней быть тактичным, когда обстоятельства требуют от тебя напора, – сказал Сантей и отступил в сторону, пропустив неопрятно одетого молодого человека.
Проводив взглядом хама, подошедшего к группе молодых людей с разукрашенными лицами, Каландар спросил:
– Что это за клоуны?
– Неформалы, – с брезгливостью ответил Сантей, и с тем же чувством проронил в адрес подошедшей к ним молодой девушки: – Пошла прочь!
– Что ей нужно?
– Мелочь на кофе, – ответил Сантей.
Каландар достал из кармана горсть пятаков и, подозвав к себе девушку, вложил ей в руку монеты.
– Это «Сайгон» – филиал ресторана «Москва», – принялся объяснять Сантей. – Место, где варят отменный кофе. Но всё портят эти недолюди. Хочешь, войдём? – взглянув вопросительно на Каландара, предложил Сантей.
Пожав плечами, юноша открыл дверь заведения. Пробираясь через пестрящую толпу, Каландар обратил внимание на девушку, явно выделяющуюся на фоне неформальной молодёжи.
– Ксюха! Вот это сюрприз! – радостно выпалил Сантей, подходя к той, что привлекла внимание Каландара. – Никогда бы не подумал, что тебя можно встретить в Сайгоне.
– Всему виной напиток, который здесь варят, – кокетливо ответила девушка.
– Вы знакомтесь пока, а я схожу за кофе.
Каландар сосредоточился, заглянув под стол, и представился.
– Странное имя, – заметила Ксения.
– Так звали моего прадеда, – ёрзая на месте, ответил Каландар, а затем закатил глаза и поднял голову. Ещё через мгновение он выдохнул с облегчением, словно с его плеч сняли немыслимой величины груз. Он смотрел на проходившего мимо молодого человека, волосы которого свисали до самых бёдер.
– Хиппи, – проронила Ксения.
– Дети цветов, – добавил Каландар.
– Невеждой тебя не назовёшь, – улыбнулась Ксения.
– Мне нравятся их идеи, но не все я могу принять, в частности, свободную любовь и жажду к лизергиновой реальности.
– А какой музыке ты отдаёшь предпочтение? – заинтересованно спросила Ксения.
– Эй Си Ди Си, – ответил Каландар.
– Дааа! – с восторгом протянула Ксения и спросила: – А какой альбом твой самый любимый?
– Мне у них нравится всё, но особое предпочтение я отдаю Бону Скотту. Во время тренировки его голос придаёт мне дополнительные силы.
– Разойдись! – раздался голос подходившего к столику Сантея. В руках он держал три чашки. Поставив кофе на стол, он, улыбнувшись, спросил: – Ну как, познакомились?
– Да, – ответил Каландар, – даже успели найти общие интересы.
– Ну, насчёт общих интересов я бы тебя предостерёг. Она всё-таки девушка Юзбека, – делая глоток кофе, спокойно произнес Сантей.
– Это тебе кто, Юзбек, сказал? – спросила Ксения и с юношеской спесью добавила: – Он стар для меня, нас связывают только общие дела, – достав из сумочки записную книжку, она демонстративно вырвала из неё лист, записала на нём свой номер телефона и передала его Каландару, а затем, многозначительно подмигнув ему, попрощалась с Сантеем и направилась к выходу.
– Будь осторожен, – глядя на своего молодого друга, попросил Сантей. – Юз тебе этого не простит.
Опустив голову, Каландар улыбнулся и направился к выходу.
– Потрясающе! – выпалил Каландар. Сантей вопросительно на него взглянул. Поняв недоумение своего друга, Каландар продолжил: – Эта девчонка – хиппи, та, что просила мелочь, пока я говорил с Ксенией, а ты ходил за кофе, она, забравшись под стол, сделала мне минет, да так, что я с трудом сдерживал свои эмоции, стоя перед Ксюшей.
– Смотри, не зацепи чего-нибудь. Это отбросы. Жаль, конечно, но мы катимся в бездну, друг. Всему виной погоня за западными ценностями, – входя в фойе гостиницы «Прибалтийская», сказал Сантей и, ответив на приветствие администратора, ловко преодолел лестничный проём.
– Есть ещё порох в пороховницах, – заметил Каландар и, подходя к дверям номера, остановил Сантея, приложив указательный палец к губам.
Ухмыльнувшись, Сантей шёпотом произнёс:
– Юза знают здесь, как облупленного. Это администратор открыл ему номер, – не успел он договорить, как дверь открылась, и появилась фигура Юзбека.
– Ну, наконец-то, – с облегчением выдохнул он. – Я уже начал переживать за вас.
– Прогулялись по Невскому, – устало проронил Сантей и, положив на тумбочку пачку Мальборо, плюхнулся на кровать.
– Сегодня вечером в девять Рембо будет на Галере. Вам нужно собраться с силами, – начал Юз и, обратился к Каландару: – Я знаю, бить ты умеешь. Не подведи.
– Бить нужно будет Рембо? – спросил юноша.
– Поколотишь фарцовщиков. Заберёшь товар. Мне нужно, чтобы у них началась паника. Пусть подтянут своего папочку. Сядешь в такси и доедешь до Рубинштейна. Пусть всё выглядит, как обычный разбой.
– А как они найдут нас? – спросил Каландар.
– Таксист сдаст. Даже не сомневайся. Они тоже все под Рембо, —ответил Юзбек и, попрощавшись, вышел из номера.
Гостиный двор. 21:00
В печень, в бороду, коленом в нос. Фарцовщик рухнул, отпустив сумку. К нему на помощь подбежал его товарищ. В бороду, в печень, повторил комбинацию Каландар, и товарищ фарцовщика также рухнул, скрутившись калачиком.
– Мы не бесхозные! – заявил он, утирая кровь с губы, и добавил: – Ты попал, —за что выхватил ногой в голову.
Забрав сумку, Каландар вышел на Невский проспект и, сев в такси, бодро заказал: – Рубинштейна!
* * *
Сантей встретил его у арки и, рассчитавшись с таксистом, громко, чтобы тот услышал сказал:
– Переждём здесь часик, а затем отправимся на вокзал. Повеселился? – спросил Сантей своего младшего товарища.
– Есть малость.
Сидя на бортике песочницы, Каландар кивнул в сторону молодого человека, который в ней лежал. Взглянув на него, Сантей пренебрежительно произнёс:
– Местная пьянь. Он даже не вспомнит утром, что с ним было сегодня. Ну, давай хвастай своим трофеем, – сказал он, положив свою руку на плечо Каландару, который открыл сумку и прошептал:
– Да, здесь косарей на пять.
Встав, Сантей похлопал Каландара по спине. Подняв голову, тот увидел входящих в арку мужиков.
– А вот и наши гости, – тихо проронил Сантей. И пошёл им навстречу.
В арку следом за Рембо вошел Юзбек. Рядом с ним шли крепко сложённые ребята. Оценив обстановку, Рембо закинул руку за пояс и хотел было достать ствол, но Сантей оказался проворнее и молниеносно нанёс ему удар ножом в область сердца. Следующей жертвой хладнокровного Сантея стал сопровождавший Рембо верзила, который даже опомнится не успел, как из его горла тоненькой струйкой хлынула кровь. Взглянув на песочницу, Юз торопливо проронил:
– Тащите их к тому бомжу, – вытерев носовым платком нож, которым орудовал Сантей, вложил его в руку лежащего в песочнице.