Филин Флако. История самой знаменитой птицы в мире

David Gessner

The Book of Flaco. The World's Most Famous Bird

© Copyright © 2025 by David Gessner

© Н. Мезин, перевод, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum ®

1

Побег

У Человека-филина есть клюв.

А как же иначе.

Ничего дикого, вообще не такой уж заметный и даже красивый. Но, я бы сказал, нос у него несомненно клювообразный. И к слову, то, как его взгляд не меняет направления, когда этот парень двигает головой, тоже выглядит как-то… по-совиному.

Я приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Человеком-филином и – тут вряд ли удивлю – поговорить о филинах. Мы встретились в замке Бельведер, что над Черепашьим прудом в самой середине Центрального парка, а теперь идем через Сад Шекспира, направляясь к западному краю парка. Здесь территория Человека-филина, не моя, поэтому дорогу выбирает он. В следующие три месяца эта окрестность приобретет в моем сознании какое-то мистическое значение – станет сказочным краем, зачарованным лесом, – но сейчас это просто незнакомые места.

Мы выходим из парка в районе 81-й улицы и направляемся на север, минуя знаменитый Бересфорд – дом по адресу Сентрал-Парк-Уэст-авеню, 211, с его тяжеловесными восьмиугольными башнями. Моросит мелкий дождик.

Человека-филина зовут Дэвид Бэррет, и в последний год он исполнял одну из главных ролей в драме Флако, филина, сбежавшего из зоопарка в Центральном парке. Пернатый беглец моментально приобрел множество поклонников среди людей, и скоро сформировалась целая секта свидетелей Флако. И если у этой секты был свой верховный жрец, то этот пост занимал Дэвид, чей аккаунт в твиттере[1], Manhattan Bird Alert (@BirdCentralPark) («Манхэттенская птичья вахта»), помогал многим следить за Флако, как в парке, так и в интернете.

Дэвид проводит для меня экскурсию по местам, где Флако предпочитал бывать в свои последние дни, и одно из них – изысканное здание в стиле ар-деко на улице Сентрал-Парк-Уэст, 241, где, сообщает Дэвид, филин «несколько раз сидел».

Пройдя еще немного на север, мы останавливаемся, и Дэвид указывает на другое здание, коричневато-бежевое, во втором ряду домов. На крыше виден оголовок вентиляционной шахты – на него Флако тоже любил садиться.

– Здесь я видел его в последний раз, – поясняет Дэвид.

В свои последние дни филин много времени проводил в уединенных дворах и переулках Верхнего Вест-Сайда и время от времени вносил разнообразие в крысиную диету, пируя по ночам городскими голубями. И те и другие, как оказалось, медленно убивали его.

С 19 ноября и до его последней минуты здесь у Флако был кормовой участок, и ночами уханье филина катилось эхом по улицам и отдавалось в зазорах между домами.

И вот мы проходим еще немного на запад, и Дэвид указывает на водонапорку, которую Флако особенно любил. Я вглядываюсь в нее сквозь колючие ветви гледичии, что растет из заплатки грунта посреди тротуара 86-й улицы. Водонапорка на макушке двадцатиэтажного здания выглядит как шляпка не по размеру. Белая краска местами облезла, показались желто-оранжевые проплешины. Сбоку приварена лесенка, и Дэвид рассказывает, что Флако любил отдыхать на ее верхушке. Он вообще питал нежность к водонапоркам: наверное, потому что, как и он сам, эти баки сидели на самой высокой точке крыши, или потому что они отражали его крик, усиливая отзвук. С водонапорок он оглашал город своим уханьем.

До сих пор я как-то и не замечал, что в Нью-Йорке есть такие сооружения. А после этой прогулки стану видеть их повсюду. Огромные, старинного вида котлы, трутовики из прошлого века на крышах современных зданий. Идеальный насест для филина.

Дэвид, который сам живет около Центрального парка, в Верхнем Ист-Сайде, впервые услышал о филине вечером его побега, 2 февраля 2023 года, когда Флако прилетел на Пятую авеню: подписчики Дэвида в твиттере сообщили ему об этом «еще в девять или в полдевятого». Сначала один из подписчиков объявил беглеца виргинским филином, но Дэвид быстро соотнес факты: птица не из местных, а замечена всего в трех кварталах от Центрального парка, где расположен зоопарк. Ранним утром Дэвид с биноклем и фотоаппаратом двинулся вдоль южной границы парка к заповеднику Халлетта, и вскоре филин оказался в его поле зрения. К тому часу уже вышли новости, подтвердившие, что птица действительно улетела из зоопарка и ее кличка Флако. Следующие несколько дней Дэвид наблюдал за Флако, опрашивал людей, видевших филина в его первую ночь на воле, и без передышки постил в твиттер.

За пару дней до личной встречи у нас состоялся длинный телефонный разговор, во время которого Дэвид сообщил многие подробности года, прожитого Флако на воле. Я отметил, что у моего собеседника необыкновенно четкая, почти отрывистая речь, и заподозрил, что Дэвид родился не в Соединенных Штатах. Но когда я задал вопрос о его происхождении, он отвечал довольно уклончиво.

– Я уже давно ньюйоркец, – пояснил он. – А этот акцент – от обучения вокалу и сценической речи. Я пробовал петь оперу, как любитель, спел много классических арий и выучил кучу монологов, и это, в общем, до сих пор сказывается.

Дэвид щедро тратит на меня свое время и охотно делится знаниями, и я понимаю, как много Флако значил для него. Но, ведя беседу в своей манере, которая мне кажется вдумчивой и осторожной, Дэвид обходится без прямого проявления эмоций.

– В вольере он даже никогда не подавал голоса, – рассказывает Бэррет на обратном пути к парку. – Видно, у него просто не было причины для этого. Совы любят ухать с какого-нибудь высокого места, где их хорошо видно и слышно. Прожив на воле полгода, Флако принялся ухать с крыш по всему городу. Ньюйоркцы привыкли к его уханью, и когда он умолк, стало грустно.

Слушая Дэвида, я пытаюсь понять, что потерял. Следя за Флако, он выстроил новый режим дня, почти год вел жизнь сумеречного и ночного охотника. По биоритму он всегда был – уж простите – совой, но с появлением в его жизни Флако этот ритм стал особенно четким. При свете совиные обычно неактивны, и их день начинается, в сущности, с вылетом – так называют момент, когда птица после дневного отдыха на ветке пускается на ночные приключения. Однако крупные совиные, а обыкновенный филин[2] – один из самых крупных в семействе, предпочитают охотиться не только ночью, но и в вечерние и утренние сумерки, поскольку, в отличие от сов помельче, для успешной охоты им не обязательно прятаться в темноте и нападать внезапно. У Дэвида в те двенадцать месяцев тоже был ежевечерний «вылет»: за час-другой до заката он, вооружившись биноклем и фотокамерой, покидал дом и направлялся в Центральный парк.

На свой лад Дэвид Бэррет – человек увлеченный, но вместе с тем, как и подобает математику, изучавшему свой предмет в Гарварде и Массачусетском технологическом институте, он – рациональная личность: планы, списки, задачи. Поджарый и спортивный, он элегантно одевается, сегодня вот на нем ветровка и велосипедные перчатки без пальцев. Его страсть прячется за четкой артикуляцией гласных и чеканкой согласных, но пока он говорит о нашем филине, в его голосе звучит любовь. Другое слово здесь не подойдет.

Самая горькая фраза Дэвида, которую я услышу в дни моего пребывания в Нью-Йорке, прозвучит не от него лично, а в пересказе писательницы Нэн Найтон. Нэн ничего не знала о Флако, когда увидела его 14 ноября за окном своей квартиры на тринадцатом этаже на Пятой авеню. На окне у Нэн филин провел три часа: это происшествие она назовет одним из самых захватывающих в жизни. После этого посещения Нэн станет увлеченным свидетелем Флако и почти ежедневно будет общаться с Дэвидом, в основном текстовыми сообщениями.

Во время нашей беседы в ее квартире с видом на пруд Центрального парка Нэн говорила мне о своей глубокой привязанности к Дэвиду, но заметила, что для нее этот человек так и остается загадкой. Через неделю после гибели Флако Дэвид обратился к ней с патетическим, по его меркам, признанием.

Вот что он сказал: «Не знаю, куда теперь девать ночи».

К моменту прощания с Дэвидом я устал и вымок, но мой день только начинается. Я спешу через парк на восток. Моя цель – зоопарк, и не только ради туалета. Я хочу увидеть прежний дом Флако, место, которое он покинул.

Может быть, виной тому дождь, а может, печаль Дэвида, или моя собственная растерянность, но зоопарк нагоняет тоску. Десяток с лишним лет назад, когда моя дочь восхищалась здесь пингвинами и морскими львами, место казалось совсем другим. Но все определяет контекст. В этот момент неутешительный отчет о вскрытии еще не бросил тень на последний год жизни Флако, но и без того трудно цепляться за жизнеутверждающий пафос этой истории, который царил несколько месяцев назад. Сегодня филин заставляет меня думать о свободе и неволе, и белые бока снежного барса, мелькнувшие за стеклом вольера, не поднимают мне настроения. Минувшим летом в Монтане и в Канаде меня будто током встряхивало при виде диких медведей-гризли, а сегодня гризли в клетке, притулившийся под скалой, не будит во мне никаких чувств. И экзотические птицы в тропическом вольере не развеивают моей мрачности. Увидев в природе зеленого павлина, плюшевоголовую сойку или золотохохлую майну, не говоря уже о снежном барсе или гризли, я бы дрожал от волнения. А сейчас лишь пожимаю плечами. И верно, контекст определяет все.

Я не сразу смог найти вольер Флако и успел подумать, что его, может быть, снесли. Позади клетки с гризли я увидел человека с лестницей и решил, что это рабочий зоопарка. О нем я ничего больше не сообщу, так как он окажется наиболее близким аналогом «Глубокой глотки», до которого я смогу дотянуться в моем зоопарковом расследовании[3]. Верный «недостойному», по определению Филипа Рота, писательскому ремеслу, притворяюсь простаком и спрашиваю:

– Я слышал про знаменитого филина, который вроде бы, здесь жил. Не знаете, где его держали?

Ответив утвердительно, рабочий ведет меня к вольеру, который втиснут рядом с выходом к пингвинам и водоплавающим птицам. Я говорю, что, по слухам, вандалы, освободившие птицу, разрезали сетку болторезом, но мой спутник поправляет:

– Нет, сетка тут стальная. Тут понадобился профессиональный инструмент, шлифмашина.

Он показывает вольер, где сетка теперь убрана целиком. Разводит ладони.

– Птица была крупная, огромная, и вот тут она жила.

Теснота этого вольера поражает. Делая заметки перед поездкой, я записал по фотографиям в интернете, что клетка размером примерно с корт для ракетбола[4], но куда там! Явно меньше шести метров в ширину. Похоже на диораму в музее естественной истории. Только здесь держали живую птицу.

Мой спутник без всяких наводящих вопросов принимается рассуждать о событиях той ночи. По его мнению, преступники были из своих.

– По всему, они знали, как что. Ориентировались в зоопарке, потому что вон там стоит камера.

Он указывает на место в паре метров позади нас.

– Ступишь сюда, и ты на видео. Они знали, что сетку надо разрезать позади вольера и где обойти, чтобы не попасть под камеры.

Я осматриваю место, которое тринадцать лет служило Флако домом. Сухие стволы деревьев, которые мой не всегда надежный определитель в телефоне опознает как индийский миндаль, сесбанию и смоковницу, служили Флако ветвями для сидения. На задней стенке вольера декорация: расплывчато написанные горы и степь в тумане с бегущей сквозь них рекой. Местность, где любят селиться филины. Если у тебя на душе достаточно паршиво, такой задник выглядит едва ли не преднамеренным мучительством.

Стальная сетка исчезла, бывшая клетка теперь открыта со всех сторон.

Я спрашиваю моего гида и об этом, и он отвечает:

– Ее держали так весь год на случай, если филин захочет вернуться.

Но он, как теперь ясно, не захотел.

Популярность филина Флако, за приключениями которого целый год следили не только ньюйоркцы, но и миллионы людей по всему миру, имеет множество объяснений. Пернатый бывший узник осваивает городские хитрости, среди злых улиц промышляет крысами. Пришелец невесть откуда явился, чтобы покорить мегаполис. Получилась красивая история о свободе, о бегстве из клетки. Его бегство сравнивали с тем, как многие из нас после долгого «домашнего ареста» в ковид вышли на волю и вновь увидели мир. Да еще и декорации, в которых разыгрывалась эта драма: зеленый остров посреди городского моря – Центральный парк, ставший филину новым домом. И даже мрачный протокол вскрытия, показавшего, что Флако заразился от съеденных голубей вирусной инфекцией, а в его органах накопилось четыре вида крысиного яда, оказался призывом увидеть, как мы обходимся с нашими городскими птицами.

В те двенадцать месяцев между побегом и гибелью Флако рассказал нам историю, мораль которой и даже сюжетная линия до сих пор не ясны и сильно зависят от того, кто ее пересказывает. Беднягу-филина нагрузили столькими символическими смыслами, что удивительно, как он еще мог летать. Сразу же зазвучало слово «свобода», но люди (как им свойственно) ни в чем не могли согласиться про этого героя. Интернет (как ему свойственно) лишь умножил разногласия. Повесть началась с побега птицы из зоопарка и попыток администрации ее вернуть, которым поначалу большинство наблюдателей сочувствовало. Но когда прогнозы о том, что Флако не сможет добывать пищу в (относительно) дикой природе Центрального парка, не сбылись, акценты сменились, и попытки вернуть филина в клетку стали вызывать все более упорное и убежденное сопротивление. Сторонники свободного Флако составляли воззвания, призывая зоопарк не пытаться больше отловить птицу, и интернет был завален как их комментариями, так и контраргументами их противников. Вмешались орнитологи, прозвучало мнение, что неаборигенная птица может представлять угрозу для аборигенных, так что опять всплыла тема Флако-иммигранта, пытающегося наладить жизнь в чужом городе. Одновременно эксперты тревожились и за самого Флако: сможет ли он выжить в природе и каких ядов наглотается, если научится успешно охотиться? Так обозначился центральный конфликт, который будет нарастать весь год: свобода или безопасность?

Продраться сквозь эти многообразные интерпретации к истоку событий нелегко. Но попробуем распутать все те смыслы, что мы навесили на филина, и увидеть его самого, а не истории о нем. Попытаемся увидеть Флако, каким он был вне этих историй.

Заглянуть в оранжевые, цвета крыла бабочки-монарха, круглые горящие глаза, устремленные прямо на нас. Глаза мультяшные, но глубокомысленно-решительные. Широкие черные зрачки. На миг можно подумать, что это взгляд человека: ни у какой иной птицы глаза не посажены так прямо и не смотрят так пристально, но эти глаза круглее и жутче, чем любые человеческие, в которые вам случалось заглядывать.

Представьте, как легкий бриз ерошит перья над почти кошачьими ушами. Когда филин закрывает свои глаза-плошки, его лицо словно бы стягивается вокруг острого крючковатого клюва. Плотное лицо, чуть выпуклое, дискообразное. Бурые золотисто-оранжевые перья на широкой груди филина помечены черными штрихами, а на спине все наоборот: черные перья и оранжево-золотой крап. Вот филин поднимет лапу, чтобы почесаться огромным когтем – это смертоносные ножи, но сейчас он чешет ими себе под горлом. Услышав хруст сука, моментально поворачивает голову. Только что дремал, а в следующий миг весь внимание. А издавая крик, он вкладывает в него всю душу, и белая борода под клювом встопорщивается.

Флако – филин обыкновенный, латинское название этого вида, звукоподражательное (и глуповатое) – Bubo bubo, причем в «Системе природы» Карла Линнея название Bubo носят все виды ушастых сов. Более крупный родич виргинского филина, фактически он – самый крупный среди сов, поспорить с ним величиной может разве что рыбный филин. Хищник, прирожденный охотник, и притом классный. Как пишет Дженнифер Акерман в книге «Что знает сова», «cамый успешный охотник из всех совиных, способный добыть почти все, чего захочет: кролика, гуся, лысуху, лису, даже косулю, – он нападает внезапно, в полете держась близко к земле или к верхушкам деревьев, или нагоняет птиц и летучих мышей в воздухе».

Но наш герой, выросший в неволе и получавший еду из рук человека, не готов охотиться даже на отравленных городских крыс, которыми ему предстоит лакомиться, а не то что на косулю. Он смотрит на мир сквозь узор стальной сетки. Люди стыдливо называют его дом вольером, но на деле это клетка. Клетка размером и формой близко напоминает витрину универмага, а внутри в качестве насеста мертвое дерево. Неба не видно: сетчатая крыша завалена опавшей дубовой листвой, а летать можно только с сука на сук – для птицы, в чьих генах записана способность парить сотни метров, опираясь, как ястреб, на восходящие потоки, это скорее прыжок, чем полет. Местность неизменна, привычна, так что по большей части птица в клетке старается смотреть за сетку, на панораму, которая хотя бы меняется, создавая какое-никакое разнообразие. Панораму – по крайней мере днем – человеческих лиц. Филин смотрит на них, те отвечают ему взглядами. Он не кормится: его кормят. Крутя головой, которую может поворачивать на 270 градусов, филин разглядывает слишком знакомый пейзаж и череду меняющихся лиц. Слабый ветер ерошит боа из белых перьев у него под горлом. Птица подвигается вбок на суку, перебирая белоснежными лапами с громадными когтями.

Человек, рассматривающий большого филина в клетке, здесь, за тысячи миль от тайги и каменистых степей Евразии и Северной Африки, где формировался этот вид, мог бы сказать, что птице, судя по ее виду, скучно. Но осторожнее! Большую часть двадцатого века человеческие существа, изучавшие животных и писавшие о них на человеческих языках, следовали предостережениям не приписывать животным «человеческих эмоций». Великий грех антропоморфизма. Лишь в последнее время здравый смысл и сочувствие, подкрепленные зарождающейся наукой, вышли на свет с данными, которые мы и так давно знали. Сказать, что животное испытывает те или иные чувства – не значит налепить человеческие эмоции на нечеловеческое существо. Это лишь признание очевидной, но где-то даже замалчиваемой правды о том, что миллиарды лет мы эволюционировали вместе с существами вроде этого филина, и лишь недавно наши пути разошлись. Эмоции входят в наше общее наследие, и не нужно масштабных экспериментов, чтобы это доказать. Взгляните на крупную кошку, туда-сюда расхаживающую по клетке. Или спросите свою собаку, хочет ли она погулять.

Может, «скучно» и не самое точное слово, но близкое к истине. Филин, наш собрат-животное, ведет существование, в котором многие вещи, заложенные в него эволюцией, отменены. И это не мелочи. Секс. Еда, добытая на охоте. Полет. Парение. Общество собратьев.

Случается, от посетителей приходят жалобы на птицу. Как-то один мужчина – забавы ради представим его одетым в замшевую куртку и спортивные брюки Adidas – сказал смотрителю, что филин выглядит «угрюмым». Возможно, более ценным для науки, чем критический разбор антропоморфизма, было бы разлучить этого мужчину с детьми и подержать тринадцать лет в вольере, наблюдая, как он справляется и не выказывает ли время от времени какой-то угрюмости.

Вот так живет наш филин, и будет жить всегда. Признавая, что птицы испытывают эмоции, подобные нашим, мы не говорим, что им достались те же эволюционные прибамбасы, которыми люди обзавелись за плюс-минус 600 миллионов лет, прошедших после разделения наших семейств, и уж тем более – те, которыми последние 700 тысяч лет нашпиговали наш мозг. Хотя мы очевидно не единственные животные, которые заботятся о завтрашнем дне (возьмем белок с желудями), и не единственные, кто переживает и печется о близких (вспомним плачущих слонов), похоже, у нас монополия (нарушенная лишь несколькими особями шимпанзе) на глубокие невротические переживания о собственной судьбе и неизбежном конце. Наверное, это слабое утешение для нашего друга в вольере. Или вообще не утешение. Но если он и не проводит дни в кьеркегорианских размышлениях о вечно беспросветном будущем, это не значит, что он не понимает однообразия своих дней. Пусть он не сознает этого умом, зато чувствует нутром. Ничего не изменится.

И вдруг однажды все меняется. Как знать, что было на уме у людей, принесших эту перемену, которая для филина перевернула все. Может быть, два профессора соседнего Колумбийского университета поспорили за вечерним кофе об этичности содержания животных в клетках, и какой-то поворот темы, затронутый и нами здесь, высек искры из их синапсов. Или это были два подростка в подпитии. А может, одинокий освободитель, герой без помощников, сострадающий птицам? «Акт вандализма», как написали газеты. Может быть, так. Но и дарование свободы.

Одна из неразрешенных загадок той ночи: злоумышленника так и не нашли. А если бы нашли? В какой-то момент его или их славили бы как орнитологических Робин Гудов. А сегодня, в свете данных некропсии, могли бы объявить убийцами. (В общем, это и было высказано в твиттере, где петиция с призывом немедленно разыскать «вандалов» собрала сорок восемь тысяч подписей.)

Но вернемся к нашему герою в вольере. Скоро ли он заметил перемену? Скоро ли отважился исследовать брешь в сетке? Поначалу он не догадывался, чем это обернется, но, вероятно, вскоре после ухода нарушителей – его освободителей, как окажется, – перелетел на нижнюю ветку, любопытствуя, что же там такое. И двинулся скачками по ветке в неуклюже-грациозной манере, которая позже будет вызывать улыбку у зрителей.

И там обнаружилась дыра, место, где сетка разрезана и загнута внутрь, круглая прореха ненамного шире тела филина. Сначала она не казалась тем, чем станет в итоге: порталом в другой мир.

Заинтересовавшись, филин, вероятно, повернул голову, одним из тех движений, за которые люди столетиями считали его род «мудрым». И любопытство, еще одна черта, равно свойственная обоим нашим видам, наконец подтолкнуло его шагнуть, пролететь или скакнуть сквозь этот портал.

Сидеть в клетке. Тринадцать лет.

Оказаться вне.

Постараемся не грешить антропоморфизмом и не будем заявлять, что Флако тут же почувствовал себя «свободным».

Скорее всего, в тот момент возобладали неуверенность и ее спутник, страх. Перед Флако лежала во всех смыслах неведомая страна. Наверное, первый полет на воле он совершил через кованую изгородь по пояс человеку, окружающую зоопарк. (После закрытия зоопарка каждый может перешагнуть ее, но, как объяснил мне знакомый служитель, останавливает людей не сама изгородь, а камеры видеонаблюдения.) И этот первый полет должен был окончиться для Флако почти лицом к лицу с его главным мучителем, курантами Делакорта.

Не убоявшись греха антропоморфизма, скажу, что эти музыкальные часы в Центральном парке можно без преувеличения признать настоящей пыткой для несчастной птицы. Все тринадцать лет ее заключения куранты, расположенные менее чем в тридцати метрах от клетки, играли каждые полчаса, пока не зайдет солнце: как раз в то время, когда любая здоровая сова старается вздремнуть. И под «играли» следует понимать не просто звон или бой. Имейте в виду, что каждые тридцать минут эти куранты превращались в бродвейское шоу: целый спектакль, посмотреть на который собирались зеваки. Куранты установлены на воротах над восточной дорожкой, примыкающей к парку, это трехъярусная конструкция, вроде свадебного торта из кирпича и бетона, где первый ярус – это вращающаяся сцена, на которой вереница животных приветствует каждые полчаса светового дня. Целые часы отбиваются по большому колоколу на верхушке двумя качающимися молотами на длинных древках, а потом раздается гонг и начинается перезвон, пока медведь, бьющий в бубен, пингвин, играющий на барабанах, кенгуру с валторной, козел с флейтой, бегемот со скрипкой и слон с аккордеоном неспешно обходят круг. Музыка и танец этого буйного бестиария постоянно лишали сна существо, чей слух способен уловить сердцебиение полевки под полуметровым слоем снега.

Перелетев изгородь, Флако, наверное, устремился к рододендронам у границы парка, а затем вылетел на Пятую авеню через первый вход в Центральный парк на 64-й восточной улице. Если бы он двинулся в другую сторону, на запад, он нашел бы относительно спокойное убежище: деревья и даже лес. Но он этого не знал и двигался наугад.

Перемещаясь на юг, Флако должен был пересечь улицу и пережить первую встречу с новым потенциальным убийцей: североамериканским автомобилем и его местным подвидом, нью-йоркским такси. Поначалу перелеты оставались короткими, не дальше трех кварталов от зоопарка, а садился Флако прямо на тротуар, где-нибудь в районе Пятой авеню или 60-й улицы. В первые недели на воле посадка оставалась для Флако трудной задачей: прежде ему никогда не приходилось этого делать, и он просто не умел.