Хрусталь и Сталь

Обеденный зал замка, звавшийся здесь Очагом, оказался таким же невероятным, как и всё в этом доминионе. Его сердцем был исполинский камин, высеченный в форме остроконечного пика из белого и черного камня. Внутри него ревело алое, явно магическое пламя, не требовавшее ни поленьев, ни углей.

Языки огня отбрасывали на стены живописные блики, а прямо перед камином тянулся стол из черного дерева. Он был уставлен тяжелым серебром с роскошными блюдами, а сам воздух в Очаге пропитало сладковато-пряным ароматом дорогого медоцвета. Но никто из трех присутствующих членов Совета даже не дотронулся до закусок, ожидая архонта.

И когда резная дверь распахнулась, впуская нас внутрь, по каменному полу прокатился приглушенный скрип отодвигаемых стульев. Только Ясмина стояла у камина, принципиально не желая садиться за стол.

— Наконец-то! — выдохнула она раздраженно, — Потрудитесь объяснить: что ЭТО здесь делает?

«Это» занимало место за столом вместе со всеми, точно напротив Яромира. Рыцарь в иссиня-черных латах внешне выглядел собранным и почти невозмутимым. Его раздражение выдавали только длинные пальцы в стальных перчатках: они мягко, но навязчиво отстукивали по камню беззвучную дробь, как сердце, с трудом сдерживающее удар в ответ на оскорбление.

Дробь остановилась лишь тогда, когда он взглянул на нашу процессию… и заметил меня.

— Это Ворон, цесса. Обычный Ворон, — медленно, успокаивающе растягивала слова огненно-рыжая девушка.

Она была миниатюрной, но до безумия красивой змеей в бархатно-зеленом платье, которое обтекало ее фигуру, точно вторая кожа. Красавица заметила мой изучающий взгляд и, не смутившись ни на миг, растянула пухлые губы в идеальной, отточенной улыбке — той, что обещала мне: она укусит первой.

Девушка нагло отсалютовала мне бокалом медоцвета, как старой знакомой. Но голубые глаза, обведенные тонкой тенью угля, хранили тех еще монстров.

— Иллириан, познакомьтесь: Кэтрин де Трасс, моя вестница границ. Рядом с ней — Римус ван Сорн, наместник Монетного двора. Все — это наша новая иллириан, — учтиво, но сухо представил нас архонт.

Рядом с огненной бестией стоял высокий блондин в очках — живое воплощение холодного расчета. Его темно-синий камзол был расшит серебром так тонко, будто по ткани прошлось лезвие инея. Темные глаза Римуса скользнули по мне, мгновенно взвесили, оценили и мысленно приклеили ярлык: «пустышка». Хмыкнувшая за спиной Ирида была с ним явно солидарна.

Потому оба тут же метнули взгляд на Ворона, что был причиной нового бунта цессы. И я сконцентрировала всё внимание на архонте.

— А это мой генерал Черных Крыльев. Действительно, просто Ворон. И чем он вас смутил? — лениво уточнил Эдгар.

— Чем? — Ясмина презрительно фыркнула, скрестив руки на пышной груди, а затем почти сорвалась на раздраженный крик: — Тем, что он — вооруженный варвар за цивилизованным столом, смотрящий на меня, как на кусок мяса, который он готов сожрать сырым!

В ответ по залу прокатился низкий, до костей пробирающий рык. Он ударил в каменные своды, заставил тени на стенах сорваться в бешеный пляс и вернулся глухим эхом, будто сам Очаг зарычал вместе с невидимым зверем.

Цесса откровенно взвизгнула, когда прямо у нее за спиной из пламени камина выскочил огромный волк. Тварь, сотканная из черно-алых языков огня, ощерила пасть ей в лицо так близко, что Ясмина могла пересчитать каждый его зуб.

— Вот он вполне может вас сожрать. Ворон — нет, — вкрадчиво заметил Армин, проходя к столу. Как ни в чем не бывало он отодвинул тяжелый стул и едва заметным движением глаз предложил мне сесть.

Я рухнула на сиденье, ведь еще толком не чувствовала ног от нервов. Остальные тоже заняли свои места, будто ничего странного сейчас не произошло.

Эдгар, однако, лишь устало вздохнул, но подошел к Ясмине, чтобы лично ее успокоить:

— Не стоит слушать моего брата. Это Стикс — страж Триады, ее сердце и дух. Выглядит, как и Ворон, пугающе, но на деле никогда не причинит никому вреда без причины. Видите?

Архонт мягко перехватил под локоть вознамерившуюся сбежать цессу и одновременно взглядом призвал зверя. Я едва успела уловить уже знакомую мне синюю молнию, ударившую в Стикса.

И огненный волк, еще миг назад готовый вцепиться цессе в горло, на глазах погасил внутренний пожар. Он стал холодным, черно-белым, словно его небрежно вывели тушью на старом свитке. Пламя сползло с него обгоревшей шкурой, оставив лишь густую тень и резкие, хищные контуры. Стикс дернул ухом и нехотя, но послушно склонил голову перед Ясминой.

Янтарные глаза девушки были расширены от ужаса. И цесса, кажется, забыла, как дышать, когда оторвала взгляд от пасти чудовища, чтобы потрясенно взглянуть в лицо архонта.

Однако Эдгар улыбнулся Ясмине бесстыдно чарующей улыбкой, в которой читалось главное: он умел подчинять строптивых девушек обаянием не хуже, чем злых монстров — безмолвными приказами.

— Теперь, когда Стикс тоже представился, цесса, — мягко заметил Эдгар, все еще удерживая ее локоть, — мы можем, наконец, поужинать?

Яромир, рядом с которым меня посадили, к этому моменту успел сменить дорожные лохмотья на изящный камзол теплого бежевого оттенка с черной рубашкой. Он красноречиво возвел глаза к высокому сводчатому потолку, когда цесса под прессом невидимого давления окончательно сломалась и опустилась за стол.

Я была благодарна Ясмине за то, что она сняла меня с прицела общего внимания. Теперь все смотрели на нее. Она — на Ворона. Казалось, молчаливый рыцарь и ее жених пугали ее даже сильнее, чем огненный зверь.

А волк тяжелыми шагами пересек зал и, проходя мимо меня, так шумно втянул в себя воздух, будто запоминал запах, а затем, как потухшая искра, растворился где-то у меня за спиной. Оборачиваться я не стала — инстинкт самосохранения подсказывал, что не стоит проверять, насколько близко духи умеют дышать в затылок.

Но цесса, в отличие от меня, не умела отпускать страхи так просто. Когда слуги уже разносили первые блюда, Ясмина резко дернула подбородком в сторону Ворона и процедила сквозь зубы:

— Пусть оно хотя бы шлем снимет. Или это тоже еще один дух?

Тогда Ворон не выдержал. Басистый, искаженный голос был точно не из этого мира и отчетливо царапнул воздух неприкрытым раздражением:

— Я не «оно», цесса. И, отвечая на ваш вопрос: нет, я не дух. Я человек. Шлем снимать мне запрещает устав ордена. Еще вопросы есть?

Соврал все же Эдгар: взгляд Ворона и в самом деле мог сжигать заживо, даже если глаз не было видно в черных провалах забрала. Только красный отсвет глубоко внутри, как тлеющий уголек в костре, вводил в животный ужас любого, кто слишком долго на него смотрел. Цессу — так точно.

А я смотрела в упор на Ворона и не отворачивалась, даже когда передо мной поставили блюдо и открыли крышку, снеся наповал умопомрачительным запахом запеченного мяса с овощами. Я проглотила слюну, страх и… после спокойно, медленно подняла руку к лицу.

Тяжелая хрустальная бахрома центральной завесы маски звякнула, когда я отсоединила ее от основания и аккуратно сняла, открывая губы и подбородок. Приличия позволяли мне делать подобное лишь на трапезах, и потому я привычным жестом положила завесу себе на колени, а затем все же подняла глаза на Ворона.

— У меня есть вопрос, — сказала я, удивив всех. — Почему, если вы человек, я не могу вас прочитать?

Взгляды всех за столом метались между нами, а между братьями вновь полетели молнии: синие вспышки — от Эдгара к брату, красная искра раздражения — от Армина. Рыжая бестия Кэтрин заинтересованно приподняла бровь, Римус лишь презрительно скривил губы, а недоверчивый прищур Ириды на фоне я предпочитала не замечать вовсе.

Но мне правда был интересен ответ Ведь когда я хотела, маска позволяла видеть фон ауры людей: их настроения, эмоции, тайные занозы в душе. Но у Воронов не было ничего. Одна пустота внутри. Они были загадкой, и я не знала, смогу ли ее разгадать.

Ворон нехотя перевел тяжелый взгляд на меня. В ту же секунду я ощутила то самое давящее чувство, что мгновение назад едва не задушило цессу. Рубиновые кристаллы в глубине его шлема мерцали нечеловеческим светом, но мой разум упрямо твердил: это лишь магия, лишь эффектная иллюзия.

— Все просто. Моя броня поглощает любую магию — это ее главное преимущество. Я неуязвим с ней, — холодно пробасил он.

Я опустила глаза на тарелку, берясь за приборы, но все равно невольно ухмыльнулась. Ворон, который даже не ел за столом, а лишь красиво для вида держал бокал, подался вперед, приняв это за личное оскорбление:

— Вы не верите мне, иллириан? — в его голосе отчетливо зазвенел металл.

Периферийным зрением я отмечала всполохи разноцветных молний со стороны братьев, переговаривающихся любимым способом, но специально игнорировала их. Ведь они ждали моего ответа так же, как и каждый за этим столом.

— Неуязвимых не бывает, — негромко сказала я, аккуратно подцепляя вилкой нарезанное мясо. — Бывают только хорошо спрятанные бреши, до которых еще не добрался враг.

Я отправила кусочек в рот — и на секунду потеряла связь с реальностью. После месяца заточения на скудных пайках Пустынь вкус казался мне почти ошеломляющим: сок буквально пропитывал каждое волокно, а пряные травы мягко обжигали небо. Глаза сами собой почти прикрылись от удовольствия, а тонкая полуулыбка появилась на лице без спроса.

Голова Ворона чуть наклонилась набок, насмешливо, почти по-птичьи, наблюдая за мной. Он не сводил глаз с моих губ.

— Ну так испытайте меня, — произнес он глухо. — Я разрешаю.

— Я уже начала, — ответила я, отрезая новый кусочек и вскидывая на него взгляд из-под длинных ресниц, с ленивой, колкой насмешкой. — И, боюсь, ваша брешь спрятана не в стали, а в вашем эго.

Ворон замер. Тишина в зале стала такой густой, что ее можно было резать ножом. И если цесса на пару с Иридой смотрели на меня так, будто я окончательно сошла с ума, то Кэтрин вдруг легко и искренне рассмеялась, разряжая накалившуюся до треска обстановку.

И даже близнецы, позволившие этой словесной дуэли дойти до опасной черты, так по-разному, но усмехнулись: на губах Эдгара появилась сдержанная улыбка, а у Армина она лишь едва заметно проскользнула в уголке губ, как полупрозрачная тень.

Рядом со мной Яромир качнул головой и негромко, но вполне отчетливо произнес:

— Браво, Хрусталь. Так быстро никто не побеждал нашего Ворона в честной схватке. Пусть даже только на словах.

Конечно, он льстил исключительно из вежливости. Но Ясмина лишь коротко фыркнула:

— Иллириан только и умеет, что красиво болтать и… — она сделала крошечную паузу, облив меня помоями одним взглядом, а затем добавила с приторной улыбкой: — …и усердно молиться по ночам своему богу на коленях. Отец уверял, что она всегда невероятно пылка в этом деле.

Римус подавился медоцветом, страшно закашлявшись. А близнецы мрачно уставились на цессу, явно не одобряя ее желания вновь раздуть костер на ровном месте.

Зато Кэтрин мгновенно считала настроение Ясмины. Ее брешь — гордость. Она попросту бесилась, что я затмеваю ее своим присутствием, а я осознала это слишком поздно. Кэтрин же, явно приглашенная на ужин лишь с одной целью — стать верной компаньонкой будущей Гемеры, — скрыла насмешливую ухмылку за краем бокала и мягко поддержала цессу, уводя разговор в безопасное русло:

— О, я тоже регулярно поклоняюсь Нэалиссу. И считаю, что нам, женщинам, крайне необходимо уметь быть… гибкими, когда того требует долг, и сильными, когда приходит время.

— Звучит как тост, — хмыкнула Ясмина. Она выглядела почти довольной тем, что внимание вновь переключилось на нее, а я умело скрыла укол раздражения под хрустальной маской.

Я подняла бокал вместе со всеми, но мой взгляд невольно зацепился за архонта. Эдгар наблюдал за тем, как Кэтрин доверительно накрыла ладонь Ясмины, и в его глазах вспыхнула откровенная благодарность, в которой было намешано что-то неуместно нежное. Его алый взгляд на мгновение замер на губах Кэтрин, прежде чем он с усилием перевел его на невесту.

— За гибкость и силу, — провозгласил он торжественно.

— За доминион Гор, — прибавил Армин тише.

Он перехватил мой взгляд, направленный на брата, и я поняла: мне не показалось. Тень понимающей, почти сообщнической ухмылки скрылась за краем его тяжелого кубка с золотистым медоцветом. Нам обоим было проще молчать об увиденном, но я все равно чувствовала себя почти оглушенной.

Я не понимала: как Эдгар собирался провозгласить Ясмину своей гемерой, если его сердце уже принадлежало другой?

Это была брешь архонта Гор. И она грозила стать моей личной бедой. Ведь один неосторожный взгляд в сторону этой огненной красавицы, поразительно легко игнорирующей внимание Эдгара, — и это знание могло уничтожить союз между Севером и Югом в самом зародыше.

Но на ужине Эдгар оставался безупречен: осторожен, сдержан и подчеркнуто гостеприимен. Своей железной самодисциплиной он доказывал: этот союз нужен ему. И только благодаря этому взаимному притворному радушию мы смогли провести остаток вечера в относительном спокойствии.

Кэтрин продолжала лучезарно улыбаться, развлекая цессу и попутно пытаясь вытянуть из меня детали о жизни в Пустынях. Эдгар же с Иридой прощупывали меня на слабости, то и дело возвращая беседу к моему прошлому. На их фоне мне импонировали спокойствие и уверенность Яромира — он мастерски разбавлял пафос вечера парой коротких, метких фраз. Лишь Римус и Ворон оставались безмолвными фигурами: теми, кто больше пил и чаще молчал, но не пропускал ни единого жеста.

Однако каждый присутствующий за этим столом методично прощупывал мою оборону, выискивая ту самую трещину, через которую можно нанести удар. Ведь все это было одной бесконечной проверкой на прочность. И я была готова сражаться, красиво молчать или скалиться в ответ чарующе мило — делать что угодно, чтобы доказать им и самой себе: я достойна здесь быть.

Но каким-то немыслимым образом, вопреки здравому смыслу, для меня каждый раз исчезал весь светский гам и гул, стоило лишь украдкой позволить себе взглянуть на того, от кого мурашки бегали по затылку. Ведь он, не смущаясь, следил за каждым моим движением, впитывал каждое слово и, кажется, снова и снова задавал мне беззвучный вопрос одним этим невозможным, пугающим до дрожи взглядом кровавых глаз:

«Ну что, иллириан, нашла ли ты и мою брешь?»

И это были вовсе не глаза Ворона. Это были глаза ириса.

А я по-настоящему боялась лишь одного: что он слишком легко вскроет мою.