Дризелла

Глава 1

Я ненавижу свою мать. Звучит не очень красиво, верно? Только не спешите осуждать: видят боги, эта женщина первой меня невзлюбила. Во всяком случае, другого объяснения, почему вашу покорную слугу нарекли Дризеллой, у меня нет. Саму маму зовут Элеонор Фрэнсис де Тремейн, или леди Тремейн. Наш отец был графом Тремейн, но из-за того, что матушке не удалось зачать наследника, после смерти папы титул отошел его племяннику. Новый граф пытался ужиться с мамой, но в итоге нам пришлось покинуть родной замок, и затем мама нашла нового мужа…

Ладно, «ненавижу», пожалуй, звучит слишком; скорее, я ее… не очень люблю. Сложно любить человека, которому ты не нравишься, а маме мы обе не нравимся: и я, и моя сестра-близняшка Анастасия. Вот сейчас, к примеру, мама в стотысячный раз начала жаловаться, что боги не даровали ей хотя бы одну дочь с нормальной фигурой:

— Вы обе как мальчишки: ни груди, ни бедер! Ладно, если бы у вас хоть мордашки были миловидные, так нет. Одна длинноносая, у второй нос картошкой. За что мне такое наказание?!

Самое обидное, что она права: мы с сестрой далеко не красавицы и различаемся, пожалуй, только формой носа да цветом волос: у меня они черные, а у Анастасии — огненно-рыжие. По мне так очень красивые — я всегда немного завидовала ее шевелюре. Если насчет нашей внешности матушка говорила правду, то вот по поводу того, что боги не дали ей красивой дочери, она несколько лукавит, ведь, по крайней мере, по закону такая дочь у нее есть, и как раз сейчас она вплыла в гардеробную со стопкой выглаженной одежды.

Золушка. Имечко тоже не из лучших, но, думаю, всем плевать, как ее зовут. Такую красавицу могли бы звать даже Дризеллой — и это никого бы не смутило. Высокая, стройная, с осиной талией, в отличие от нас, и бедра, и грудь у нее явственно присутствовали. Лицо не просто «миловидное», а по-настоящему красивое: аккуратный носик, большие глаза цвета ясного неба, нежный изгиб губ. И вдобавок целый каскад золотистых волос, спадающих крупными волнами, при виде которых наши искусственные завитки сразу начинают казаться жалкими. Золушка была прекрасна — и это первая причина, по которой моя мать ее возненавидела, но далеко не последняя.

— Наконец-то, — пробурчала мама, — положи их сюда. Ты столько провозилась с ними, что мы того и гляди опоздаем на бал.

— Извините, леди Тремейн, — Золушка всегда звала ее так, — с этими оборками пришлось повозиться.

— Ладно, ступай. Тебя, кажется, еще ждет готовка ужина — не думай, что если мы уезжаем, то тебе не надо готовить.

— Конечно, ужин будет готов в срок, и да, Дризелла, я случайно испортила одну из твоих лент. Этот шелк такой коварный: чтобы прогладить — надо нажать посильнее, нажмешь сильнее — начинает темнеть. В общем, мне жаль.

— Ничего, — ответила я, чувствуя укол совести: совсем забыла запереть Люцифера, а ведь знала, что Золушке приказали погладить наши вечерние наряды. Вы спросите — какая связь между котом и глажкой белья? Самая что ни на есть прямая, если знать, кто на самом деле гладит в этом доме. Мы знаем, но никогда об этом не говорим, потому что люди, говорящие подобное вслух, очень быстро оказываются в комнате с мягкими стенами и крепко связанными руками. Мыши не могут гладить — это всем известно! Да и как этим малышкам удастся сдвинуть раскаленный металлический утюг? И вот тут, если вы начнете объяснять про сложную систему рычагов, которую мыши сконструировали специально для глажки, — вас точно упекут в психушку. Мыши не гладят! Но когда я закрываю Люцифера — мордастого перса матушки, — одежда становится более проглаженной и без таких вот мелких изъянов, как эта несчастная потемневшая лента.

— Это безобразие! — матушка не была склонна так легко прощать чужие ошибки, неважно чьи. — Я требую от тебя большей внимательности, Золушка. Дай сюда, — она забрала ленту. — Это все!

— Как скажете… миледи, — вот это «миледи» было сказано вроде бы предельно вежливо, но одновременно так саркастично, что аж скулы сводило (у маман так точно). Однако леди Тремейн сдержалась и просто проводила девушку своим фирменным ледяным взглядом.

— Держи, Дризелла, — она протянула мне испорченную ленту. — Край можно прикрыть бантом, только стряхни с нее… в общем, почисти ее хорошенько.

Матушка чуть было не сказала «мышиную шерсть», но вовремя сдержалась.

Потемневшая лента не могла испортить мой сегодняшний наряд — впервые за долгое время наши с мамой вкусы почти совпали. Это платье из зеленого шелка, отделанное черным кружевом, было не только красивым, но и превращало мою костлявую фигуру в изящную. Все дело в удачном расположении кружев: «воланы» на плечах и лента, притороченная к талии, создавали красивый переход от плеч к талии, к тому же волнообразная вставка на груди зрительно увеличивала ее — в общем, мне очень нравилось, как я в нем выгляжу. Если бы мама еще разрешила мне купить шляпку, сшитую к этому платью, — изумрудную с чудесной кружевной вуалью! Но мама только фыркнула, когда я примерила шляпку в салоне: «Дорогая, с твоим клювиком ты проткнешь эту вуаль в первый же день! Оставь такие шляпки вдовам, а волосы украсишь шелковыми лентами».

Вот… украсила.

Но вид все равно шикарный! Анастасия считала так же; шепнув, что зеленый мне к лицу, я, в свою очередь, похвалила ее коричневое шелковое платье с отделкой из лент более темного цвета. К сожалению, мама отказалась купить ей наряд из голубого шелка, мотивировав это тем, что сестра выглядит в нем «как утопленница».

***

Весенний вечер дышал прохладой, и северный ветер, будто стараясь смыть городскую духоту, уносил прочь тяжёлый запах навоза, обычный для тесного, забитого каретами двора. На бал маркизы Аргайл стеклось столько гостей, что казалось, будто весь свет решил сегодня явиться сюда разом.

Зайдя внутрь, я невольно пожелала вернуться во двор — внутри царила такая духота! Воздух был пропитан слоями запахов: сладкие духи, пудра и одеколон, смешанные с запахом пота и горячим воском от сотен свечей. Это была та самая удушающая смесь, от которой у неподготовленного человека тут же темнело в глазах.

Дамы вокруг щеголяли в туго затянутых корсетах, и их лица, несмотря на улыбки, выдавали напряжение. Я в который раз мысленно поблагодарила судьбу за то, что из-за вечного отсутствия служанок затягивать мой корсет приходилось миссис Бэгшоу. У неё не хватало ни сноровки, ни сил, и потому корсет сидел на мне куда свободнее, чем полагалось.

К маман приблизилась ее заклятая подруга — графиня Торрингтон:

— Дорогая, чудесно выглядишь! И твои прелестные дочки. Какое милое платье, Дризелла.

Я тут же покраснела — мне нечасто делали комплименты.

— Ты уже слышала? Я была в выходные в имении герцогини Ратленд, и она поделилась со мной свежими сплетнями. Представляешь — во дворце готовятся дать бал! И не просто бал! Они хотят пригласить всех знатных девиц королевства! Разве это не восхитительно?! О-ох, как же я жалею, что у меня одни сыновья. Бал для всех девиц. Дело явно в наследнике престола — говорю тебе — принцу ищут невесту, и ею может стать любая знатная дама, даже одна из твоих дочерей, — графиня кивнула в нашу сторону, улыбнувшись, но мама будто бы не разделяла ее восторгов:

— Это пока еще только сплетня, дорогая; может, они пригласят только пэров или вообще никакого бала не будет.

Однако позже мама отказалась от своих слов, поскольку ее вторая близкая подруга — маркиза Аргайл, по совместительству хозяйка бала и главная сплетница высшего света, — поделилась новостью о том, что король заказал портрет принца у знаменитейшего мастера Европы — Ганса Ван Дейка. Того самого, написавшего портреты половины монарших семей в мире. Казалось бы, ничего удивительного — просто очередной портрет принца, но новость взбудоражила умы светских завсегдатаев:

— Говорят, он уже приступил к работе!

— А вы знаете, в каком костюме позирует принц?

— Уверена, что он будет в зеленом бархатном жакете, ну, может, и не в нем, но обязательно в чем-то зеленом — ведь этот цвет подчеркивает удивительные глаза его высочества.

Не только костюм принца взволновал общество. Вот уже несколько лет среди дворян не утихали сплетни по поводу женитьбы наследника престола. И портрет, исполненный кистью известного живописца, — верный признак того, что король надумал-таки женить сына. Копии портрета разлетятся по свету, ко всем дворам монарших особ, у которых имеются дочери подходящего возраста.

— Давно пора! — изрекла матушка, когда маркиза заикнулась об этом. — Крепкая наследственность — вот основа монархии. Принцу необходимо обзавестись собственными наследниками.

— Конечно, хотя, признаться, я немного расстроена тем, что король не воспринимает наших дочерей как достойные кандидатуры на роль королевы. Это немного обидно, ведь его жена была графиней. Это давало надежду всем матерям королевства… ну, ты понимаешь? Твои дочери, наверно, расстроены? Я слышала, что дочь герцога Ратленда, едва узнав о портрете принца, лишилась чувств прямо посреди бала. Бедняжка. Она так надеялась! Многие думали… но что теперь об этом говорить?

Я не особо вслушивалась в щебет маркизы, но ее пассаж о нашем с Анастасией расстройстве меня позабавил. Нет, возможно, дочь герцога и верила, что сможет стать королевой (я слышала, что она — настоящая красавица), но мы с сестрой не были представлены ко двору и даже не видели принца вживую. Поэтому — никакого расстройства! Пусть принц возьмет в жены хоть заокеанскую дочь вождя. Меня это не волнует.

Тут я увидела в толпе Грегори — вечер сразу стал приятнее. С мистером Грегори Пенроузом я впервые встретилась на приеме у маркизы Хартфорд. Его посадили по левую сторону от меня, и весь ужин Грегори пытался вести светскую беседу. Проблема была в том, что семья мистера Пенроуза была хоть и весьма небедной, но абсолютно лишенной хоть каких-либо связей с дворянством вплоть до прошлого лета, когда его сестра вышла замуж за баронета. Это дало шанс войти в общество, и, хотя Грегори получил хорошее образование, включая танцы, поэзию, греческий язык и латынь, манеру общения светских франтов он не усвоил. Поэтому вместо хитросплетения туманных предложений и двусмысленностей бального флирта он беседовал со мной на темы, которые казались ему интересными: торговля шелком и любимые книги. И это было прекрасно!

Сомнительные манеры мистера Пенроуза, как сказала мама, меня не волновали: он говорил со мной как с другом — прямо и открыто. То, что он интересовался, что я скажу в ответ, было как глоток свежего воздуха. И пусть он не знатен, зато его семья была богата; думаю, даже матушка осознавала, что мистер Грегори Пенроуз — неплохая партия, а уж его семья точно была бы рада породниться с дочерью графа.

Самого Грегори нельзя было назвать красавцем в том смысле, какой свет вкладывал в это слово: черты его лица были простыми, чуть грубоватыми, а светло-карие глаза смотрели не с надменной холодностью, а внимательно и с участием. Шатен, невысокий, крепкий — в нем чувствовалась какая-то приземленная основательность, которую мама с лёгким пренебрежением называла «крестьянской фигурой». Но разве я сама была изящной нимфой, что украшает альбомы художников? Нет. И эта наша неидеальность странным образом нас сближала.

С Грегори было легко, свободно, будто рядом с ним можно было не притворяться, не подбирать слова, не прятать неловкость за отточенными манерами. А когда он улыбался — каждый раз, стоило нам встретиться, — в его улыбке было столько искренней радости, что моё сердце невольно отзывалось тем же теплом. Казалось, сама судьба нарочно подкидывала нам эти встречи: то на прогулке, то на приёме, где мы умудрялись найти тихий уголок, то в магазине сладостей, даже в лавке модного платья, куда он зашёл по делам отцовской фирмы.

В настоящий момент Грегори разговаривал с каким-то джентльменом возле камина, и, поскольку матушка отвлеклась, приветствуя виконтессу Честертон, я решила не упускать возможности подойти поздороваться с ним:

— Добрый вечер, господа! Мистер Пенроуз, не знала, что вы посетите сегодняшний прием; ваша сестра говорила, что вы вернетесь из Бембриджа только в конце месяца.

Он сразу же повернулся ко мне и улыбнулся — никакой светской маски, никакой натянутой любезности:

— Здравствуйте, леди Тремейн, как всегда, счастлив встретить вас. Мне удалось вырваться пораньше — не хотелось пропускать столь грандиозный прием.

Сегодняшний вечер ничем не выделялся среди прочих светских раутов: те же лица, те же разговоры, тот же тяжелый аромат духов, оседавший в воздухе, словно пыль. Но всякий раз, когда Грегори рассказывал о подобных приемах, они обретали в его устах совершенно иной оттенок: «Музыканты превзошли сами себя! — так и слышался мне его воодушевленный голос. — Я словно побывал в райских кущах! А ужин — изысканное вино и превосходное мясо, оно буквально таяло во рту! Ах, вечер леди Уотридж был само совершенство!»

Тогда как я помнила совсем другое: душную тесноту зала, едкие мамины замечания насчёт кислого пюре, дрожащий голос певицы, сбивавшейся на высоких нотах, и нелепый спор между хозяином дома и лордом Кавендишем по поводу политики. Наверное, всему виной была новизна: семья Пенроуз лишь недавно начала появляться в свете, и Грегори не успела приесться атмосфера салонов и толкучка балов.

А может, он и правда был из тех редких людей, кто умеет радоваться мелочам? Кто не замечает кислого пюре, потому что рядом подали изумительный десерт? Кто слышит не фальшь, а старание? Мне хотелось в это верить, так же как и в то, что мы станем счастливой семьей.

Я почти не сомневалась, что мистер Пенроуз хочет сделать мне предложение — после нашей последней встречи он прислал мне корзину цветов. Ну, в письме не было указано конкретно мое имя, просто: «Прекрасные цветы для прекрасной леди от мистера Пенроуза». Но кому еще он мог их прислать? С Анастасией они почти не разговаривали, да и он не смотрел в ее сторону. Матушка, конечно, выразила свое недовольство аппетитами семьи Пенроуз:

— Он правда думает, что его внимание льстит нам? Мало того, что эти нувориши имеют наглость посещать балы, теперь они считают себя удачной партией для леди? Королю следовало ввести для торгашей новые налоги, а то деньги бьют в голову этим беднягам.

Но цветы она оставила, а значит, не была против ухаживаний мистера Пенроуза; наверное, решила, что мой неравный брак станет стартовой площадкой для Анастасии — и уж она урвет кого-то получше «мистера».

— Вы уже слышали разговоры о предстоящем королевском бале? — спросила я о самой громкой сплетне вечера.

— Да, волнующая новость — наверняка это будет поистине грандиозно! — с этим было сложно спорить. Королевский бал — это совсем другой уровень.

— И, возможно, после него мы узнаем имя избранницы принца, — я позволила себе лукавую улыбку в надежде, что мистер Пенроуз поймет мой прозрачный намек о нашей возможной помолвке. В конце концов, ему уже пора было переходить к более активным действиям — пригласить меня на прогулку по парку или спросить разрешения прийти к нам с визитом.

— О, это было бы замечательно, — мне показалось, или мистер Пенроуз слегка покраснел? — Принцу пора уже обзавестись наследником…

Надо же, у них с мамой, оказывается, есть схожие взгляды.

— … Семья и наследие — главные столпы монархии, не так ли?

— Разумеется, хотя сейчас многие не торопятся вступать в брак. Отходят в прошлое брачные традиции наших родителей — когда выбор за жениха и невесту делали их семьи. Мне кажется, что сейчас, когда начали прислушиваться к мнению самих молодых людей, счастливых браков станет больше.

— Полностью с вами согласен, — с жаром ответил Грегори. — То, что зов сердца нынче не пустой звук, — несомненное доказательство развития общества. И мы можем… надеяться, что нам удастся… что мы не будем отвергнутыми нашими избранниками, — смутившись, мистер Пенроуз замолк, но после слов про «зов сердца» я и так его плохо слушала, мысленно составляя список гостей на нашу свадьбу.

Семья и наследие… что ж, звучит неплохо!

***

Отсутствие постоянного штата прислуги приучило нас с сестрой к небывалой свободе передвижения. По правилам этикета нас с Анастасией постоянно должна была сопровождать либо старая матрона, либо личная горничная, но Золушка умудрялась отвадить от нас уйму прислуги. Поэтому в настоящий момент мы либо ходили вместе с матушкой, либо кто-то из нас ходил в сопровождении экономки, а вторая — маменьки. Но миссис Бэгшоу не всегда могла выйти из дома: дни прихода мясника, булочника и зеленщика, а также большой стирки вынуждали ее оставлять нас на произвол извозчиков и подружек, у которых, в отличие от нас, были сопровождающие.

Вот и сегодня матушка ушла на чай к леди Говард, миссис Бэгшоу была занята стиркой, а потому мы с Анастасией выехали на прогулку в парк вместе с дочерьми маркизы Аргайл — Аннабель и Элизабет. В парке было многолюдно: множество нянек с детьми, последние носились вокруг пруда, рискуя сбить с ног прохожих. Торговцы сладостями медленно рассекали толпу, возбуждая аппетит своим ароматным ассортиментом: жареные каштаны, яблоки в карамели, засахаренные фрукты, шоколадные конфеты в яркой обертке. Мы купили по яблоку и расположились в беседке на берегу пруда. Разговоры, как обычно, свелись к потенциальным женихам.

— В этом сезоне интересных новичков нет, — авторитетно заявила Аннабель.

— Не скажи! — возразила ее младшая сестра. — А как же барон Марлей, вернувшийся с учебы за границей? Богатый наследник и к тому же весьма милый.

— Это он-то милый? У него же лысина намечается, и это в 23 года!

— Зато черты лица красивые и фигура вполне статная.

— Нет, я скорее согласилась бы выйти за мистера Пенроуза, но, кажется, он уже занят, не правда ли, Дризелла? — Аннабель хитро улыбнулась, повернувшись ко мне.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала я максимально равнодушным тоном, но щеки предательски заалели. «Надо же, другие тоже заметили, что мистер Пенроуз проявляет ко мне повышенный интерес».

— Не самая плохая партия, — кивнула Элизабет. — Пусть они и не дворяне, зато какое состояние!

— А что насчет графа Ковентри, Аннабель? — спросила Анастасия. — На балу леди Торингтон он дважды пригласил тебя на танец. — Теперь пришла очередь краснеть леди Аргайл.

Через час сплетен и болтовни о джентльменах девушки решили скататься в лавку шляпницы — посмотреть, не привезли ли расшитые шелком бархатные перчатки, которые ждали на этой неделе. Я, в свою очередь, попросила высадить меня возле городского рынка, обещая подойти в лавку позже.

Анастасия понимающе улыбнулась: она знала о моем тайном пристрастии — рыба, точнее копченая рыба, — прекрасный дар моря. Мама категорически запрещала употреблять ее в пищу из-за запаха, «неподобающего леди». Поэтому в доме ее никогда не держали, но изредка я покупала рыбку на рынке, чтобы втихаря съесть ее на пустой кухне. Если бы матушка узнала об этом… страшно даже представить, что за этим последовало. Наверное, заперла бы меня в моей комнате. И ключ держала бы при себе. Но рыба стоила этого риска. Разумеется, леди нельзя было появляться в таком месте, как общественный рынок: одно дело — лавка модистки, и совсем другое — целая площадь «невоспитанной черни» (по ласковому определению мамы). И да, мне было здесь не по себе — слишком много людей, криков, грязи, хотя сама атмосфера рынка завораживала: эти люди казались куда свободнее, нежели разодетые завсегдатаи бальных залов. По крайней мере, женщины вели себя куда свободнее, хотя мама бы сказала: «развязнее».

Вот и миссис Брукс, знакомая торговка рыбой, ругалась как сапожник и часто смеялась громким и лающим смехом.

— А-а-а, мои глаза старой больной женщины меня не обманывают? Это ж леди-рыбоедка!

Не самое милое прозвище, но от мамы я слышала и похуже.

— Добрый день, миссис Брукс! — натянуто улыбнулась я, потому что ее возглас про «леди-рыбоедку» привлек внимание половины рынка.

— И вам не хворать, вашмилость. Чего сегодня приглянулось? Есть отличная треска, вполне приличная палтусина, пикшу вам не предлагаю — это для нас, для простых людей, а может, старую добрую «кипперс»? Глядите, какая красавица! Янтарная, что твои глазки.

— У тебя глазки тоже ничего, Мэдди, — шаловливо заявил торговец за соседней лавкой.

— Вот только от тебя приятностей мне не хватало, Слюнявый Билл! Не смущай леди. Дыши в сторону, а то виски несет — аж в глазах темнеет.

— Дык утречком прохладно было, ну и…

— Да ну тебя. Будете брать, вашмилость?

— А? Да, конечно, пару кусочков сельди, пожалуйста.

— Пару так пару, — миссис Брукс упаковывала рыбу в промасленную бумагу, и я бережно уложила сверток в свою сумку. Плевать, что пропахнет рыбой, — проветрю ее потом на балконе.

Сестра и леди Аргайл уже купили перчатки и посмотрели все новинки, так что, после того как я подошла к лавке, мы отправились по домам. Дома Анастасия ушла в музыкальный салон — тренироваться игре на фортепиано. У меня по расписанию тоже должна была быть музыка — пение, но я не спешила присоединиться к сестре. Пусть поиграет в свое удовольствие, а я пока сбегаю на кухню.

Кухня с некоторых пор превратилась во владения Золушки (не считая того, что так-то весь дом принадлежал ее отцу; правда, мистер Даррем не раз его закладывал, а мама выплатила закладные, так что это был спорный вопрос). Приближаясь к дверям кухни, я невольно замедлила шаг, не зная, то ли покашлять, то ли, наоборот, подкрасться и прислушаться. Там ведь мог находиться кто угодно: мыши, птицы, Золушка с ухажером. Надо было взять Люцифера и запустить его первым. Я все-таки замерла, прислушиваясь. Вроде бы тихо. Может, Золушка в саду или у себя в комнате? Ладно, глупо топтаться на месте, тем более что мама скоро вернется из гостей. Я решительно открыла дверь — кухня встретила меня полной тишиной. Слава богу! Можно спокойно полакомиться.

Хоть я не так часто заходила на кухню — ради рыбы и, может, за стаканом молока на ночь, когда у нас был «безслуговой» период, — но точно знала, где находится ящик со столовыми приборами, поэтому очень удивилась, когда на привычном месте не оказалось ножа для рыбы. На всякий случай я открыла соседний ящик — там был жуткий беспорядок. Словно кто-то вытряхнул содержимое, а потом быстро запихнул все обратно, не сложив, как было. И куда же запропастился этот проклятый нож?!

— Я могу тебе чем-то помочь, Дриззи? — сердце сжалось от испуга, хотя «Дриззи» меня звала только Золушка; на миг мне показалось, что это вернулась мама. Золушка стояла в дверях с корзинкой, в которой виднелась репа (все-таки она была в саду), и смотрела на меня с крайним подозрением. Наверное, видела, как я роюсь в ящике.

— Я тут… ищу нож для рыбы, ты его не видела? — чуть заикаясь, спросила я, тут же разозлившись на себя: неужели так сложно спокойно спросить?

— Нож для рыбы? Понятно, — Золушка насмешливо улыбнулась, стрельнув глазками на мою сумку. Естественно, она знала про мою запретную страсть. — Он был где-то здесь, — сказала она и открыла дверцу шкафчика.

«Шкафчик?! Я точно помню, что он лежал в ящике».

— Миссис Тревис, наша последняя кухарка, сделала небольшую перестановку, и я не успела вернуть все на прежнее место, — объяснила Золушка, заметив мою растерянность.

— А, ну… хорошо, молодец. Может, ты хочешь бутербродов с рыбой?

— Спасибо, но у меня еще много дел: графиня Тремейн велела обрезать розовые кусты, и я еще не приступала к этому, так что извини, в другой раз, — девушка мило улыбнулась, тогда как у меня на душе сразу стало гадко, будто это я заставляла Золушку работать за всех слуг.

Золушка вернулась в сад, а я, постояв, принялась резать рыбу для бутербродов, не чувствуя той радости, что переполняла меня еще пять минут назад. Что тут можно сделать? Хотя... кое-что я могла: например, сделать пару бутербродов и принести ей в сад. Бедняжка, поди, еще не обедала. Воодушевившись, я быстро нарезала рыбу и хлеб, масло, привезенное только сегодня, чай — благо возле камина всегда стояло ведро с чистой горячей водой. Уложив еду на поднос, я выглянула в сад.

Непохоже, чтобы Золушка надрывалась, обрезая кусты: Винс Гиффард, наш друг детства, вовсю орудовал садовыми ножницами, Золушка же сидела рядом на скамье.