Помнить, чтобы жить

Пролог

— Эмбер… Эмбер, ну же, очнись.

Голос доносится будто сквозь толщу воды. Меня трясут за плечи, но я не подаю признаков жизни. Тело ватное, непослушное.

— Нет, только не покидай меня, — срывается мужской голос. В нём отчаяние.

Я хочу крикнуть: «Я здесь! Я жива!» — но не могу даже пошевелиться.

— Скорую! Вызовите скорую! — кричит он уже не таясь.

— Вызвали! — отвечает кто-то из толпы.

— Солнышко… только держись.

***

Приехала скорая. Меня всё так же кто-то держит на руках. Не отпускает.

Аккуратно, но быстро перекладывают на каталку. Я слышу чужие мужские голоса — отрывистые, деловитые.

— Что с ней?

— Пулевое ранение в грудную клетку. Входное отверстие справа, выходного нет. Кровь идёт активно. Кем вы ей приходитесь?

— Жених.

— Кровопотеря серьёзная. Давление — сорок на двадцать.

— Пульс нитевидный… Так, пульс пропал.

— Срочно в операционную! Начинаем реанимацию в машине.

Меня закатывают внутрь. Вой сирены режет уши. Кто-то командует: «Раз, два, три» — и грудную клетку сдавливает резким, ритмичным толчком.

— Нет реакции. Адреналин!

Препарат вливается жаром по венам.

— Ещё раз!

Толчок. Ещё. Свет над головой мигает и расплывается в белое сияющее пятно.

— Время — одиннадцать сорок три. Констатирую смерть.

Я уже не слышу окончания фразы. Голоса уходят вдаль, будто я падаю в глубокий тёмный колодец. В последнюю секунду, где-то далеко-далеко, доносится его шёпот:

— Прощай, Эмбер…

А потом — пустота. Ни звука. Ни света. Ни боли.

Часть. 1. Золотая нить

Глава 1.

Сознание возвращается рывком — резким, болезненным, будто кто-то дёрнул за шнур выключенной лампы, и она снова загорелась. Я открываю глаза. Надо мной — низкий бревенчатый потолок, потемневший от времени и копоти. Пахнет сухими травами, дымом, чем-то терпким и незнакомым. Пахнет жизнью.

Я резко сажусь — и тут же жалею об этом. Голова кружится, перед глазами плывут чёрные точки, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я прижимаю ладонь к грудной клетке — туда, где должно быть входное отверстие от пули.

Ничего. Только грубая серая ткань рубашки и кожа под ней — горячая, живая, гладкая. Ни раны. Ни крови. Ни боли.

Но ведь я помню.

Помню лицо — мужское, красивое, искажённое отчаянием. Помню его крик: «Нет, только не покидай меня». Помню, как он тряс меня за плечи, как прижимал к себе, как его голос срывался в шёпот: «Солнышко… только держись». Помню вой сирены, холод каталоги, чужие руки, чужие голоса. «Пулевое ранение». «Давление — сорок на двадцать». «Пульс пропал». Адреналин. Реанимация. И потом — резкий, отрывистый голос: «Время — одиннадцать сорок три. Констатирую смерть».

А потом — пустота. Ни звука. Ни света.

И вот теперь — бревенчатый потолок и запах трав.

Я жива.

И я ничего не помню. Кроме имени. Эмбер.

Кто я? Что это за место? Кто в меня стрелял? Почему я оказалась здесь — и где это «здесь»? Пустота в голове звенит, как натянутая струна. Есть только имя — и лицо того мужчины. Он звал меня солнышком. Он плакал.

Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и только теперь замечаю, что тело какое-то чужое. Лёгкое. Слишком лёгкое, будто до этого я носила тяжёлый доспех, а теперь наконец сняла его. Руки и ноги слушаются с непривычной, пружинистой готовностью, как у человека, который никогда не был болен. Как у того, кто родился заново.

Я поднимаю руки к лицу, чтобы растереть виски, прогнать туман из головы — и замираю.

На левом запястье, прямо под ладонью, там, где кожа самая тонкая и просвечивают голубые жилки, сияет линия.

Тонкая. Золотистая. Она не похожа на рисунок, нанесённый сверху — краской или иглой. Она идёт изнутри, из-под кожи, будто вена, по которой течёт не кровь, а расплавленный свет. Длиной не больше ногтя. Она едва заметно пульсирует в такт сердцу — или мне это только кажется?

Я подношу запястье к глазам. Свет в комнате тусклый — окно закрыто ставнями, горит только свеча на столе, — но линия видна идеально чётко. Она не бликует, не отражает свет, она сама — источник. Тёплый, тихий, живой.

Я провожу по ней пальцем правой руки. Медленно. Осторожно.

И вздрагиваю.

Это не просто тепло. Это ток. Слабый, щекотный импульс, который от запястья бежит вверх по руке, потом — по плечу, в шею, и оседает где-то глубоко под сердцем тревожной, сладкой дрожью. Будто я коснулась не кожи, а оголённого нерва. Будто я дотронулась до собственной памяти — и она шевельнулась во тьме, как разбуженный зверь.

Что это? Кто это сделал? И когда?

Я не знаю. Но отчего-то точно знаю: это не болезнь. Не клеймо. Не рана. Это часть меня.

Я сижу, прижав запястье к груди, когда дверь скрипит и открывается.

На пороге стоит парень.

Высокий. Широкие плечи, светлые волосы взлохмачены, будто он только что провёл по ним пятернёй. На нём свободная туника из небелёного льна, перехваченная на поясе кожаным ремешком с парой подсумков. Штаны из грубой, но чистой ткани, заправленные в высокие сапоги. Одежда простая, добротная, но незнакомая — такую не носят в моём мире. Или в моём времени.

Лицо у него открытое. Сейчас на нём застыло странное выражение — смесь тревоги и облегчения, как у человека, который несколько часов просидел у постели больного и наконец дождался, когда тот откроет глаза.

— Очнулась, — выдыхает он. Голос глубокий, с тёплой хрипотцой. — Ну наконец-то. Мы уж думали, ты не придёшь в себя. Знахарка сказала — жива. Тело здоровое, сердце бьётся. Но сознание ушло слишком глубоко. Говорила, может, и не вернёшься.

Он делает шаг в комнату, и в тусклом свете свечи я вижу его лучше. Молодой, может, двадцать-двадцать два года. На скуле — тонкий белый шрам. Глаза серые, внимательные.

— Где я? — голос звучит хрипло, будто я не говорила много дней. Я прочищаю горло. — Что это за место? И кто вы?

Парень садится на грубо сколоченный табурет у кровати и складывает руки на коленях. Движения спокойные, но в глазах — настороженность. Не враждебная. Скорее — заботливая.

— Меня зовут Кевин. Ты в городе Эртант. Это… как бы тебе объяснить. Это не совсем обычный город. Он не на картах. И попадают сюда не по своей воле.

— Что значит «не по своей воле»? — я хмурюсь и машинально прижимаю одеяло к груди.

— Ты умерла, Эмбер, — говорит он просто, без пафоса, без намёка на шутку. — И родилась заново. Здесь. Поэтому ты ничего не помнишь. Так бывает у всех перерождённых в первые дни. Память приходит потом. Или… не приходит. Зависит от тебя.

Я смотрю на него во все глаза. Умерла. Переродилась. Слова звучат как бред. Но что-то внутри меня — не разум, а что-то глубже, что-то на уровне костей — знает: он не лжёт.

Дверь снова открывается. На этот раз в комнату входит девушка.

Она невысокая, изящная, с каштановой косой, которая спускается через плечо почти до пояса. Волосы густые, блестящие, с рыжеватым отливом там, где на них падает свет свечи. Черты лица тонкие, правильные, но не кукольные — в них есть что-то острое, волевое, особенно в линии скул. Глаза янтарного цвета смотрят прямо, изучающе, но без наглости. Одежда похожа на одежду Кевина — простая туника, только из более светлой ткани, и на поясе висит не ремешок, а целый пояс с маленькими кармашками разного размера. В руках она держит глиняную кружку, от которой поднимается пар. Запах — травяной, горьковатый, но приятный.

— Привет, соня, — говорит она. У неё голос звонче, чем у Кевина, и говорит она быстрее, будто привыкла, что её перебивают и нужно успеть высказаться до того, как отнимут слово. — Меня зовут Кейси. А это — он уже представился — Кевин. Мы нашли тебя у восточных ворот вчера вечером. Ты лежала лицом в пыли. Мы сначала подумали — мёртвая. А потом ты задышала и мы притащили тебя к знахарке. Ну, то есть, Кевин притащил. Я только сумку несла. Но это детали. Важно, что ты жива и уже сидишь.

Она садится на край кровати — без спроса, но так естественно, что это не кажется вторжением. Протягивает мне кружку.

— Выпей. Это отвар. Горький, зараза, но полезный. Помогает вернуть силы и прояснить голову. Знахарка специально для тебя оставила. Сказала — очнётся, сразу напои.

Я беру кружку в ладони. Глина тёплая, шероховатая, приятная на ощупь. Делаю осторожный глоток. Отвар действительно горький, вяжущий язык, но он горячий, и от него по телу разливается спокойное, уверенное тепло. Будто внутри зажгли маленькую свечку.

— Спасибо, — говорю я, и голос звучит уже твёрже. — Меня зовут Эмбер. Я… я больше ничего не помню. Только имя. И ещё…

Я замолкаю. Кейси наклоняет голову, и её коса скользит по плечу.

— Что «ещё»?

— Я помню, как умирала. Пуля. Кровь. Врач сказал: «Время — одиннадцать сорок три. Констатирую смерть». А потом темнота. А потом вы.

Кейси и Кевин переглядываются. Между ними происходит тот молчаливый диалог, который бывает только у людей, давно и хорошо знающих друг друга. Одно короткое движение бровей — и они приходят к какому-то общему выводу.

— Память о смерти — это нормально, — говорит Кейси, снова поворачиваясь ко мне. — Почти все перерождённые помнят свои последние минуты. А вот то, что было до этого — стирается. Иногда навсегда. Иногда — до первого Испытания.

— До первого чего?

Вместо ответа Кейси берёт мою левую руку и осторожно, кончиками пальцев поворачивает запястьем вверх. Моя золотая линия сияет в полутьме. Кейси смотрит на неё с интересом — так, как художник смотрит на чужой эскиз.

— Метра, — говорит она тихо. — Уже появилась. Значит, процесс пошёл правильно. Иногда у новеньких метра задерживается на несколько дней. А у тебя — сразу. Это хорошо. Или плохо. Зависит от того, что она тебе покажет.

Она отпускает мою руку и закатывает левый рукав своей туники. Сначала до локтя. Потом — выше, почти до плеча. И я вижу.

Вся её левая рука, от запястья до сгиба локтя, покрыта сложным, невообразимо красивым узором из тонких золотых линий. Они переплетаются, словно корни векового дерева, расходятся и сходятся снова. Это не хаотичный рисунок — в нём есть ритм, есть структура, есть смысл, который я пока не могу разгадать. Линии разной толщины: некоторые — едва заметные, словно волоски, другие — яркие и чёткие. И среди них — двадцать четыре поперечные чёрточки, похожие на зарубки на мерной планке или на древке копья, которое помнит каждую битву. Чёрточки вплетены в общий узор, но при этом выделяются — они темнее, глубже, и от них исходит едва заметное свечение, немного другого оттенка, не золотого, а с примесью серебра.

— Это моя метра, — говорит Кейси. Она кладёт свою руку на одеяло рядом с моей. — Двадцать четыре шага. Каждая такая чёрточка — это одно Испытание, которое я прошла. Один кусок моего прошлого, который я увидела и приняла. Или пережила заново. Или переиграла. Зависит от того, что мне выпало.

Я смотрю на свою руку. Одна короткая линия. Одна.

— А твоя метра — это начало, — продолжает Кейси. — Она появилась сегодня ночью. Ты ещё ничего не прошла кроме смерти. Но это временно. Метра растёт. Не спрашивай как — я не знаю. Может, она как растение, которое питается переживаниями. Может, это магия. Может, технология настолько продвинутая, что мы не отличаем её от чуда. Но факт остаётся фактом: каждые две недели она начинает жечь. И тогда ты отправляешься в Испытание.

— В Испытание, — повторяю я. — Куда?

— В своё прошлое, — говорит Кевин от двери. Он всё это время стоял, скрестив руки на груди. — Не в чьё-то чужое. Не в абстрактный лабиринт. А в твою собственную жизнь. В те моменты, которые ты забыла. Или которые привели тебя к смерти. Метра — это как ключ. Или как дверь. Она открывает то, что закрыто.

— Но зачем?

Кейси вздыхает и убирает руку с одеяла. Рукав туники падает обратно, скрывая узор.

— Этого мы не знаем, Эмбер. Правда не знаем. Никто из нас. Мы все — перерождённые, которые умерли в своих мирах и очнулись здесь. В Эртанте нас около сотни. И у каждого на левой руке — метра. Каждые две недели она отправляет нас в прошлое. Мы проживаем заново определённые моменты своей жизни. Иногда — по несколько минут. Иногда — дни. И мы должны что-то сделать. Понять. Принять. Исправить. Или просто — пережить. А если не справляемся…

Она замолкает. Я жду.

— Если не справляемся, мы умираем, — заканчивает Кевин. — Не только там. Но и здесь. Навсегда.

В комнате повисает тишина. Только свеча потрескивает на столе, и где-то далеко, за стенами, слышен приглушённый собачий лай. Я смотрю на свою метру — крошечную золотую ниточку. Она всё так же пульсирует в такт сердцу. Или это моё сердце пытается подстроиться под её ритм?

— Но что я должна вспомнить? — тихо спрашиваю я. — Если я ничего не помню?

Кейси улыбается — грустно, почти нежно.

— Вот в этом и суть, Эмбер. Твоя метра всё помнит за тебя. В ней хранится всё. Вся твоя жизнь. Все твои ошибки. Все твои тайны. И она будет показывать их тебе — кусочек за кусочком. Пока ты не вспомнишь всё.

— Или пока не умрёшь, — добавляет Кевин.

Кейси пихает его локтем в бок.

— Ты вообще не умеешь обнадёживать, ты в курсе?

— Я реалист, — пожимает плечами он.

Но я почти не слышу их перепалку. Я смотрю на золотую линию на запястье. Она маленькая, но она живая. И она — я. Или я — это она.

— Завтра утром, — говорит Кейси, поднимаясь с кровати, — мы покажем тебе город. И Коллегиум покажем. Там учат всему, что нужно знать перерождённому. Медитации, контроль памяти, основы выживания в прошлом. История миров — настоящих, из которых мы все родом. Тебе понадобятся эти знания. А пока — спи. Отдыхай. Тебе нужно набраться сил. Первое Испытание обычно приходит раньше, чем ждёшь.

Она забирает у меня кружку и поправляет одеяло. Кевин кивает и выходит, закрывая за собой дверь.

— Почему вы помогаете мне? — спрашиваю я, когда Кейси уже берётся за дверную ручку.

Она оборачивается. На мгновение я вижу в её янтарных глазах что-то очень старое и очень усталое. Что-то, что не соответствует её юному лицу.

— Потому что когда-то мы тоже открыли глаза в незнакомом городе и ничего не помнили, — тихо говорит она. — И кто-то помог нам. Это главное правило Эртанта: не бросать новеньких. Потому что в одиночку свои прошлые жизни не вытащить. А ещё…

Она замолкает.

— Что?

— А ещё твоя метра очень похожа на мою, когда она только появилась, — говорит Кейси. — Такая же тонкая. Такая же яркая. Я тогда тоже ничего не помнила. А теперь помню слишком много.

Она выходит, и дверь за ней закрывается. Я остаюсь одна.

В комнате тихо. За окном — глубокое, тёмное небо без звёзд. Свеча на столе догорает, пламя колеблется. Я поднимаю левую руку и снова смотрю на метру. Крошечная золотая нить. Моя первая линия. Моё первое начало.

Что ты скрываешь? Чьё лицо я видела перед смертью? Почему он назвал меня солнышком? И почему при мысли о нём внутри поднимается такая боль, что хочется закричать, хотя я даже не помню его имени?

Я ложусь и прижимаю запястье к груди. Метра мягко светится сквозь пальцы. Я засыпаю под её тихую пульсацию, и в моём сне нет ничего — только голос. Мужской. Далекий.

«Прощай, Эмбер».

Я не знаю, прощается он или обещает вернуться.

Глава 2.

Утро встречает меня ярким солнечным лучом, который пробивается сквозь щель в деревянных ставнях. Луч падает прямо на лицо — тёплый, настойчивый. Я просыпаюсь медленно, выплывая из глубокого, тяжёлого сна без сновидений. Первое, что я чувствую — тепло на левом запястье. Метра.

Я поднимаю руку к лицу. Золотая линия на месте. Она всё та же — тонкая, короткая, но, кажется, стала чуть ярче, чем вчера. Или это только игра света. Солнце делает её почти невидимой — в утренних лучах золото теряется на коже, но если чуть повернуть запястье, она вспыхивает.

Я долго лежу и смотрю на неё. Пытаюсь привыкнуть. Пытаюсь принять.

Человек, который меня убил — или который был рядом, когда меня убивали — он тоже где-то там, внутри этой линии. И однажды мне придётся вернуться к нему. Увидеть его снова.

От этой мысли внутри всё сжимается. Но вместе со страхом приходит и что-то ещё. Любопытство. Желание узнать. Потому что не знать — ещё страшнее.

Я сажусь на кровати и оглядываю комнату. При дневном свете комната выглядит иначе — не таинственно и мрачно, а просто и уютно. Бревенчатые стены, выскобленный добела деревянный пол. На полках — глиняные горшки с крышками, пучки сухих трав, связки каких-то кореньев. У окна — стол из грубо отёсанных досок, а на нём — ступка с пестиком, остатки растёртой смеси, похожей на сушёные лепестки. В углу — круглая печь, обмазанная глиной, сейчас не топлена, но от неё всё ещё веет вчерашним теплом. Всё простое, но сделанное с заботой.

На табурете рядом с кроватью лежит аккуратно сложенная одежда. Я беру её в руки и рассматриваю. Туника светло-серого цвета из мягкой льняной ткани, свободного кроя, но с вытачками на талии, так что будет сидеть по фигуре. Штаны из похожей ткани, удобные, с завязками на щиколотках. И кожаные сандалии — простые, на плоской подошве, с ремешками, которые оплетают лодыжку. Кто-то оставил это здесь, пока я спала. Кейси или знахарка.

Я одеваюсь, завязываю волосы в хвост найденной на столе кожаной тесёмкой и выхожу за дверь.

За дверью оказывается небольшая гостиная. Здесь уютнее — круглый стол, несколько табуретов, большой очаг, в котором уже потрескивает утренний огонь. На стене висит тканый гобелен с каким-то сложным геометрическим узором, напоминающим переплетённые ветви. Или метры.

За столом сидят Кевин и Кейси. Перед ними глиняные кружки, плетёная корзинка с хлебом, миска с мёдом и несколько яблок. Кейси что-то рассказывает, размахивая руками, но при виде меня замолкает.

— Доброе утро! — она улыбается. Улыбка у неё открытая, живая. — Ну, как ты? Как спалось? Сны были?

Я сажусь к столу, и Кевин пододвигает мне кружку и отламывает кусок хлеба.

— Спала без снов, — говорю я. — Но метра всё ещё здесь. Я проверяла.

Кевин коротко усмехается.

— Боишься, что исчезнет?

— Боюсь, что всё это сон. И я проснусь в другом месте. Или не проснусь вообще.

Кейси намазывает хлеб мёдом и протягивает мне.

— Это нормально. Все мы через это проходили. Я первые три дня вообще не могла поверить. Всё ждала, что сейчас закрою глаза — и открою в каком-нибудь другом мире. Но Эртант — он довольно настырный. Он не отпускает.

— Ну, показывай, — говорит Кевин.

— Что показывать?

— Руку.

Я кладу левую руку на стол ладонью вверх. Золотая линия сияет в утреннем свете. Кейси закатывает свой рукав до локтя — на свету её метра кажется ещё сложнее и красивее. Каждая линия переливается, как настоящий драгоценный металл. Кевин тоже обнажает своё запястье — его метра чуть короче, чем у Кейси, четырнадцать чёрточек вместо двадцати четырёх, но линии более прямые, резкие, словно высеченные резцом. Они не такие изящные, как у Кейси, но в них чувствуется сила.

— Поздравляю, — говорит он. — Теперь ты официально перерождённая.

После завтрака они выводят меня на улицу.

Я замираю на пороге дома знахарки, не в силах сдержать изумлённого вздоха.

Город Эртант — это не просто город. Это лабиринт. Узкие мощёные улочки вьются между деревянными домами с островерхими крышами, крытыми красной черепицей. Фасады украшены резными наличниками и ставнями, раскрашенными в разные цвета — где синий, где зелёный, где выцветший от времени жёлтый. Над входными дверями висят пучки сухих трав и маленькие кованые фонари, которые сейчас не горят, но вечером, наверное, превращают улицы в золотую сеть.

Воздух пахнет цветущей липой, речной водой и свежим хлебом. Где-то рядом, за поворотом, должно быть, пекарня — слышен запах сдобы и корицы. Над крышами носятся ласточки, и их острые крылья рассекают утренний свет.

Мы выходим на главную улицу. Здесь шире, больше людей. Прохожие одеты примерно так же, как мои спутники — простая, но добротная одежда, натуральные ткани, никакой синтетики. Женщины в длинных юбках, мужчины в туниках и штанах, дети бегают босиком прямо по мостовой. У одного мальчишки я замечаю на запястье слабый золотистый проблеск. Перерождённый. Ребёнок.

— Сколько здесь живёт перерождённых? — спрашиваю я, провожая мальчика взглядом.

— Около сотни, — отвечает Кевин. — Всего в Эртанте — тысячи три жителей. Остальные — коренные. Они родились здесь, живут и умирают здесь. Про метру они знают, но не вмешиваются. Уважают. Некоторые даже завидуют. Представляешь? Завидуют тому, что мы каждые две недели рискуем жизнью ради кусочка собственного прошлого.

— А вы сами откуда? — спрашиваю я. — Вы из одного мира?

Кейси качает головой.

— Я из мира, который называется Аэлис. Там сплошные океаны и летающие острова. Кевин — из Орены, где вместо солнца — три луны и вечные сумерки. Мы все из разных реальностей. Но всех объединяет одно: мы умерли в своих мирах. И родились здесь.

Мы проходим мимо рыночной площади. Торговцы раскладывают товар — связки трав, глиняную посуду, ткани, украшения, оружие. Да, оружие — на одном из прилавков я вижу ножи и короткие мечи, разложенные на выцветшем бархате. Рядом с ними — кожаные наручи и наплечники. Товар для перерождённых, догадываюсь я.

— Оружие — это обязательно? — тихо спрашиваю я.

— Не всегда, — отвечает Кейси. — Зависит от прошлого. Если ты была солдатом или попала в переделку — пригодится. Если твоя жизнь была мирной — возможно, и не понадобится. Но это никогда не знаешь заранее. Поэтому в Коллегиуме учат всему.

И вот мы перед ним.

Коллегиум Эртанта — это двухэтажное здание из светлого камня с широкими окнами, забранными коваными решётками. Вывеска над входом вырезана из дерева и выкрашена в золотой: «Коллегиум Эртанта» — а ниже, более мелкими буквами: «Знание — опора идущего сквозь тьму». Вокруг здания разбит небольшой сад с дорожками, посыпанными гравием, и каменными скамьями. На скамьях сидят студенты —

Глава 3.

Тьма расступается не сразу. Сначала возвращаются звуки — обрывками, как настроенное между станциями радио. Шум дождя. Шелест шин по мокрому асфальту. Где-то далеко — сирена, и сердце пропускает удар, но нет, это не та сирена, не скорая, просто полицейская машина пронеслась где-то в соседнем квартале. Потом запахи: мокрый асфальт, бензин, нагретый металл двигателя, и — тонкий, цветочный, с нотками жасмина и ванили. Мои духи. Я узнаю их мгновенно, хотя не помню, как они называются.

Потом — ощущения. Я сижу. Спинка кожаного сиденья мягко давит на позвоночник, под ладонями — прохладная ткань платья. Пальцы сжимают подол, сминают складки. Я смотрю на руки — и вздрагиваю. Это мои руки. Но не те, к которым я привыкла за последние два дня в Эртанте. Эти руки тоньше, изящнее, с аккуратным маникюром и серебряным кольцом на среднем пальце. Кольцо — тонкий ободок с крошечным камнем, опалом или лунным камнем, — выглядит дорогим и особенным.

А потом приходит зрение.

Я сижу на пассажирском сиденье автомобиля. Салон кожаный, тёмно-серый. Приборная панель мягко светится голубоватым — цифры, стрелки, экран навигатора. Ночь. За окнами — городские огни, размытые дождём, стекающим по стеклу. Фары встречных машин выхватывают из темноты мокрый асфальт, белые полосы разметки, фасады домов.

И человека за рулём.

Он поворачивает голову — и я забываю, как дышать.

Это он. Тот самый мужчина из моего последнего воспоминания. Тот, кто держал меня на руках, когда я умирала. Тот, кто кричал «не покидай меня». Тот, кто назвал меня солнышком.

Но сейчас он другой. Не перекошенный отчаянием, не бледный от ужаса. Сейчас он спокоен, расслаблен, одна рука лежит на руле, другая — на моём колене. Тёплая, тяжёлая, уверенная ладонь. Темноволосый, с резкими, красивыми чертами лица, какие бывают у моделей или актёров. Глаза глубокого синего цвета — в свете встречных фар они почти чёрные, но я точно знаю, что они синие. Чувствую, что знаю. Так же, как знаю, что меня зовут Эмбер.