- -
- 100%
- +
На обед Глеб увёз меня неизвестно куда на сумасшедшей скорости, ехал, оглядывался на меня с улыбкой, и только скорость увеличивал. Мне стало интересно – ни одной встречной машины, видимо, на том конце шлагбаум поставили с предупреждением, что едет Глеб. Он тоже радовался солнечному дню и весенним запахам новой жизни, глаза светились, и улыбка становилась всё шире.
Обожаю итальянцев, у них столько святых и праздников, такое чувство, что каждая деревня восхваляет не только всех канонизированных святых, но имеет ещё и своих деревенских. Жители были уже сыты и пьяны, поэтому очень нам обрадовались. Оглянувшись, я не увидела машин сопровождения, вздохнула облегчённо.
Глеб на руках отнёс меня к столу, чем вызвал громкие восхищенные аплодисменты и крики, к столу приставили невероятных размеров стул, и Глебу пришлось меня на него усадить. Ему сразу преподнесли огромный бокал, больше похожий на литровую банку, но Глеб сделал какой-то жест, сказал короткую фразу и мужчина с бокалом замер, а потом сделал такое лицо, в нём было столько искреннего мужского сочувствия, что казалось, он сейчас заплачет. Мужчина обернулся к столу и сказал всего лишь одно слово, но оно повергло в уныние всех мужчин, они кивали друг другу головами и сочувствовали Глебу. Я удивлённо посмотрела на него и увидела такое же уныние на лице – он сам себе сочувствовал. Но итальянцы не могут долго предаваться грусти, они опять громко заговорили и преподнесли мне такой же, как Глебу, литровый бокал. А потом принесли большой деревянный поднос с едой, и я поняла – моя мягкость не уйдет никогда, она будет радовать Глеба ещё очень долго. А вино! Лёгкое, совершенно прозрачное, как вода, слегка цитрусовое, но при этом с явным цветочным ароматом и послевкусием. Пожалуй, Глебу придётся меня удерживать от второго бокала. Но он был совершенно спокоен, и ему ничего больше не предлагали даже из еды. Он сидел рядом, улыбался всем, кивал головой на тосты, курил и наблюдал за мной. Я решила потом узнать, что он такое сказал, почему ему все так сочувствовали и сразу от него отстали с предложением выпить и даже поесть вместе со всеми. А всё потому, что еда была вкусной невероятно, удивительный сыр, пористый, мягкий, ароматный, пахнущий весенней Италией. Ветчина, какая-то колбаса, острая, но при этом сливочная, как бы сладкая, а мясо на булке, да ещё и политое соусом из винограда, когда ягоды гордо лежат на кусках!
– Ты как?
– Тебе придётся увозить меня отсюда силой.
– Сейчас?
– А что ты им такое сказал?
Глеб только таинственно улыбнулся, но не ответил. А я знаю, у нас так относятся к тем, кто бросил пить. То есть, с одной стороны молодец, с другой жалко человека – жизнь пропала. Особенно в Италии, где такое вино. Но столько есть нельзя, я с ужасом увидела, что мне несут ещё один поднос, иначе назвать это блюдо нельзя, а на нём виноград, апельсины, яблоки и ещё много чего, мне непонятного и пироги. Это в меня уже точно не войдёт, хотя… Глеб понял, что я не уеду отсюда добровольно и у него очень вовремя зазвонил телефон, очередная кнопочка. Дела есть дела, все всё поняли, и положили в корзину гостинцы. Бутылку вина тоже. Под бурные аплодисменты Глеб отнёс меня к машине, а я радостно махала ручкой и посылала всем воздушные поцелуи. И уснула прямо в машине, столько вкусной еды и вина требовали отдыха.
За мной бежал страшный монстр и пытался укусить, потом он ломал мне руки и делал больно, ужасное лицо, перекошенное, с острыми зубами преследовало меня, и я кричала в страхе, пыталась от него убежать. Неожиданно наступила темнота.
Кто-то укачивал меня на руках, гладил по голове, и тихо приговаривал:
– Катенька моя, милая моя, любимая, единственная моя.
Я пошевелилась, всё в теле отозвалось болью, и непроизвольно у меня вырвался стон. Глеб сразу спросил:
– Тебе больно? Где больно?
– Не знаю… везде, что случилось?
– Ты кричала, страшно кричала. Только Олаф смог тебя успокоить. Тебе что-то приснилось?
Ещё не отойдя от ужасного сна, я вжалась в грудь Глеба и прошептала:
– Он меня испугал, гнался за мной.
– Кто?
– Монстр, ужасный монстр, он хотел меня укусить. А как мы уже дома?
– Ты уснула в машине. Кто этот монстр?
– Просто монстр, страшный-престрашный, ужас, такие зубы страшные, острые, а ещё он меня за руки держал, тащил куда-то, лицо такое перекошенное.
Лихорадочно вздохнула и погладила Глеба по груди ладошкой.
– А ты меня от этого монстра спас. Уже не больно, уже всё прошло. А такой страх был, такой страх, я никогда так не боялась.
Глеб молчал, а я постепенно успокоилась, задышала ровно, обняла его, такого большого и доброго, такого любимого. Не сразу я поняла, что Глеб даже не пытается меня поцеловать, сидит и молчит, даже обнимает как-то никак. Подняла на него лицо и увидела страшные провалы вместо глаз и окаменевшее лицо.
– Глеб, не волнуйся, всё уже прошло, это просто сон, страшный сон.
Он очнулся и прижал меня к себе, даже ладонью прижал мою голову и глухо сказал:
– Я люблю тебя, прости, за всё прости.
– За что? Глеб, это сон, просто сон.
– Сон.
Тряхнул головой, и взгляд изменился, стал обычным, только каким-то грустным. Я погладила его по щеке и протянула губы для поцелуя. И поцелуй был грустным, каким-то безнадёжным.
– Мне пить нельзя. Совсем. Ты сам виноват, увёз бы домой на трезвый обед, а я опять напилась и тебя напугала своим криком. Это всё вино.
– Вино.
И такая в голосе безнадёжность, совершенно безнадёжная безнадёжность. Я её не понимала и встревожилась, вдруг опять что-то случилось, пока я от монстра бегала. Тихо спросила:
– Что-то случилось?
– Нет, всё хорошо. Скоро приедет Нора, ты плавать будешь?
– Обязательно, только голой больше в бассейн не кидай.
И Глеб ответил на мою улыбку обычной своей улыбкой, нежной и мягкой. А в бассейне сидел и смотрел, не мигая, в одну точку. Меня тревожил этот взгляд, и плавать расхотелось. Не совсем так – я боялась, что монстр появится из глубины. Сон продолжался.
Нора выглядела совершенно неотразимо: джинсы и мужская рубашка в голубую полоску превратили её в молодую девушку. Хорошо, что я надела светлый брючный костюм, очень домашний, мягкий и удобный. Я водила её по дому, даже что-то рассказывала, особенно долго мы стояли у зарисовки старого Неаполя, и Нора стразу узнала Глеба. Вердикт был однозначен – хорош был во все времена, даже если лица не очень видно. От этого обоюдного решения мы развеселились и уже шепотом обсудили достоинства Аарона.
Две женщины – страшная сила, это поняли все, когда мы вошли в столовую, мы даже остановились на пороге, дали возможность на нас посмотреть. Мужчины встали, приветствуя нас, но при этом Глеб приподнял бровь, Олег хмыкнул, Аарон побледнел, Самуил прижал руки к груди в восхищении, Виктор шутливо поклонился, размахивая воображаемой шляпой, а Олаф и Арно переглянулись. Кто бы сомневался, нельзя было нас вдвоём так надолго оставлять, заговор организовать мы успели. На столе стояла еда с праздника, а в центре бутылка вина. Я вопросительно посмотрела на Глеба, он лишь утвердительно кивнул головой, чем сильно меня удивил. А как же монстр в моём сне? Оказалось, Глеба он не пугал, он смотрел на меня очень уверенным взглядом, в котором не было и тени той безнадёжности, которая так меня поразила.
Самуил разлил нам вина в бокалы и сам немного попробовал, почмокал с удовольствием, оценил. А я решительно выпила весь бокал и замерла в ожидании монстра, но он не появился, лишь тёплая нега разлилась по всему телу. Нора удивлённо посмотрела на меня и тоже решительно выпила весь бокал. Мужчины очередной раз удивились, лишь Глеб был спокоен, даже улыбался, нашёл способ изгнать монстра из моей головы. Аарон переводил взгляд с меня на Нору, и, пожалуй, уже сомневался в моём влиянии на неё. А мы опять развеселились, поедали вкусности и хихикали, совершенно не обращая внимания на мужчин, которые молча наблюдали за нашим пиршеством, Самуил ел молча, даже не пытаясь вклиниться в наше веселье.
Непонятно, о чём мы хихикали, возможно, от волнения, я в страхе от появления монстра, а Нора от присутствия Аарона. Она никого не боялась, наша прогулка по дому совершенно её успокоила, она восприняла его как настоящий дом, дом, в котором живёт семья. И присутствие такого количества мужчин тоже её не пугало, она всех уже знала, да и испытание балом прошла. И неожиданно легко поддалась моей игре, что мы никого из мужчин не видим, просто вдвоём ужинаем и выпиваем за свои, только наши женские тосты. Самуил наливал нам немного вина в бокалы, мы с Норой таинственно перемигивались, делая вид, что уж мы-то знаем, за что пьём и торжественно это вино выпивали. Даже Виктор сидел, широко раскрыв глаза, и не мог ничего сказать. А вот так, дорогие мужчины, думали, что мы будем стесняться и смущаться, а мы вот вам какое цирковое представление устроили, любуйтесь.
Не было необходимости как-то сдерживать Аарона, он сидел совершенно в невменяемом состоянии, даже дышал через раз, судя по напряженному лицу. Образ тихой, закрытой Норы, очень сдержанной, ещё может немного испуганной совершенно поблёк от её сегодняшнего поведения за столом. Она улыбалась, смеялась наравне со мной, иногда поглядывала на мужчин, ничем не выделяя Аарона, чем ещё больше сбивала его с толку.
Когда вино закончилось, и я закурила, неожиданно послышался голос Арно.
– Катя, я так хочу услышать, как ты поёшь, пожалуйста, спой нам.
Спеть? А что, почему бы и нет, я хитро подмигнула Норе, затушила сигарету и посмотрела на Глеба, он улыбнулся мне ободряюще. Значит – поём.
Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,
Головой склоняясь до самого тына.
А через дорогу, за рекой широкой,
Так же одиноко дуб стоит высокий.
Как бы мне, рябине, к дубу перебраться.
Я б тогда не стала гнуться и качаться.
Тонкими ветвями я б к нему прижалась
И с его листами день и ночь шепталась.
Но нельзя рябине к дубу перебраться,
Знать, ей, сиротине, век одной качаться.
И произошло чудо, Нора мне стала подпевать, сначала очень тихо, но потом под моим восхищенным взглядом всё громче и громче, и у нас получился очень даже неплохой дуэт. Голос у Норы оказался тоже с легкой хрипотцой, может, от волнения, может такой от природы, поэтому мы попадали в одну тональность, и песня получилась такой страстной, такой женской, страдательной. Легкий акцент Норы лишь добавлял оригинальности в исполнение. А как она посмотрела на Аарона, когда мы закончили петь и ждали реакции мужчин! Они все сидели и смотрели на нас в полном молчании, первым в себя пришёл Глеб и захлопал, потом уже остальные поддержали, а Виктор кричал «браво». Я подмигнула Андрею, появившемуся в дверях, он кивнул и исчез. Тихонечко я спросила Нору:
– Что ты ещё знаешь? Что Лея тебе пела?
– О шали, вишневой шали.
– Давай!
– Я одна?
– Пой, я сказала!
И она запела. Плотно закрыла глаза, сжала руки на столе, собралась как перед прыжком в воду и запела. Вот что значит женщина в борьбе за жизнь. Ещё недавно боялась всего, от одного вида Глеба почти теряла сознание, от Аарона только смерти и ждала, сидела в доме месяцами, вся поломанная и почти убитая, а сейчас поёт о любви страстным хриплым голосом, не потеряв ни одной ноты. В этом романсе было всё: ужас, тоска, неверие, но не было страха. Нора всё правильно поняла, никакого страха, никогда, не только перед ними, перед собой. Вряд ли она пела в своей прошлой жизни, сама говорила, а сейчас любая певица позавидует её исполнению, столько в нём страсти и жизни.
Глеб смотрел на меня странным взглядом, даже не на меня, куда-то в свои мысли, слушал Нору, а сам думал о чём-то своём, но связанном со мной и столько было в этом взгляде боли, что я едва удержалась, чтобы не кинуться к нему. А он даже не почувствовал в своих мыслях моего взгляда, так и сидел, как статуя.
Больше всех, не считая Аарона, был поражен Арно. Видимо, мы с Норой совершенно не вписывались в его научную теорию передачи энергии, и вообще в человеческую теорию. У него было такое лицо, как будто он увидел, даже не знаю кого – привидение в лице меня он уже видел, ежей уже проглатывал, значит ещё кого-то, совершенно ему незнакомого, очень удивительного.
После исполнения романса Нора глубоко вздохнула в полной тишине, и тут послышался голос Аарона:
– Нора, я прошу тебя выйти за меня замуж.
И произошло ещё одно чудо. Нора совершенно спокойно посмотрела на него и сказала:
– Нет. Ты не любишь меня.
Подумала пару секунд и продолжила:
– И я тебя не люблю.
Длинный вздох Виктора поставил точку в выяснении отношений, замерли все, и я в том числе. Поразительно, что с женщиной делает песня, осознание себя сильной, преодоление внутреннего страха изменило Нору. Она отсекла от себя всю свою прошлую жизнь, мужа, побои, свой страх перед ним, и самое страшное – то, что произошло в охотничьем домике. Нора смогла отсечь и этот страх, внутренний страх всего тела. Она сидела за столом совершенно спокойная, уверенная в себе, это понимали все – даже если сейчас Аарон кинется на неё, она уже не испугается. Хотя, кто ж ему позволит даже шелохнуться в её сторону. Да и двинуться он не мог после слов Норы, в статую превратился, бетонную.
В дверях появились Лея с Андреем, я только смогла махнуть Лее, и она сразу подошла ко мне. Немного помычав, пытаясь вернуть голос, я спросила:
– Давай про наряд подвенечный, а мы с Норой своими голосами тебя поддержим.
И Нора кивнула мне – она знает эту песню. Королева, истинная королева, только что отказав Аарону при всех, она согласна петь. Как мы смогли так спеть, так разложить на наши совершенно разные голоса этот романс, непонятно. Но звучало изумительно, это даже я услышала. Лея начинала своим звенящим голосом, а мы продолжали про любовь и разлуку, каждая своим голосом, но удивительно слаженно, как будто пели вместе всю жизнь.
Цирк удался. Задуманная мною авантюра оказала слишком сильное впечатление на всех своим продолжением и исполнением. Эти гиганты невообразимой силы, командоры, главы кланов и крутые боевики сидели перед нами в совершеннейшем обалдении. Ну, кроме Андрюши, тот просто смотрел на Лею влюблёнными глазами и слушал романс, хотя тоже, наверное, удивлялся такому необычному исполнению.
Когда мы закончили петь и уже отдышались, я поняла – они так и останутся сидеть недвижимыми, групповая статуя сверхчеловеков. Первым пришёл в себя Олег, улыбнулся и сказал:
– Катя, это поразительно как вы спели.
Подошёл к Норе, протянул руку:
– Ты устала, я отвезу тебя.
Видимо, было такое указание Глеба, потому что он даже на него не оглянулся. Нора кивнула, встала и попрощалась:
– Сегодня был удивительный вечер, я так счастлива. Спасибо Катя, Глеб. До свидания.
Мужчины смогли встать, даже Аарон тяжело поднялся, Олег подхватил Нору на руки и исчез. Ушли и Лея с Андрюшей. А я встала из-за стола, подошла к Аарону и заявила:
– Вот теперь у тебя есть шанс за неё бороться.
Совершенно раздавленный отказом Норы, Аарон вскинул на меня глаза:
– Шанс? Разве сейчас у меня может быть шанс?
– Докажи ей, что она тебе нужна не как кусок мяса.
От меня не ожидали таких слов, неожиданно жёстких и откровенных. Самуил прошептал:
– Катенька, что ты говоришь…
То, как я на него посмотрела, ввергло его в ужас, и только его испуганный взгляд остановил меня, чтобы не сказать, что я сама была куском шницеля. По крайней мере, я так себя ощущала. А Нора сейчас это проходит, и я не позволю никому её задавить, Аарон должен понять её, как понял меня Глеб. Аарон побледнел так сильно, что стали видны прожилки на лице, Виктор появился рядом со мной, а Глеб только посмотрел на Аарона, но с места не двинулся, видимо, всё-таки был в нём уверен. Тяжёлая тишина легла всем на плечи, Арно смотрел на меня почти также как Самуил, с каким-то внутренним ужасом. А я вдруг устала – монстры, вино, песни и воспитание Аарона, всего этого оказалось слишком много для одного дня. Я умоляюще посмотрела на Глеба, он сразу встал и подхватил меня на руки. Поблагодарив всех за вечер, я помахала рукой, и мы оказались в спальне.
6
Я прижалась к Глебу и тихо всхлипывала, он гладил меня по голове и молчал. Странно, повода для слёз не было, но как только Глеб принёс меня в спальню и сел у окна, я заплакала. Слёзы душили меня, ещё немного и начнётся истерика. Всхлипывая и шмыгая носом, я спросила Глеба:
– Что это? Опять напилась?
Глеб подал мне платок и прижал к себе:
– Нет, ты просто устала. Это всё из-за монстра.
– Да я уже забыла о нём! Тоже мне, подумаешь, приснился, дурак какой-то, да и не страшный совсем. Это во сне страшно было, а так, ничего страшного, подумаешь зубы…
– В бассейне ты его тоже боялась.
– Ну… тогда я ещё не совсем проснулась. А ты что, заметил?
– Заметил.
И я снова заплакала:
– Мне так страшно никогда не было, почему так страшно, всё-таки это вино. Глеб, а почему ты решил нам с Норой предложить вина? Почему? Чтобы монстра из моей головы изгнать, да? Подобное подобным?
Он удивлённо на меня посмотрел сверху вниз, хмыкнул, даже головой повёл непонятно, потом признался:
– Нет, я об этом не думал.
– А почему?
– Тебе оно понравилось, ты когда-то просила меня… иногда давать тебе вино.
Теперь пришла моя очередь удивляться – я просила бокал вина хоть иногда, а сегодня бутылками, сколько хочешь.
– А… теперь так всегда будет, вино литрами?
– Если хочешь, у Андрея много запасов. Можно и это, которое сегодня было, привезти.
Совершенно честный синий взгляд, за этими словами ничего тайного нет, только зачем ему мое круглосуточное пьянство? Будет наблюдать, как я борюсь со своим алкоголизмом? Я сразу успокоилась, слезы высохли, и проявился вопрос:
– Глеб, это из-за монстра? Я буду с ним бороться пьянством?
Наконец, он улыбнулся, даже тихо засмеялся.
– Ты обещала бокал вина. Или два.
И мы рассмеялись оба, понимая, что у меня может получиться и три, если вовремя не остановить. И всё-таки монстр из моего сна волновал его, мне казалось, что он о нём постоянно думает. Я пыталась отвлечь его разговорами, он отвечал, но я понимала, что думает при этом совершенно о другом.
– Глеб, ну Глеб, перестань о нём думать.
– Я думаю не о нём.
– Тогда о ком?
– О тебе.
– Это уже интереснее, и что ты думаешь обо мне? Немедленно говори!
Толкнула его в грудь, он неожиданно упал на спину и разлёгся на полу, при этом подхватил меня и уложил на себя. Недолгая возня, поцелуи, хихиканье и вопрос отпал сам собой.
Своим криком я переполошила весь дом, когда в ужасе от сна открыла глаза, перед кроватью стояли Олаф и Олег с Самуилом. Глеб обнимал меня и тихо шептал:
– Катенька, милая моя, Катенька.
В диком ужасе я прижималась к нему, прятала лицо на его груди, прикрывалась одеялом и дрожала всем телом. Глеб гладил меня, прижимал к себе, и никого ко мне не подпускал, несмотря на уговоры Самуила и Олафа.
– Глеб, надо её осмотреть, пойми, что-то не так именно с ней, я же тоже пил это вино, Нора пила, у нас всё хорошо. Олаф смотрел это вино, сказал, всё хорошо, он сам тебе это сказал, Глеб…
– Нет.
Олаф только качал головой, все свои доводы он уже сказал Глебу, но тот их проигнорировал. А я всё дрожала и прижималась к его горячему телу, пряталась под одеяло, закрывать глаза боялась, там всё ещё стоял монстр. Неожиданно Олег обратился ко мне:
– Катя, посмотри на меня.
Мне понадобилось время, чтобы услышать его, понять, что он от меня хочет. Лихорадочно вздохнув, я достала голову из-под одеяла и со страхом посмотрела на него.
– Ты боишься меня?
– Н-нет.
– Я монстр?
– Нет… нет.
– Кто в твоём сне? Я? Виктор? Кто? Глеб?
– Нет!!!
Я закрыла лицо руками – вот оно, мой страх, я его так далеко спрятала, любовью прикрыла, а он всё равно вышел во сне, когда я себя не помню. Глеб отпустил свои руки, перестал меня обнимать, чётким голосом произнёс:
– Я, в твоём сне я.
– Нет, нет, нет…
Я мотала головой, махала руками, всё повторяла своё «нет», но уже понимала – он, во сне монстром был Глеб. Олаф коснулся меня, и сознание ушло, ушёл ужас.
Сознание возвращалось медленно, какими-то обрывками, странными лицами, я их, наверное, знала, но вспомнить не могла, хотя всматривалась в них, разглядывала внимательно, но никак не узнавала. Потом появилась Лея, её я узнала сразу, и очень обрадовалась, но она приложила палец к губам и попросила молчать.
– Ты болеешь ещё, у тебя высокая температура, вся горишь.
– Опять эта горячка нежных барышень?
Она почему-то очень обрадовалась моим словам, закивала головой и сразу позвала Самуила, тот прибежал радостный.
– Катенька, дорогая моя девочка, как ты нас напугала, не узнаешь никого, даже Глеба не узнавала, только зовёшь его, а сама его не узнаешь.
– Где он, где Глеб?
– Он уехал.
– Куда?
Самуил неожиданно замялся, и я поняла – от меня. В комнату вошёл радостный Олаф, сразу тронул мой лоб и авторитетно заявил:
– Температура падает, всё прошло, я же тебе говорил, нервных горячек у Кати быть не может. Это она так спряталась от нас.
Но мне уже было всё равно, бывает ли у меня эта горячка. Глеб от меня сбежал. Сразу всё вспомнила, поняла, почему сбежал, и мне стало очень обидно. А Олафу было всё равно на мои обиды, тот ещё доктор. Он взял меня за безвольную руку, пощупал пульс, зачем-то потряс моей кистью, оттянул кожу до боли, даже ущипнул.
– Всё в порядке, полежишь ещё день и можно в бассейн. Лея, немедленно обед.
Есть я не хотела, сжала губы и продолжала думать свою обиду на Глеба. Бросил, сразу и бросил, подумаешь монстр, видела его таким, сам показал, между прочим, вот моя память и достала. Интересно, теперь так и будет носиться по миру в тоске. А может, уже и не в тоске? А может, кого и нашёл уже, очередную Агату? В чувство меня привел смех Олафа, вошедшего посмотреть, как я ем, и продолжая смеяться, успокоил:
– Не нашёл, дурочка, он воевать поехал.
Я окаменела. Воевать. У меня сразу отказал голос, смогла только поднять на Олафа глаза.
– Катя, он мужик, командор, для него война привычное дело. Он уехал только сегодня утром, когда стало ясно, что ты поправляешься, температура стала падать и ты стонать начала, значит, оживаешь. Я сразу сказал – можешь ехать, с Катей всё будет хорошо. Не переживай, я ему позвонил, доложил, что ты пришла в себя. А теперь ешь, немедленно и много, к его приезду мягкость надо восстановить, а то похудела уже, страх.
– Да, Катенька, надо кушать, Вердо тебе всяких вкусностей приготовил, ешь милая моя, теперь тебе надо много есть и спать, ты ведь не спала совсем, даже Олаф ничего не мог сделать, молчишь, глаза открыты, горишь вся, невозможно было на тебя смотреть.
Но я плохо понимала, что они говорили, только одно слово билось в моей голове – война. Я прошептала:
– Какая война?
– Ты женщина, тебе об этом думать не нужно. Вернётся скоро твой Глеб.
– Какая война?
Олаф меня уже знал, понимал, не буду есть, ничего не буду делать, пока не ответит. Тяжело вздохнул и сказал уже серьёзно:
– Некоторые горячие головы решили всё-таки провести серию акций по всему миру. Глеб уже рявкнул на тех, кого смог достать по телефону, но сама понимаешь, это не всегда работает. Поехал воспитывать, пока есть время.
– Акция когда?
– Скоро девочка, скоро совсем, поэтому Глеб и уехал сегодня, ждать уже было нельзя. Ты вовремя решила поправляться.
Я закрыла лицо руками, но слёз не было, только ужас. Олаф подошёл ко мне и погладил по плечу.
– Ты не бойся за него, сил у него много и возможности такие, что мало не покажется. Да и поехал он не один, они все уехали – Олег, Виктор, Аарон, даже Андрея взяли с собой. Всё будет хорошо, только поправиться тебе надо, я ему картинку хочу послать, как ты его ждёшь, хочешь?
Слёзы уже душили меня, готовы были вылиться лавиной из глаз, и я только закивала головой.
– А вот рыдать не смей, нельзя, мужчин с войны ждать надо, а не потопы устраивать. Так, картинку вечером записывать будем, ешь немедленно!
Что уж в хлеб Вердо добавил, я так и не поняла, что в мясо и бульон добавил тоже, но вкусно очень. Да и не ела я, оказывается, три дня. Но сил есть у меня тоже мало оказалось, хотя я очень старалась, так и уснула с куском ветчины в руках.
Резко проснулась от мысли – вдруг опоздала. Долго думала, а куда я могу опоздать? Лежу на кровати в своей комнате, сытая, совершенно здоровая, опаздывать некуда. Но ведь проснулась зачем-то, зачем? В комнату стремительно вошёл Олаф и сразу позвал Лею.
– Немедленно одеваться прилично, посадим за стол и снимать будем.
Вот куда я боялась опоздать – с Глебом говорить, не так, ему сказать, а что сказать? Лея меня спрашивала, что буду надевать, а я только смотрела на неё и кивала головой. Что я ему скажу после своей истерики непонятной, страхов своих глупых? Олаф вернулся в комнату, посмотрел на меня, всё раскритиковал, рылся в гардеробной, достал другое платье, почему-то бежевое, чем синее не понравилось – непонятно. Не стал дожидаться, когда Лея меня переоденет, сам снял синее и надел бежевое, отошёл, полюбовался и сразу взял на руки, прокомментировал своё действие: