- -
- 100%
- +
ГЛАВА
I
РАНО УТРОМ
Стучи, стучи! Покоя никакого!
Кто ты такой? …
Но это место слишком холодно для ада.
Макбет
Тук-тук-тук!
Серый рассвет уже занимался на небе, и церковные часы пробили три, когда раздался стук.
Беспорядочная улица маленького шахтерского городка Периду, ведущая вверх по холму, вздрогнула от этого звука. Периду погрузился в сон рано и без свечей, так как непрекращающееся извержение раскаленного шлака с черной конусообразной вершины холма держало город уютно освещенным, как комнату в мерцании угасающего огня. Теперь Периду находился на краю угольного края, хотя когда-то здесь были залы заседаний, театр и колодцы. Залы заседаний стали отелем, два колодца – частью городской системы водоснабжения, но театр по-прежнему выходил на ратушу с другой стороны площади, а его толстые дорические колонны были увешаны программками любительских общественных постановок опер Гилберта и Салливана.
Анонсы мелодрам, комедий, спектаклей и фарсов, которые будут идти только один вечер, уже пожелтели и обветшали на стенах театра.
Надежные акционерные компании арендовывали театр на нечетные недели между весенними и летними турами, и одна из таких компаний объявляла со стен и колонн о представлении спектакля "Свидетельство короля". В лондонский состав входили господа Гордон Дрюс, Ион Мэрион, Том Дрюитт, Хэнделл Фейн и дамы Магда Уорвик, Дусебелл Диринг и Мартелла Баринг. Менеджер – Гордон Дрюс, менеджер сцены – Новелло Маркхэм. Двери открываются в 6:30.
Начало спектакля в семь.
Ни одно мероприятие не открывалось позже семи, ибо, будь то Шекспир или Бусико, Сютро, Дюма или Полтон, Периду ложился спать рано и спал всю ночь в такой сельской тишине, что одного запоздалого пьяницы, распевающего песни и спотыкающегося на улице, было вполне достаточно, чтобы разбудить возмущенных домовладельцев, чтобы они повылезали в негодовании из своих окон. А полиция в симпатичном маленьком полицейском участке с виргинским плющом на следующий день выслушивала мнение всего Периду о них.
Тук-тук-тук!
Неудивительно, что суматоха на пороге постоялого жилья мисс Митчем (первый этаж, задняя и передняя части дома, уголь, ванна и горячая вода включены в стоимость проживания; в полутора минутах от служебного входа в сам Королевский театр, о чем она сообщала в своих аккуратных объявлениях бесчисленным клиентам за последние тридцать пять лет) должна была разбудить крепко спящих и заставить с грохотом распахнуться все оконные рамы ближайших домиков.
Тук-тук-тук!
Стук ворвался в сон Новелло Маркхэма, управляющего сценой и арендатора Королевского театра. Ему снилось, что он снова у Бенсонов, играет швейцара в «Макбете», и опаздывает на сцену, когда он резко сел в постели.
«Тук-тук-тук!» – сонно пробормотал Новелло. «Я иду! Ради Бога, опустите занавес!» Он нащупал зубы в рюмке для зубов рядом с собой, когда его жена зашевелилась и проснулась.
«Что это за мерзкий шум?» – потребовала ответа миссис Маркхэм, которая на публике больше была известна как мисс Дусбелл Диринг. «Что ты делаешь, Нелло? Перестань, дорогуша. Не впускай в комнату сквозняк!»
Но мистер Маркхэм прошлепал к окну, распахнул его и присоединился к ряду голов, который придавал маленькому переулку – квартал домов был не длиннее театра – фантастическое сходство со старыми гравюрами Темпл-Бара.
Тук-тук-тук!
«Это через два дома. Они устроили чертовщину. Они вызвали полицию. Ах, ты только посмотри, Дуси! Полиция уже всех строит. Они устроили какую-то шумиху!» И мистер Маркхэм полуобернулся у окна, чтобы могла притиснуться пухлая маленькая фигурка в цветастой ночной рубашке и купальном чепчике. Мисс Диринг перед сном неизменно надевала на голову купальный чепчик.
«Где полицейский?» – спросила шапочка для купания, вытягивая шею.
«Разве его там нет? Но я видел, как он выходил из-за угла, прямо возле пекарни», – мистер Маркхэм снова высунулся из окна.
«Чушь! Только этот человек стучит. Он, должно быть, сошел с ума, раз так шумит в такой час. Интересно, что случилось!» Миссис Маркхэм посмотрела направо и налево, а затем, когда вспышка света на склоне холма снова озарила улицу, взволнованно воскликнула:
«Нет, нет! Ты прав! Полицейский идёт совсем рядом. Он бежит по площади!» А потом добавила: «Нелло, ты знаешь, кто это стучит? Это Дрюс!»
«Что? Так оно и есть! Послушай, Дуси, я лучше спущусь. К черту спички! Они все мокрые. В следующий раз не бери их с собой в ванную. Где моё пальто?»
Он ощупью пытался найти пальто и яростно ругался, а его жена продолжала:
«И вот что я тебе скажу, Нелло, это жилище Баринг. У неё первый этаж, спереди и сзади. Вот что, я тоже иду. Подожди меня!»
Но мистер Маркхэм уже ушёл. Разрываясь между желанием последовать за ним и желанием не упустить ни одной детали разворачивающейся во дворе драмы, миссис Маркхэм схватила свои туфли и чулки и поспешно вернулась к окну, натягивая их на ноги не глядя, наблюдая за происходящим в окне.
Сцена была столь же любопытной, как и любая другая, которую она когда-либо помогала разыгрывать на сцене. Усиливающийся дневной свет высветил постоянно увеличивающуюся толпу сине-серых фигур, которые в каждом мерцании на склоне холма были чётко очерчены розовым и золотым. Дикий стук прекратился. Она ясно видела крепкого полицейского и приземистую, жестикулирующую фигуру управляющего компании Гордона Дрюса. Оба лица были обращены к окну первого этажа, откуда высунулась закутанная в шаль и ночную рубашку фигура, изливающая красноречие. Миссис Маркхэм приложила руку к уху, напрягая слух в лихорадке любопытства. Более тихие голоса мужчин были едва слышны, но голос хозяйки звучал как труба:
«Конечно, нет! Я не позволю людям буйствовать и неистовствовать в моём доме в любое время дня и ночи. Это респектабельный дом, и никто не знает этого лучше, чем мистер Грограм».
Ответа полицейского не было слышно, но голос стучащего вдруг стал отчётливым:
«Я хочу видеть свою жену!»
«Здесь нет ничьей жены», – ответила голова у окна наверху. «Я говорила вам и говорю ещё раз, что это респектабельный дом».
«Она должна быть здесь», – настаивал стучащий. «Она шла сюда и сказала, что вернётся к двум. Теперь уже три…»
«Мы это знаем», – сказала голова, несколько раз угрожающе кивнув. «Карцер – вот место для тебя. Где ты только успел набраться? Пабы все закрываются в десять».
Миссис Маркхэм пропустила следующие слова полицейского; их было немного, и говорящая голова хозяйки быстро прервала его.
«Уведите его. Я не стану будить свою жиличку, бедную барышню. Что за бред про жену он несет! Я удивляюсь вам, мистер Грограм. Подождите, когда вы сами женитесь, вы уже не будете таким любопытным».
Из ближайшего окна доносилась весьма искусная имитация драки двух кошек, которая служила облигато к хору протеста и вопросов, перекатывавшемуся из дома в дом.
«Что там?»
«Не смей спускаться, Джордж, без брюк, не смей!»
«Людям должно быть стыдно».
«Да ведь это просто пьяный джентльмен!»
«Ну что за любопытство такое!»
«Джентльмен, я сказал! Это у мисс Митчем!»
«Ну и что из этого?»
«Вот что получается из театральных постановок».
«Да ладно тебе, Энни!»
«Иди спать под одеяло!»
Снова ропот мужских голосов заглушил уменьшающийся хор; и поскольку полицейский не проявил никакого желания продолжать спор с торжествующей головой хозяйки, меньшие головы постепенно отступили, и небольшая толпа, собравшаяся на белом вычищенном пороге, начала расползаться. Дусбелл увидела своего мужа в редеющей группе, и мерцание света высветило его. Он разговаривал с полицейским, который стоял рядом с ним, покачиваясь, скрестив руки на груди.
«Здравый смысл, Новелло», – пробормотала миссис Маркхэм, наблюдая за ними. «Пьяный или трезвый, менеджер есть менеджер. Держу пари, что он приведет его сюда. Мне лучше что-нибудь надеть».
Она вернулась в комнату и с быстротой профессионала за две минуты надела кимоно, зажгла лампу и распахнула раздвижные двери, отделявшие маленькую гостиную от грандиозной спальни. Ведь дом, как и весь квартал, а также театр за ним, были построены в былую золотую эпоху. «Передние и задние» помещения первых этажей, теперь сдаваемые в аренду как квартиры, когда-то были величественными столовыми, где, защищенные от вульгарных взглядов прохожих репсовыми занавесками, джентльмены говорили о политике и портвейне. В то время как в других таких же комнатах на первом этаже были гостиные, в которых прекрасные дамы при свете свечей ожидали возвращения своих господ.
Камины на первом этаже представляли собой черные мраморные пещеры, а складные двери, на которых еще сохранились следы позолоты, были украшены гирляндами и даже зеркалами. Именно у такого зеркала миссис Маркхэм, поправив постельное белье и забросив под кровать сброшенную ночнушку, начала прихорашиваться и возвращать своему лицу облик Дусбелл Диринг.
Она все еще была занята этой деликатной операцией, когда на затихающей улице раздался крик, за которым последовал еще один, и еще один.
Но хотя маленькая актриса в мгновение ока снова оказалась у окна, она не могла видеть, кто кричал; она видела только, что кто-то прошел в дверь гостевого дома перед уже опустевшим порогом.
Окна снова распахнулись, но крики звучали уже в другой тональности.
«Что это было?»
«Как будто свинью зарезали».
«Спи, милая! Мама не позволит им обидеть тебя. Тшш, тшш!»
«Что это было, Джордж? Ты уже что-нибудь видишь?»
«Что делает полиция?»
Казалось, это было всеобщим беспокойством. Соседи, которые прятались за запертыми дверями и находились на лестничной площадке, возмущались и спрашивали себя, для чего нужна полиция, если не для того, чтобы останавливать крики, доносящиеся из приличных домов. В этот момент дверь неблагополучного дома снова распахнулась, и Маркхэм выскочил наружу. Его жена с нетерпением вернулась в комнату, чтобы встретить его.
«Ну, Новелло? Ну, что случилось? Что произошло? Ты не можешь мне сказать, что случилось? Да ты бел как полотно! Что, ради Бога… Что, Новелло, что ты ищешь? Что с тобой, дорогой?»
Маленький Новелло Маркхэм, дрожащими руками роясь в огромном викторианском буфете, опрокидывал подставки для яиц и гремел судками.
«Я не могу остаться. Гордон Дрюс хочет меня видеть. Он упал. Где бренди?»
«Вот, дорогой, вот бренди. Гордон заболел? Что случилось?»
Он произнес слово, на которое на привычной сцене она так часто отвечала соответствующими жестами ужаса; но эта сцена теперь казалась странной, и у нее не было готового жеста. Он произнес слово «Убийство».
«Убийство? Кто?»
«Магда Дрюс».
«Но она ужинала с Мартеллой Баринг!»
«Да», – сказал Новелло.
«Но, Боже мой! Кто это сделал?»
«Мартелла Баринг. Разбила ей голову кочергой. Я только что это видел».
«Я тебе не верю».
«Если бы ты ее видела, ты бы поверила. Где этот бренди? Мне пора возвращаться».
«Мне тоже пойти?»
«Я бы не позволил тебе это увидеть, Дуси. Это… это грязно. Мисс Митчем присматривает за ней».
«Присматривает за ней!» – сказала Дуси, ужаснувшись и возмутившись. «А ты не обратился в полицию?»
«Да, но девушка в полубессознательном состоянии. Мне нужно идти, Дуси. Я вернусь, когда смогу. Ради Бога, отпусти меня!»
«Но…» – сказала Дуси. «Убийство!»
Двери захлопнулись. Она села на кровать, тупо, как болванчик, повторяя первые строки этой сцены.
«Что случилось?» – «Убийство!»
Она больше не подходила к окну.
Ее муж, торопливо шагая по улице со своим бренди, думал:
«Убийство! Я замешан в деле об убийстве; жена управляющего была убита, и это сделала Мартелла Баринг! Эта милая девушка – убийца! Что вы об этом думаете?»
Он оказался у ужасного дома, прежде чем успел ответить на свой собственный вопрос, на мгновение остановился на ступеньках, чтобы собраться с мыслями, затем расправил плечи и вошел.
ГЛАВА
II
САМОЕ ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ УБИЙСТВО
Ах! Аквавиты мне!
Ромео и Джульетта
Когда маленький Новелло Маркхэм вернулся из своего дома с флягой бренди в руке в неубранную комнату, которую он недавно покинул, он обнаружил, что обстановка почти не изменилась. Свеча всё ещё горела на столе, заваленном остатками еды: использованными чашками, буханкой хлеба, грязным бокалом и стопкой тарелок. Однако все уже покинули эту комнату.
Осталась только мертвая женщина, неподвижно лежавшая поперёк дивана, словно её швырнули на него, как сбрасывают сброшенное покрывало. Её ноги в розовых шёлковых чулках и туфлях на высоких каблуках неподвижно торчали из-под короткой юбки, как ноги куклы. Её тело было сгорблено на валике, а болтающаяся голова откинулась назад, открывая причину её смерти. Её короткие волосы были темными от полузасохшей крови, а её щека и лоб были настолько разбиты и изуродованы, что красивые очертания остального лица лишь усиливали ужас такого кощунства.
Опрокинутый стул всё ещё лежал там, где его бросили, а все, что стояло на камине, было свалено в странном беспорядке в решётке. Да, комната оставалась такой же, какой он её оставил, но обезумевший муж, полицейский и девушка в чёрном неглиже исчезли.
Вся комната отражалась в зеркалах на складных дверях. В них мёртвое тело внезапно сдвинулось, и Новелло отскочил с криком. Но это была всего лишь хозяйка дома, которая вернулась в комнату. Она подошла, держа в руках белую простыню, и странным нежным жестом укрыла ею лицо и фигуру мёртвой женщины. Остановившись на мгновение, она повернулась к нему с новой живостью, когда он хрипло спросил:
«Где они? Где Дрюс? Где мисс Баринг?»
«Там», – она мотнула головой назад.
«Вместе?» – недоверчиво спросил маленький режиссёр.
«Грограм не позволит никому сдвинуться с места, пока не придёт сержант».
«Могу ли я чем-то помочь?» – спросил Маркхэм.
«Идите к этому бедняге, мистер Маркхэм. Он будет рад вам. Ах, он был пьян, когда пришёл ко мне на порог, но теперь он протрезвел! Как я сказала Грограму, было бы лучше, если бы мистер Дрюс оставил жену дома. Но мы все знаем, что у миссис Дрюс была своя воля. Воля железная. Они уже останавливались у меня, Гордоны Дрюсы. И миссис Дрюс совсем не понравилось, что я сдала свои комнаты и мисс Мартелле. Это настроило миссис Дрюс против мисс Мартеллы, как я слышала. Ах, я видела, как она цеплялась когтями не в одну молодую женщину! Они смирялись, потому что должны были. Но с мисс Мартеллой у нее этот фокус бы не прошел. Ах, ну что ж, бедняжка», – она посмотрела на простыню, и её голос притих. «Она за всё заплатила».
«Но она этого не делала, мисс Митчем», – сказал Новелло. «Она не могла этого сделать».
«Бог знает, мистер Маркхэм! Если бы кто-нибудь хотя бы донёс до меня, что мисс Мартелла…»
Хозяйка квартир понизила голос до доверительного тона, когда вошедший полицейский остановил её.
«Я прошу тебя, мэм. Вы же знаете. Вернитесь к заключённой, мисс Митчем! Так вы мне поможете больше всего. С ней должна быть женщина. Вы принесли бренди, сэр? Дайте ей глоток, ладно? Она сейчас вся в расстройстве. Нужно её привести в порядок, прежде чем мы её арестуем. Я послал за инспектором, но это дело двадцати минут». Он повернулся к Новелло. «И я был бы вам признателен, сэр, поскольку, как я понимаю, вы друг мужа…»
Он отвел их в другую комнату.
Как сказал маленький Маркхэм своей заплаканной жене спустя пару часов, это не его вина, что он оставил её одну. Конечно, это было не его дело, и, конечно, он знал, что Дуси была одна в доме и напугана. Но, чёрт возьми, что он мог поделать? Он же не мог отказать в помощи.
Бедный старый Дрюс был в полном расстройстве. Его тоже кто-то должен был поддержать.
«Предположим, тебя ударили бы по голове, Дуси. Как бы я себя чувствовал, как ты думаешь? Мне бы хотелось, чтобы меня кто-нибудь по-приятельски поддержал, не так ли? Конечно, он хотел, чтобы кто-нибудь был с ним рядом, когда женщина, которая сделала это с его женой, сидела в двух ярдах от него и спрашивала, что случилось. Да, она сидела там. Я говорю тебе, когда я услышал это, я удивился, что он не накинулся на нее. Но он просто сидел там, ошеломлённый. Это его отрезвило, я тебе скажу. Я скажу тебе, мне это все не понравилось. И всё же мне было жаль девушку. Она сама выглядела как труп, только она не переставала задавать вопросы. Прямо как труп, сидящий и задающий вопросы, пока мисс Митчем не успокоила ее».
У маленького Маркхэма было воображение, даже если его единственное стремление – сыграть Гамлета, пусть даже во втором составе, никогда не будет удовлетворено; даже если его писклявый голос был его единственным сценическим активом, а зарплата составляла четыре фунта в неделю. Сидя над беконом и яйцами, он заставил свою жену ясно увидеть, какой напряженный час провёл он в той дальней спальне через два дома, с квадратным окном, пропускающим солнечный свет и грохот ранних телег.
Он заставил её вздрогнуть так же, как и он сам вздрогнул, у качающейся зеркальной двери. В зеркалах они могли видеть свои напуганные лица от зловещей смерти. А маленькая миссис Маркхэм действительно была напугана, вздрагивала и оборачивалась в ужасе при виде каждой движущейся тени раннего прохожего, бесформенной и призрачной фигуры за матовыми стёклами.
Он рассказал ей про полицейского, который хозяйски расхаживал между комнатой живых и комнатой мёртвых; и про хозяйку в её удивительном халате, снующую туда-сюда между шкафом, столом и отдаленной кухней, суетящуюся. Но больше всего воображение маленького человека захватило состояние его начальника, могучего Гордона Дрюса, который сидел поникнувший, его грубое лицо было залито слезами и спрятано в руках, пока девушка разговаривала с ним.
«Да, она это сделала. Преступила все святое. А сама сидела белая как полотно, а эти чёрные волосы свисали на плечи, и большая полоса крови на её руке. И она постоянно подносила эту руку к голове и замазала кровью весь лоб. Дуси, и что ей оставалось делать, как не говорить с ним!»
«Что она сказала?»
«О, какая это была трагедия, и как ей было жаль, и как всё это было случайностью, и что она была такой глупой. Но что на самом деле произошло? Так и не сказала. А Дрюс плакал и проклинал её, а она не понимала ни слова. И в самый разгар всего этого появляется мисс Митчем с чашками чая, и, ей-богу, мы его выпили! Все, кроме Дрюса. Он сказал, что будет только бренди. И пока я доставал флягу, девушка Баринг говорит: «В соседней комнате есть немного, мне принести?» Грограм ей ответил: «Сиди на месте», а она говорит: «Может быть, вы тогда за ним сходите, я знаю, что там немного есть; я как раз предлагала выпить миссис Дрюс». А затем она начала заикаться и кричать: «О, что случилось? У меня так болит голова». И тут мисс Митчем приказала ей сесть и выпить. И мы все кроткие, как ягнята, послушались ее, и пили чай. Вот это была сцена! Такое нельзя поставить на сцене. Ни одна публика не поняла бы. Мы сидели там, пока не приехали инспектор на такси, а затем доктор. Нас отвезли всех в участок, где записали наши показания. Затем они позволили мне отвезти Дрюса домой. Мартелла Баринг? О, они арестовали её. Ну, а что ещё они могли сделать? Я же тебе говорю, что кочерга была у неё в руке, когда мы ввалились в дом. По крайней мере, она лежала рядом с ней».
Миссис Маркхэм была практична. «А как же постановка, Нелло? Дрюс продолжит ее?»
«Я не знаю. Я не знаю, что будет дальше. В двенадцать часов я позвоню в театр. Я возьму на себя ответственность. Убийство было или нет, а нам надо взяться за свои дела. Дрюсу, бедняге, сейчас не до дел, но остальным-то из нас нужно жить».
«Я не могу выбросить из головы девчонку Бэринг. Полагаю, это она сделала?»
«А кто же ещё? Они поссорились. Девушка не отрицает этого. И мы все знаем, что у неё был вспыльчивый характер».
«Бедная Магда тоже была вспыльчивой».
«Кто бы спорил! Но это не даёт Мартелле Баринг права прикончить её. Это было ужасно, Дуси! Кто бы мог подумать, что женщина может пойти на такое».
Дуси вздрогнула. «Нелло, ты знаешь, из-за чего был скандал?»
Он заговорил нетерпеливо, так как волнение ночи и бессонница давали о себе знать. Он внезапно почувствовал такую усталость, что осознание того, что ему придётся сейчас же отправиться в театр, где его будут осаждать вопросами, а ему придется руководить взбудораженной труппой, стало для него кошмаром.
«Я говорю тебе, что ничего не знаю. Девушка была слишком ошеломлена, чтобы отвечать на вопросы».
«Понимаю. Но ты хоть догадываешься, что настроило её против Магды? Это из-за того, что Магда сказала о ней?»
«А что она сказала о ней?»
«Она сказала, что Мартелла Баринг может прожить сто лет, но она никогда не сможет превзойти Леди Макбет. Баринг пришла в ярость, когда услышала об этом. Магда сказала, что у неё не тот характер, не тот типаж, не тот темперамент».
«Темперамент? Ха!» – сказал Новелло и растянулся на диване, набитом конским волосом, чтобы вздремнуть минут десять.
ГЛАВА
III
ТЕАТРАЛЬНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
ПОЛОНИЙ: Милорд, актёры прибыли сюда.
ГАМЛЕТ: Старо преданье!
Гамлет
Гордон Дрюс, менеджер репертуарной компании и муж Магды Уорвик, никогда в жизни не говорил с сэром Джоном Сомаресом из театра «Шеридан» на Шафтсбери-авеню. Тем не менее, когда спектакли сэра Джона отыгрывали свой сезон, Дрюс регулярно дублировал эти пьесы со своей труппой.
Добродушный Дрюс подражал актеру-менеджеру настолько, насколько полный, шумный и смуглолицый человек может имитировать худого, томного и безупречно скроенного. Произношение сэра Джона, его жесты и, надо признать, многочисленные проявления аффектации стали хорошим тоном в небольшой компании, о существовании которой сэр Джон даже не подозревал.
Вот что значит быть лидером в самой подражательной из всех профессий.
Личностные качества сэра Джона были настолько сильны, что когда Мартелла Баринг, последняя в длинной череде претендентов, призналась Гордону Дрюсу в своей страсти к сцене и шестимесячном опыте, он не смог сразу ее отстранить. Она убедила его, что сэр Джон был чрезвычайно добр к ней и велел ей уехать и играть в провинции, по крайней мере, два года. Набраться опыта, так сказать.
Звучало это не так, чтобы убедительно, но сэр Джон, как известно, обладал даром делать завтрашних звезд из сегодняшних мелочей. А девушка была высокой, красивой, энергичной, с приятным голосом и хорошо одета. Он взял ее в свою труппу.
Гордон Дрюс был готов заплатить ей пятьдесят фунтов в качестве платы за ученичество, а это три фунта в неделю и роли разнообразных злодеек. Что ж, не мог же Гордон Дрюс не прислушаться к мнению сэра Джона.
Поначалу его инвестиции не разочаровали его.
Мартелла Баринг обладала врожденным чувством сцены и страстью к ней. Она могла атаковать скучную сцену с таким энергичным наслаждением, что заражала зрителей своей жизненной силой. Они ей нравились. Они шипели на ее злодеев, что было лучше аплодисментов, и шумно звали ее под аплодисменты, когда опускался занавес.
Такой успех не вызвал у нее любви в труппе, но, возможно, все, кроме ведущей актрисы, простили бы ей это, если бы она смогла подчинить свою личность неопределенным, но строгим театральным правилам. Но она не могла забыть, что она Мартелла Баринг, путешествующая в мире Диккенса, а не в реальной жизни. Ее домом была реальная жизнь; сцена не была реальной; для нее это было любопытное зрелище, а иногда и слегка шокирующее.
Она была молода и чопорно воспитана. Принимая вольности общественной жизни за распущенность, она пренебрегала тем, над чем следовало бы посмеяться. И хотя она делала все возможное, чтобы наладить отношения с товарищами по актерскому мастерству, она не могла не быть ходячей критикой компании своим видом, осанкой, разговорами, ухоженным гардеробом и выбором развлечений. Она обожала свободную и легкую жизнь, но не могла приспособиться к ней и была чересчур болтлива, пока Хэнделл Фейн не подивился ее ошибочной смелости.
Действительно, она нажила себе врагов своей бесхитростностью и бессознательностью, которые должны были умиротворить ее критиков, и которые все были старше ее. Но художник, преследующий свое искусство и получающий неадекватное жалованье, редко развивает чувство юмора.
Она разыгрывала сцену борьбы в мелодраме момента с пухлой и жалобной Магдой и падала на стол, следуя сценическим указаниям, только чтобы снова подняться с криком: «Нет, это неправильно. Вы должны держать мое запястье выше, иначе я не смогу опуститься».