- -
- 100%
- +
Глава 1
Авария
Последний день, который имел право называться обычным, начался с дождя. Не с ливня, смывающего краски мира, а с мелкого, назойливого осеннего дождя, заставлявшего асфальт блестеть тускло, как старое олово. Семнадцатилетняя Кейт сидела на заднем сиденье отцовской иномарки, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдала, как капли, словно живые существа, сливаются в потоки, рисуя на окне причудливые, мимолетные карты несуществующих земель. Она ненавидела эти поездки в торговый центр, этот ритуал «воскресного шопинга», который мама возвела в ранг семейной традиции. Сейчас, семь лет спустя, она будет отдавать всё, чтобы вернуть этот скучный, ничем не примечательный день. Чтобы застрять в этой машине навсегда.
«Кейт, отодвинься от стекла, простудишься», – голос матери, Элис, был мягким, но в нем звучала та самая нота заботы, что в подростковые годы воспринималась как посягательство на личные границы.
«Уже не маленькая», – пробормотала Кейт, но всё же откинулась на спинку кресла, уткнувшись в телефон. На экране – переписка с подругой Лией, обсуждавшей вчерашнюю вечеринку, на которой Кейт не была. Она чувствовала легкий укол обиды, быстро гасимый привычной апатией. Мир делился на тех, кто жил, и тех, кто наблюдал. Она была наблюдателем.
«Слушай, а клубнику взять? Или ты на диете опять?» – спросил отец, Марк, покручивая руль. В зеркале заднего вида Кейт видела его глаза – карие, добрые, с вечными морщинками у уголков. Он всегда улыбался. Даже сейчас, в этот серый день.
«Марк, не отвлекайся, пожалуйста», – вздохнула мама, раскладывая список покупок на коленях. «Клубнику возьмем. И йогурт греческий. Кейт, тебе какой?»
«Без разницы», – ответила Кейт, глядя в окно на мелькающие огни, размытые дождем. Они ехали по объездной дороге, поток машин был негустым. Субботняя усталость витала в салоне, смешиваясь с запахом кофе из термокружки отца и легкими духами матери – «Chanel Coco Mademoiselle», её единственные и непременные.
Она запомнила этот запах. Запомнила навсегда.
«Знаешь, а я сегодня утром статью читал про нейронные связи», – заговорил отец. Он был преподавателем биологии в университете и обладал удивительной способностью вплетать науку в быт. «Так вот, оказывается, память о запахе – одна из самых устойчивых. Прямо как якорь в море прошлого».
«Поэт», – улыбнулась мама, положив руку ему на плечо. Этот жест, простой и такой естественный, сейчас казался Кейт из другого измерения. Она смотрела на их затылки – на аккуратную стрижку отца и уложенные в низкий пучок светлые волосы матери – и чувствовала не раздражение, а внезапный, острый прилив любви. Такого, что защемило под ложечкой. Она хотела что-то сказать. Просто так. «Я вас люблю». Но слова застряли в горле. Подростковый максимализм, стыдливость, глупая убежденность в бесконечности этого времени, этих людей, этой машины – всё смешалось в молчании.
Вместо этого она сказала: «Пап, а ты можешь на выходных помочь с проектом по литературе? Надо про «Преступление и наказание» что-то умное сочинить».
«Родиона Раскольникова разбирать будем?» – отец оживился. «Конечно! Только давай без спойлеров, я дочитаю до конца к пятнице».
«Марк, ты обещал это в прошлом году», – рассмеялась мама.
Смех. Звонкий, чистый смех матери. Кейт закрыла глаза, впитывая этот звук. Она не знала, что запаковывает его на хранение. На всю оставшуюся жизнь.
Дождь усилился. Стеклоочистители метались туда-сюда, скуля на высокой скорости. Мир за окном превратился в акварельный мазок – зелень обочин, серость неба, красные огни задних фар впереди идущей фуры. Большой, синий фургон с каким-то логотипом, стертым временем и грязью.
«Что-то лить начинает», – констатировал отец, прибавив скорость. «Хорошо, что скоро съезд».
Кейт снова уткнулась в телефон. Лия прислала селфи с новым парнем. Улыбчивый, с ямочками на щеках. Кейт фыркнула. Кажется, это был уже третий за этот месяц. Она начала печатать ответ, язвительный, отстраненный. «Надолго?»
Сообщение не ушло.
Потому что в этот миг время не просто остановилось. Оно сломалось.
Сначала был звук. Невыносимый, разрывающий пространство лязг металла о металл, стекла о что-то твердое, бесконечно длящийся, переходящий в высокий визг тормозов и низкий, утробный грохот. Потом – движение. Но не то, что было раньше. Мир перевернулся, полетел, закружился в бешеном, лишенном смысла карусельном танце. Кейт не кричала. Воздух вырвался из легких одним коротким, беззвучным выдохом. Её тело, не пристегнутое ремнем (она всегда их ненавидела, они сковывали), взмыло вверх, ударилось о потолок, потом с силой, выворачивающей всё нутро, швырнуло вперед, в пространство между передними сиденьями.
Но это было периферийно. Главным был свет. Ослепительная, режущая сетчатку вспышка фар встречной машины, ворвавшаяся через лобовое стекло, смешавшаяся с искрами и осколками, пляшущими в воздухе, словно ядовитый снег. И цвет. Ярко-красный. Он брызнул на стекло, на панель приборов, на лицо отца, резко повернувшего к ней голову. Его глаза. В них не было боли. Только ужасающее, всепоглощающее удивление. И безумная, животная тревога за неё. За свою девочку.
«Кей…»
Он не успел договорить. Голос матери – не крик, а короткий, обрывающийся на полуслове вопль: «Мар…!»
Затем удар. Ещё один. Сбоку. Машину снова бросило, завертело. Кейт ударилась головой о дверную ручку. Мир взорвался болью – острой, белой, горячей – и тут же начал стремительно темнеть, сужаясь до тоннеля, на другом конце которого метались искаженные, бесшумные тени.
Но перед самым пиком темноты, в ту самую микроскопическую щель между сознанием и небытием, она услышала. Четко. Ясно.
Голос. Не отца. Не матери.
Мальчика.
Тонкий, чистый, пронизывающий какофонию крушения, как луч света сквозь щель в ставне.
Он звал её по имени.
«Кейт…»
И ещё два слова. Такие тихие, что они могли быть плодом разрывающихся синапсов, галлюцинацией умирающего мозга. Но они отпечатались. На самой глубине. На кости. На душе.
«…не бойся…»
Потом – тишина.
Не та тишина, что бывает в библиотеке или в зимнем лесу. А полная, абсолютная, всепоглощающая. Тишина вакуума. Тишина после взрыва. В ней не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Было Ничто.
Очнулась она от капель. Но не дождя. Что-то теплое и липкое капало ей на лицо, сползая по виску в волосы. Она лежала в неестественной позе, наполовину на сиденье, наполовину на полу, зажатая спинкой переднего кресла. Дышалось тяжело, грудную клетку сдавливала невидимая тисками. Она попыталась пошевелиться – тело ответило тупой, разлитой болью, исходившей ото всюду.
Первым вернулся звук. Шипение. Напоминающее дыхание раненого зверя. Потом – далекий, приглушенный гул, возможно, машин на трассе. И еще что-то… стук. Металлический, ритмичный. Потом голоса. Смутные, искаженные, будто доносящиеся из-под воды.
«…жива! Здесь девушка!»
«…аккуратнее, там может быть бензин…»
«…водителя и пассажирку вытаскиваем, но…»
Она заставила себя открыть глаза. Мир перевернулся. Буквально. Она видела асфальт, мокрый, в трещинах, совсем близко. Видела осколки стекла, сверкающие, как алмазы, в луже масла и дождя. Видела чью-то чужую ногу в кеде, стоящую в сантиметре от её лица. И над всем этим – перекошенный, развороченный потолок их машины, в котором зияла дыра, и сквозь неё лилось серое, безразличное небо.
Потом она увидела руку. Мужскую. В бордовом свитере, который она подарила отцу на прошлое Рождество. Рука лежала неподвижно, ладонью вверх, на темном, мокром от чего-то асфальте. Из-под рукава виднелась знакомя щеточка родинок, выстроившихся в созвездие Большой Медведицы.
«Папа…» – хотела крикнуть она, но из горла вырвался только хриплый, кровавый пузырь.
Тогда она попыталась повернуть голову, ища мать. И увидела.
Элис. Её мама. Сидела, точнее, неестественно обвисла на своем месте, пристегнутая ремнем. Голова была запрокинута на подголовник, светлые волосы, выбившиеся из пучка, падали на лицо. Но не закрывали его полностью. Кейт видела профиль. Спокойный. Невероятно, невозможное спокойствие. И полуоткрытые глаза, смотревшие в разбитое лобовое стекло, в серую муть неба. Они ничего не видели.
«Мама?» – прошептала Кейт. Или ей только показалось? Она ждала, что мама повернется, улыбнется своей усталой улыбкой, скажет: «Всё хорошо, детка. Всё уже позади».
Но мама не поворачивалась.
В ушах зазвенело. Звон нарастал, заглушая внешние звуки. Мир снова начал расплываться, терять краски. Но перед этим Кейт успела заметить деталь. На зеркале заднего вида, висящем криво, на единственном уцелевшем осколке стекла, болталась маленькая, деревянная фигурка лошадки. Та самая, которую она вырезала на уроке труда в пятом классе и подарила отцу. Он всегда возил её с собой. Талисман.
Лошадка качалась. Туда-сюда. Туда-сюда. Под ритмичный стук металла. Это был последний ясный образ.
Потом в поле зрения ворвались чужие лица в касках, руки в перчатках, резкие лучи фонарей, режущие сумерки.
«Держись. Сейчас вытащим!»
«Не смотри! Закрой глаза!»
Но она не могла закрыть. Она смотрела на ту лошадку. На её размеренное, гипнотическое качание. Оно было единственной точкой стабильности в рушащейся вселенной.
Чьи-то сильные руки подхватили её под мышки, потащили. Боль, острая и жгучая, пронзила бок, ногу. Она закричала. Наконец закричала. Но крик был беззвучным, потерянным в общем хаосе.
Её вытащили на холодный, мокрый асфальт. Дождь снова закапал на лицо, смешиваясь с теплой кровью и чем-то еще – соленым, горьким. Она лежала на спине, глядя в небо. Над ней склонился парамедик, молодой парень с усталым лицом.
«Ты в порядке, ты в порядке, – повторял он, накладывая на её шею жесткий воротник. Его голос был плоским, как доска. – Как тебя зовут?»
Она попыталась ответить. «Кейт…»
«Хорошо, Кейт. Смотри на меня. Только на меня».
Но её взгляд упрямо полз в сторону. Туда, где была их машина. Вернее, то, что от неё осталось. Сплющенный, искореженный кусок металла, в который въелся огромный синий фургон. Его кабина была тоже помята, но цела. Из двери фургона, приоткрытой, на землю стекала темная жидкость. Рядом с их машиной, на брезентовых носилках, лежало тело, накрытое до шеи серебристым одеялом. Светлые волосы. Край одеяла уже намок от дождя.
И чуть дальше – вторые носилки. На них – целиком, с головой, накрытое таким же одеялом. Рядом на асфальте, в луже, лежал бордовый свитер. Тот самый.
Мир сжался до этих двух точек. Двух серебристых прямоугольников на сером асфальте под осенним дождем.
«Родители…» – выдавила она из себя.
Взгляд парамедика дрогнул. Он быстро перевел глаза на её травмы, стал что-то говорить про переломы, про шок, но она уже не слышала. Она видела, как к носилкам с телом матери подошел человек в форме, что-то записал на планшете, кивнул. Двое других в ярко-желтых жилетах взялись за ручки носилок, приподняли их. Движение было плавным, почти нежным.
«Нет… – прошептала Кейт. – Нет, нет, нет…»
Она попыталась встать, оттолкнуть парамедика. Но тело не слушалось. Его сковала ледяная, абсолютная слабость.
«Не смотри, – снова сказал парамедик, пытаясь закрыть ей глаза рукой. – Не надо смотреть».
Но она смотрела. Пока носилки с телом матери не скрылись в открытых задних дверях машины скорой помощи с мигающими, но беззвучными, как в немом кино, синими огнями. Пока такие же носилки не унесли и отца. На месте, где они лежали, остались только темные, размытые пятна и одинокий, затоптанный в грязь бордовый рукав.
Потом приподняли и её. Резкий приступ тошноки, головокружения. Небо проплыло над головой, сменилось белым потолком салона другой скорой. Заскрипели двери, захлопнулись. Звук был окончательным. Как удар топора по дереву.
Двигатель взревел, машина рванула с места. Мир за маленьким грязным окошком поплыл в обратную сторону. Уносило последние минуты её прежней жизни. Разбитую машину, синий фургон, пятна на асфальте, одинокий кед, оставшийся на обочине. Всё меньше, меньше, пока не превратилось в точку и не исчезло в серой пелене дождя и сумерек.
Кейт лежала на жестких носилках, пристегнутая ремнями. Парамедик что-то колол ей в руку, говорил успокаивающие слова. Но она их не слышала. Внутри нее воцарилась та самая, абсолютная тишина. Та, что была после удара. В ней не было места для боли, для страха, для осознания. Была только пустота. Белый, беззвучный шум.
Она смотрела в потолок, на небольшую трещину в пластиковой обшивке. Смотрела, не моргая. Дождь стучал по крыше машины, отбивая дробный, безумный ритм. Но для неё этот стук уже не значил ничего. Как и сирена, вывшая за тонкими стенками. Как и голоса по рации. Как и собственная разбитая плоть.
Она ушла. Не в обморок. Нет. Она просто… отступила. Отключилась. Слишком большое, слишком чудовищное не могло быть переварено здесь и сейчас. Сознание, чтобы не сгореть дотла, совершило акт самоуничтожения. Оно не стерло память – оно вынесло её за скобки. Отделило «себя-сейчас» от «той-девушки-тогда».
Кейт смотрела на трещину в потолке и думала, что она похожа на реку на карте. Или на шрам. Она следила за её изгибами, углублялась в её лабиринт, пока внешний мир не перестал существовать. Остался только этот белый пластик, эта черная линия и гул в ушах, заменяющий все звуки.
Так началось её великое расщепление. В карете скорой помощи, увозящей её из одного небытия в другое, под стук дождя, отбивающего прощальный марш по крыше её детства.
Она не знала тогда, что с этого момента она будет жить в двух мирах сразу. В том, где дождь, асфальт, больницы, детские дома, психологи и одинокие ночи. И в том, где навсегда остановилось время – в синем сиянии фар, в брызгах красного стекла, в качающейся деревянной лошадке и в голосе мальчика, сказавшего «не бойся».
Она не знала, что травма – это не событие. Это страна. Со своими законами, ландшафтами и призраками. И ей предстоит стать её единственной жительницей. И её безумной королевой.
А пока машина мчалась по мокрым улицам, увозя её в «после». В «навсегда». И трещина в потолке расползалась, превращаясь в паутину, в лабиринт, в карту того пути, по которому ей предстояло блуждать долгих семь лет. Пути, который начался здесь, в этот миг, под стук дождя и вой сирены.
Миг, который сломал жизнь.
Глава 2
Больница
Белое.
Это был первый цвет, который вернулся из небытия. Не цвет – отсутствие цвета. Бесконечное, безразличное, стерильное белое потолка. Оно плыло над головой, размытое, лишенное деталей, как плотный туман. Кейт смотрела в него, не понимая, где она, кто она, и что это за странная тяжесть, сковавшая её тело.
Потом пришел звук. Монотонный, ритмичный писк. Где-то слева. Он бился о тишину, как метроном, отмеряя куски времени, которые она не могла осознать.
Затем – запах. Резкий, химический, въедливый запах антисептика, отбеливателя и чего-то сладковато-приторного – возможно, болезни, возможно, лекарств. Этот запах пробился сквозь вату, в которую было завернуто её сознание, и вызвал первый рефлекс – легкую тошноту, подкативший к горлу ком.
Она попыталась пошевелиться. Тело ответило не болью – боль придет позже, когда сознание окрепнет, – а абсолютным, чужим неподчинением. Оно было грузом, мешком с костями и плотью, пришпиленным к койке. Только веки ей подчинялись. Она моргнула. Белый потолок на мгновение пропал, потом вернулся.
«…глаза открыла».
Голос был женским, негромким, профессионально-спокойным. Он пришел откуда-то справа.
Кейт медленно, с неимоверным усилием, словно шевеля головой, залитой свинцом, повернула её в сторону голоса. Мир накренился, поплыл, сфокусировался с трудом.
Женщина в синей медицинской форме. Лицо немолодое, уставшее, но не недоброе. Взгляд внимательный, оценивающий.
«Кейт? Ты меня слышишь?»
Кейт попыталась кивнуть. Что-то сдавленно хрустнуло у неё в шее. Она почувствовала, как её губы, сухие и потрескавшиеся, пытаются сложиться в слово. Получился лишь беззвучный выдох.
«Не говори. Не надо. Ты в больнице. Ты получила травмы, но ты в безопасности».
Безопасности. Слово повисло в воздухе, бессмысленное, как иероглиф на неизвестном языке. Какая безопасность? От чего?
Память была похожа на разбитую мозаику. Осколки были острые, яркие, но они не складывались в картину. Вспышка фар. Искры. Красное на стекле. Качающаяся лошадка. Серебристые одеяла на асфальте…
Серебристые одеяла.
Внутри что-то дрогнуло, качнулось, как маятник. Ледяная волна поползла от желудка к горлу. Она снова попыталась заговорить.
«Где…» – выдавила она хрипом.
Медсестра – а это была именно медсестра, Кейт теперь разглядела бейдж на груди – наклонилась ближе. «Твои родители…» – она сделала едва заметную паузу, вдох, – «К сожалению, не выжили. ДТП было очень серьезным. Ты единственная, кто… кто осталась».
Слова не ударили. Они провалились внутрь, в ту самую пустоту, что образовалась после крушения, и не нашли дна. Просто исчезли. Не было взрыва эмоций, не было крика, отрицания. Было… ничего. Пустое пространство, в котором бессмысленно эхом отозвалось: не выжили, не выжили, не выжили.
Кейт смотрела на медсестру непонимающими глазами. Та ждала реакции – слез, истерики, шока. Но реакции не было. Только пустой, остекленевший взгляд.
«Ты понимаешь, что я сказала, Кейт?»
Кейт медленно перевела взгляд с медсестры обратно на белый потолок. Да. Она понимала. Слова были понятны. Но их смысл не достигал того места, где должны были рождаться чувства. Он завис где-то на периферии, как титры в немом кино.
«Доктор скоро подойдет. Ты получила сотрясение, перелом трех ребер, левой ключицы, множественные ушибы и порезы. Операция не потребовалась, но тебе нужен покой». Медсестра поправила капельницу, от которой тонкая трубочка шла к забинтованной руке Кейт. «Если будет больно – нажми на эту кнопку. Тебе вводят обезболивающее».
Кейт не ответила. Она смотрела в потолок. Белый. Бесконечный. Безопасный. В нем не было ни синих фургонов, ни брызг красного, ни серебристых одеял. В нем не было ничего.
Так начались её дни в белой комнате.
Время потеряло свои привычные очертания. Оно измерялось не часами и минутами, а циклами: приходом медсестер для проверки давления и температуры, сменой капельниц, подносами с едой, которые она почти не трогала, короткими визитами врача – невысокого мужчину с озабоченным лицом, который говорил о «стабильном состоянии» и «позитивной динамике».
Боль пришла на второй или третий день, когда действие сильных обезболивающих начало ослабевать. Это была не острая, режущая боль, а глухая, ноющая, разлитая по всему телу. Каждый вдох давался с трудом, ребра ныли и кололи. Голова гудела тяжелым, монотонным гулом. Но и эту боль она воспринимала отстраненно, как будто это происходило не с ней, а с каким-то другим телом, к которому она была привязана лишь тонкой нитью сознания.
Её навещали. Социальный работник – женщина с мягким голосом и слишком блестящими глазами, которая говорила о «временном размещении» и «психологической поддержке». Полицейский – молодой, неловкий, который задавал вопросы об аварии. Кейт отвечала односложно или молчала. Её воспоминания были как снимки, выхваченные вспышкой: дождь, смех матери, синий фургон, взгляд отца. Она не могла сложить их в последовательность. И каждый раз, когда она пыталась, её начинало тошнить, а в ушах нарастал тот самый звон.
Полицейский сказал, что водитель фургона тоже погиб на месте. Ни алкоголя, ни наркотиков. Вероятно, заснул за рулем, выехал на встречную полосу. Обычная история. Ужасающе, банально обычная.
Однажды утром в палату тихо вошла тетя Лора, младшая сестра отца. Кейт увидела её красные, опухшие глаза, дрожащие губы. Лора подошла к койке, взяла её не травмированную руку в свои холодные ладони и разрыдалась. Её слезы капали на больничное одеяло, оставляя темные пятна.
«Бедная моя девочка… О, Господи… Марк… Элис…»
Кейт смотрела на неё. Она видела боль на лице тети, видела, как та страдает, и чувствовала… ничего. Ни капли сопереживания, ни желания плакать вместе с ней. Только легкое раздражение от этого шума, от этой демонстрации чувств, которые она сама была неспособна ощутить. Она молча вынула свою руку из ладоней Лоры и отвернулась к стене.
«Кейт… детка…» – голос тети дрогнул от обиды и недоумения.
«Устала», – хрипло сказала Кейт в стену.
Лора постояла еще минутку, пошмыгав носом, потом вышла, прикрыв за собой дверь. Больше она не приходила. Позже Кейт узнает, что у тети Лоры была своя, непростая жизнь – маленькая квартира, проблемный муж, свои дети. Взять семнадцатилетнюю племянницу-инвалида (пока что) ей было не под силу. Да и Кейт не хотела, чтобы её брали.
Одиночество стало её крепостью. Молчание – её языком.
Самым странным были ночи. Днем её хоть как-то отвлекали процедуры, визиты, белый свет из окна. Ночью же палата погружалась в синеватый полумрак, подсвеченный лишь лампочкой над дверью и мерцающими экранами аппаратов. И вот тогда начиналось.
В тишине, нарушаемой только писком монитора и далекими шагами по коридору, к ней возвращались звуки. Не память о них – сами звуки. Она снова и снова слышала тот самый, разрывающий душу лязг металла. Визг тормозов. Глухой удар. Иногда ей чудился смех матери. Или голос отца, говоривший о нейронных связях. Они звучали так ясно, будто кто-то включил запись у неё в голове.
А однажды, в предрассветный час, когда снотворное уже почти перестало действовать, она увидела.
Не сон. Она не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темный угол палаты. И вдруг угол… заколебался. Поплыл. Из него стало сочиться что-то темное, густое, как дым, но дым не поднимался, а стелился по полу, наполняя комнату. И в этой темноте зажглись две точки. Две фары. Синие, холодные. Они смотрели на неё.
Сердце в груди забилось с такой силой, что Кейт испугалась, что сорвет все датчики. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Она только смотрела, как фары приближаются, растут, заполняют всё её поле зрения. Она снова почувствовала тот запах – горящего металла, бензина, и чего-то сладковато-медного – крови.
И снова, прямо перед самым «столкновением», когда темнота уже готова была поглотить её, она услышала его.
«Кейт… не бойся…»
Голос мальчика. Тихий. Успокаивающий.
И видение рассеялось. Угол снова стал просто углом. В палате был только сизый полумрак и мерцание аппаратуры. Она лежала, обливаясь холодным потом, дрожа всем телом. Это была галлюцинация. Явная, беспросветная галлюцинация. Но голос… голос казался более реальным, чем голос медсестры утром.
На следующий день пришла Диана. Первый раз. Та самая Диана, которая позже станет её психологом, якорем и, в каком-то смысле, мучителем. Тогда же она была просто незнакомой женщиной лет сорока, рекомендованной социальной службой как специалист по работе с острым травматическим шоком у подростков.
Она вошла без стука, тихо, как тень. Высокая, стройная, в темных брюках и простом свитере. У неё были спокойные серые глаза и голос, похожий на тёплое молоко, – мягкий, обволакивающий, лишенный какой бы то ни было слащавости или фальшивого сочувствия.
«Здравствуй, Кейт. Меня зовут Диана. Я психолог. Можно я посижу с тобой немного?»
Кейт, привыкшая уже к тому, что в её палату входят без спроса, молча кивнула, не отрывая взгляда от окна, за которым моросил всё тот же бесконечный осенний дождь.
Диана придвинула стул, но не села прямо у койки, а отодвинулась на почтительное расстояние, давая Кейт пространство. Она не задавала дурацких вопросов вроде «Как ты себя чувствуешь?» или «Хочешь поговорить?». Она просто сидела. Молча. Минуту, две, пять.
Тишина была не напряженной, а… наполненной. В ней было больше присутствия, чем в словах всех предыдущих посетителей вместе взятых.
«Дождь не кончается», – наконец сказала Диана, тоже глядя в окно. Простое наблюдение. Никакого подтекста.
Кейт ничего не ответила.
«Когда я была немного старше тебя, – тихо начала Диана, – со мной тоже произошло одно событие. Не ДТП. Другое. Но после него я долгое время видела всё как будто через толстое стекло. Как в аквариуме. Я видела людей, их рты двигались, но звуки до меня доходили искаженными, далекими. А мои собственные чувства… будто кто-то вынул батарейки. Пустота».
Кейт медленно повернула голову. Впервые за много дней она посмотрела прямо на вошедшего к ней человека. Не скользнула взглядом, а именно посмотрела. В глазах Дианы не было жалости. Было понимание. И что-то ещё… твердая, непоколебимая реальность.