Детство по цене щебня

Пролог

Агония окропила лицо, как дымящийся кипяток. Вязкий поток крови смешанной с жидкой, масляной грязью, заливал глаза, из-за чего мир вокруг облачился в бордовый цвет. Руки горели, будто их облили кислотой, а в районе затылка вовсе всё парализовало. Маленькая Альбина уже плохо соображала, что происходит. Она не могла понять, откуда доносится этот леденящий душу звук, разносящийся эхом над пиками бирюзовых елей равнодушного леса Восточной Сибири. Когда сознание начало медленно проваливаться в темноту, до неё вдруг дошло - этот звук словно вой Банши из толстой книги «Мифов и легенд», которую подарил ей отец на двенадцатилетие. Протяжный, не прерывающийся, отчаянный и до безумия знакомый - её собственный крик.

Прямо перед её гаснущим взором, будто напоминание о прошлой, навсегда утерянной жизни, в луже валялся школьный портфель. Боль не прекращалась, а горло уже разодрано в клочья. Альбина задыхается, но ужас сковал её в неподвижную статую. Она не могла даже пошевелиться, став парализованным свидетелем приближающейся смерти. Из оскаленной собачьей пасти воняет гнилью, разлагающимся мясом и сырой землёй. Горячая слюна, похожая на ядовитую слизь, прозрачными нитями свисает с окровавленных клыков. Глаза словно не собачьи, а как у мертвой рыбы на городском рынке - тусклые, бездушные. Зубы входят в кожу без предупреждения, беспорядочно, превращая детскую плоть в обезображенное месиво.

Альбина чувствовала, как черный мастиф прорывается к её костям. Это больше похоже на хруст молодой моркови. Несколько секунд и правая рука перестаёт двигаться. Пес добрался до позвонков. Он таскал девочку за шею по расхлябанной просёлочной дороге, как тряпичную куклу, и каждая песчинка налипала на открытые раны. Уцепился зубами за плечо и помотал мордой из стороны в сторону, словно возился с домашней подушкой, пытаясь распотрошить пуховую набивку.

Время застыло в янтаре. Сколько длилась эта пытка, ставшая бесконечным мигом, она не осознавала. На ум приходили лишь бессвязные слова: папа, братик, небо серое, что-то лопнуло, ничего не видно. Яркие цвета вспыхивали перед глазами и временами превращались в кошмарные коллажи. Затем снова размывались, оставляя её в пустой, утробной темноте, в которой царствовал лишь безжалостный, проникающий холод.

Вдруг рука зашевелилась, ощутилась теплой. Пальцы судорожно стиснули железную ручку. Мгла отползла нехотя, оставляя после себя тошнотворный землистый запах. Вместо неё вырисовывался коричневый узор дубового стола. Призрачный, мертвенно-синий свет монитора скользил по коже, и от чего-то сильно напугал. В детстве Альбины не было переносных компьютеров, тем более в этих компьютерах не место экселевским таблицам с… Чем? Точно, она же проверяла график рейсов фур, отбывших с территории предприятия за сегодня… На часах глубоко заполночь, а за спиной тяжелый рабочий день, тянущийся с девяти утра. Понятно, почему уснула.

Она проморгалась, словно глаза были полны песка. Небрежно потерла веки, из-за чего несколько нарощенных ресниц остались на запястье. Страх сменялся привычным раздражением. Вокруг не степь, а её кабинет на четвертом этаже главного здания завода. Рядом лежит картонный планшет, с прикрепленными к нему заметками по транспортировке груза - никеля, палладия и меди.

Страшная картина осталась далеко в прошлом - целых двадцать лет назад, но до сих пор иногда настигает Альбину в настоящем. Рядом с монитором компьютера стоит крохотный пузырек с таблетками. Их Альбине выписал психиатр при их последней встрече, и вот уже спустя пять лет они потихоньку перестают помогать. Сегодня особенная ночь. Вместе с противным сном, она схватила ещё и сонный паралич, так удачно повторяющий все те ощущения, которые она испытывала тогда, в инциденте с собакой, когда животное придавило её своим весом, точно мешок цемента - обездвиживание, ужас, боль.

В кабинете царил немой мрак, горит лишь настольная лампа. Мирно гудят вентиляторы процессора. Шторы задернуты, дверь заперта - комната словно отрезана от остального мира. Где-то на первом этаже должен гулять старенький охранник с фонарём, а в соседних зданиях, выделенных под обработку металлургических ископаемых предприятия, трудятся ночные смены.

Альбина выругалась и со злостью швырнула таблетки в урну. За последние дни столько всего навалилось, а теперь ещё и это! Вырубаться от изнеможения за работой допоздна вошло в привычку, но просыпаться от фантомного ощущения собачьих клыков на шее - точно нет. Доказательством того, что мерзкий сон когда-то был реальностью, служили продольные рубцы на лице и шее. Кривые росчерки ударов когтей мастифа исполосовали щеку, точно лезвия коньков лед на замерзшем озере. Полосы прошлись рядом с изгибом брови и задевали уголок рта. На шее прослеживались четкие следы глубоких укусов. Левый глаз полностью отказал, на роговице зияло молочное бельмо, лишь отчасти распознающее свет. Ни навыков врачей, ни молитв матери Альбины не хватило, чтобы сохранить ей полноценное зрение.

Альбина выключила компьютер. В тишине кабинета, где пахло озоном от техники и холодной пылью, она проверила почту. Откинувшись на спинку кресла, обитую черной кожей, она размышляла, есть ли смысл ехать домой. До утра считанные часы, а дела не закончены. Скоро предстоит организовывать сороковину её близкого друга и наставника Ержана Каировича Тагаева. Потом дележка пакета акций с его наследниками. Затем ежеквартальное заседание управления завода «ГранитТех», на которое она, как контролирующий акционер, должна провести через совет директоров инвестиционную программу. на приобретение нового оборудования для дробления руды. Затем отчетный период в налоговой, другие дела, и ещё, ещё…

Всё это казалось ей холодной, бесконечной колеёй, по которой она двигалась лишь по инерции. Это было похоже на попытку мыть посуду в доме, охваченном огнём: ты сосредоточен на мелкой, бессмысленной работе, пока пламя уже лижет потолок и дым наполняет легкие. Смерть Ержана Каировича сильно подкосила её. Происшествие двадцатилетней давности не только забрало у неё часть семьи, но лишило каких-либо надежд на будущее. Именно этот человек, друг её отца, Григория Болонского, взял на себя роль проводника для маленькой, изуродованной, забитой и онемевшей на пару лет девочки. Он вернул её в жизнь, в мир, в общество, которое пугалось её страшного лица, и даже ввёл в совет директоров завода «ГранитТех».

А теперь он мертв. Инсульт подобен молнии — он не разбирает возраста и вероисповедания своих жертв, бьёт внезапно и безжалостно. Ержан был относительно молод, в шестьдесят пять лет отлично справлялся с обязанностями руководителя инженерного отдела предприятия. Он следил за отчетностью по технической безопасности, подписывал каждый лист лично. Торговался с поставщиками, хитроумно выбивая скидки на сырье, и следил за недобросовестными подрядчиками. Каждый день раздавал задания начальникам участков. Лично лазал по двадцатиметровым железобетонным эстакадам, чтобы проверить их износ. Раз в неделю объезжал карьеры на БелАЗе*, не чурался спускаться под землю наравне с обычными специалистами и шахтерам, хотя в его имении находились тридцать пять процентов акций «ГранитТеха». Ержан Каирович и его семья были обеспечены по гроб жизни «пенсией» от завода, но он всё равно, как добросовестный «отец» предприятия, контролировал его работу и безупречно трудился на благо их общего с Альбиной дела.

Сорок дней, как его не стало, а его старший сын так и не приехал. Похороны, поминки, девять дней - везде участвовал только младший сын Ержана Каировича — Даниил. Альбина с женой покойного занимались организацией всех похоронных мероприятий, так как Светлана Борисовна Тагаева попросила не нагружать и без того убитых горем детей всеми этими разбирательствами с бюро и документами.

Даниил помогал как мог. Он только что окончил университет, получил красный диплом юриста, хотел работать с отцом на «ГранитТехе», а тут такое. Из уважения к Ержану Каировичу, Альбина не стала требовать больше, чем простого присутствия.

Однако Александр Ержанович не удостоил публику и этим. После вести Светланы Борисовны о смерти его отца, Александр перестал отвечать на звонки и сообщения. Безутешная мать едва не поехала в Москву из-за дурных предчувствий, но Альбина её не пустила.

— Ну да, конечно, давайте все разъедемся. Ержан Каирович тут как-нибудь сам схоронится, да? — сказала она тогда вдове Тагаевой. Она поклялась выдержать морально тяжёлые и для неё самой дни, ни на ком не срываясь, но тот факт, что взрослые люди вдруг решили вести себя, как дети малые, вывел Альбину из себя.

Однако, резкое отрезвляющее словцо сработало, Светлана Борисовна осталась в городе вместе с сыном, который не остался равнодушным к смерти отца. Позже на связь вышла жена Александра и едва заметно намекнула, что у последнего сейчас «непростой период в жизни, после которого ему приходится оправляться под капельницами», и что они всей семьёй, вместе с пятилетней дочерью точно приедут хотя бы на сороковину.

Альбина тогда смекнула — пьёт. Никто ей персонально, конечно, не докладывался, но смелую догадку подтвердила Светлана Борисовна, которая после звонка невестки тотчас успокоилась. Очевидно, проблемы сына с алкоголем уже давно были знакомы их семье. Ержан Каирович не любил говорить о старшем ребёнке, а если у него и проскальзывало какое-нибудь редкое откровение, то оно всегда было уничижительным и насмешливым.

Она медленно надела тяжелое шерстяное пальто. Одно лишь упоминание имени Александра Ержановича заставило её усталость отступить. Тридцать пять процентов акций Ержана — это был не просто огромный кусок «ГранитТеха»; это была решающая доля в предприятии, которое обеспечивало работой весь их регион и составляло основу её собственной жизни. Если Александр, этот безответственный пьяница, вдруг решит появиться и делить наследство, ему понадобится гораздо больше, чем просто присутствие на сороковине. Ержан Каирович всю жизнь строил завод, чтобы обеспечить будущее своих детей и целого города. И Альбина не позволит, чтобы его труд был пропит или пущен по ветру человеком, который не удосужился даже приехать на похороны отца. И это «больше», что потребуется Александру, Альбина была не намерена ему так просто отдавать.

Глава 1. Александр

Златовежий — это большой, изолированный город, затерянный в заснеженной части Восточной Сибири. Здесь лето наступает лишь условно, даря несколько недель серого солнца, после чего на шесть-семь месяцев приходят суровые холода. В этот долгий зимний период тундра превращается в ослепительно белое, блестящее полотно, которое простирается до самого горизонта, испещренное лишь густыми, сердитыми хвойными лесами, чьи бурые пики кажутся неприступными частоколами. Это край, где вечная мерзлота диктует свои законы, а воздух звенит от мороза.

Сам Златовежий в этом ледяном царстве выглядит как форпост цивилизации, ощетинившийся трубами и многоэтажками, стоящими на сваях. Его архитектура — монументальный, немного обшарпанный советский модернизм, выкрашенный в тускло-охристые, синие и бордовые цвета, чтобы хоть как-то бороться с серостью полярной ночи. Город, словно выкованный из руды и льда, был рожден из-за одного — гранита. Заводские комплексы — главная артерия и смысл жизни Златовежего, изрыгают в небо оранжевый дым, который окрашивает низкое, тяжелое небо. Здесь деньги пахнут серой, а люди живут в постоянной борьбе с расстоянием, изоляцией и стихией.

Дом Ержана Каировича стоял в одном из немногих престижных районах Златовежского, где сталинская архитектура уступала место коттеджам для высшего руководства завода. В отличие от типовых городских зданий на сваях, его резиденция была построена по специальному проекту, словно приземистая крепость из темно-красного кирпича, возведенная прямо на скальном грунте, чтобы игнорировать нáсквозь промерзшую почву. Местность вокруг погребала стерильная белизна свежевыпавшего снега, нарушаемая лишь высокой кованой оградой, увенчанной острыми шипами. Из-за высоких стен едва виднелись черные, как смоль, ели.

Внутри дома главенствовал уют. Никакого легкомысленного декора: только дорогие, темные породы дерева, массивные кожаные кресла и позолоченные рамы на стенах, в которых висели портреты семьи и старые черно-белые фотографии «ГранитТеха». Просторная гостиная, где сейчас проходили поминки, была центром мероприятия. В ней поместились и поминальный стол, и все многочисленные гости. От внешнего мира дом защищали толстые тройные стеклопакеты, сквозь которые пробивался тусклый свет полярного дня.

Сухой, студёный воздух Златовежего резко сменился душным, непривычным жаром, когда Александр Ержанович Тагаев вошел в родительский дом. Он ступил на полированный дубовый паркет прихожей осторожно и неспешно, словно чувствовал себя здесь не наследником, а незваным гостем. За его спиной скрипнула обитая сталью входная дверь.

Гомон в забитой людьми гостиной, где стоял тягучий запах ладана и поминальной еды, внезапно стих. Уличные сквозняки, прорвавшиеся вместе с Александром, заставили пламя свечей на столе и в красном углу колебнуться. Александр почувствовал, как на него устремились десятки ненасытных глаз.

— Сыночка! — Светлана Борисовна поднялась с дивана подле низенького стеклянного столика и быстро направилась к Александру. Видно, она успела поплакать. Её усталые глаза были красными и влажными, а на морщинистых пальцах виднелись остатки растертой черной туши. В руках она сжимала мокрый платок. — Боже мой, Шунечка! Как же я рада, что ты приехал! Ох, Господи-Господи, как хорошо! — женщина начала безудержно обнимать сына, целуя его то в одну щеку, то в другую.

Александру стало неловко перед незнакомыми ему гостями, но как он мог прервать мать, особенно в такой день, когда он и так сильно перед ней виноват?

На Светлане Борисовне надет шерстяной костюм траурного цвета, на шее повязана серая шелковая шаль. Под шалью чуть сверкало жемчужное колье из розовых бусин, которое Ержан Каирович подарил жене на последнюю годовщину — жемчужную свадьбу. Она так хвасталась им по видеосвязи детям в Москве, так расхваливала! Говорила, что так и думала, что Ержан подарит ей именно жемчуг, но и представить не могла, что он решится потратить почти два миллиона рублей на ожерелье с бусинами разновидности Акойя — любимыми бусинами Светланы.

— Прости, мам. — Только и получилось выдавить из себя Александру. Горе и стыд сдавили лёгкие, словно железные тиски. Казалось, одна Светлана Борисовна ни в чём его не упрекает и искренне рада, что сын вообще приехал.

— Да будет тебе, Шунечка! Уже сколько воды утекло. — Светлана Борисовна смотрела на его так, будто они не виделись несколько лет и был шанс, что больше и не увидятся вовсе. Смерть любимых заставляют задуматься о том, достаточно ли много времени мы проводим с живыми. — Иди, иди, поздоровайся со всеми. — Закончив с объятиями, она то и дело вытирала глаза платком. Она за локоть подталкивала Александра вглубь комнаты.

Зал, где собралось около тридцати человек, погрузился в тягостную тишину, словно в почтительном оцепенении. Большинство присутствующих — это мощные фигуры Златовежего: бывшие коллеги отца, городские чиновники, владельцы смежных бизнесов. Даже их горестный повод встречи заставил переговариваться шепотом.

Освещенной тремя люстрами, накрыт длинный поминальный стол. На его почетном месте меж свежих цветов в прозрачных вазах стоял портрет Ержана Каировича, перевязанный черной лентой. Перед ним — запотевший стакан водки, накрытый ломтем черного хлеба. Александру казалось, что отцовские угрюмые, вечно недовольные, сердитые глаза на портрете пристально наблюдают за ним. Это был взгляд оценки и разочарования, который прошивал его насквозь. Александру уже тридцать три года, возраст Христа, а он до сих пор чувствует себя ребенком перед этим беспощадным взором.

Александр с матерью под руку вынужденно обошли половину гостей. Это был долгий, утомительный ритуал: короткие, бессмысленные знакомства и обмен пустыми фразами с «кем-то очень важным», кого он видел разве что в детстве или юношестве — до того, как уехал поступать в Москву с билетами в один конец. Светлана Борисовна суетливо шептала сыну, кто кем приходится его отцу: «Это главный инженер после него на заводе, это — судья, это вот...». Но Александр не запоминал ни лиц, ни должностей. Вся эта галерея скорбящих смешалась в один однородный фон.

— Держитесь, Александр Ержанович. Трудное время. Как решать-то планируете? Ну, с заводом. — спросил его чиновник с короткой стрижкой, почти не скрывая интереса к фигуре старшего Тагаева.

После смерти Ержана Каировича внушительный пакет акций «ГранитТеха» — целых тридцать пять процента — переходил Александру. Сейчас общее внимание отвлеченно на горе, а концентрация усилий совета директоров завода направлена на перестройку аппарата управления без почившего руководителя инженерного блока. Благо Ержан Каирович с совестью подходил к своей работе и после его резкого ухода никаких важных процессов не рухнуло, но некоторые дела перешли на автоматизированное управление без его четкого контроля, что привело к путанице в документах и сопутствующим сложностям. Многие из посетителей сороковины теперь с нетерпением ждут, что-же с наследством отца Тагаева произойдёт дальше, ведь никаких официальных пресс-релизов Александр давать не торопился.

— Дела подождут. Я и так потерял много времени… Мы справимся, — сухо ответил Александр, отступая.

Ему было стыдно за своё опоздание. И особенно стыдно за позорную причину — слабость, о которой, наверняка, уже все были в курсе. Однако, как его терпеливо науськивала мать всю последнюю неделю, ошибки случаются со всеми, а глупость преследует людей порой на протяжение всего венца их долгой и неоднозначной жизни.

Александр Ержанович Тагаев никогда не был «плохим» сыном. Он был слишком заметным, слишком ярким пятном на идеально отглаженном полотне семейной династии.

Младший брат, Даниил, с самого детства был воплощением порядка: тихий, послушный, блестящий в точных науках и безукоризненном планировании — идеальный, почти готовый наследник для индустриального гиганта Ержана Каировича. Даниил олицетворял фундамент.

Александр же представлялся стихийным хаосом, полностью лишенным дисциплины. Он никогда не вписывался в спокойный, систематичный мир Тагаевых. В детстве, пока Даниил в своей комнате корпел над учебниками по физике, аккуратно выводя графики и формулы, Александр был громким, задиристым и вечно в синяках. Он не являлся хулиганом в дурном смысле, но его неуемная энергия находила выход в самых неожиданных и деструктивных — с точки зрения отца — формах.

Его школьный дневник регулярно украшали записи о драках на перемене, сожженных лабораторных работах по химии (он пытался сделать самодельную дымовую шашку) и уклончивых ответах на вопросы по алгебре, которую он считал «унылой и нетворческой».

— Дурак ты, Шура! — с яростным разочарованием говорил отец, тыча мальчику в лицо свернутой в трубочку тетрадкой, в которой живого места нет от учительских замечаний, и которой Александр рисковал получить по лицу. — Что это такое, я спрашиваю?! Мать, иди, погляди, как четверть закончил! Вот тебе твой «Шунечка»! Вот тебе и «сыночка»! Уголовник растет! За то, что избаловала, будешь потом передачки ему на зону носить, вот и узнаешь, что я был прав! Надо было пороть щенка!

Александра всегда тянуло к созиданию, но неправильному. Если Даниил строил модели мостов по чертежам, Александр искал заброшенные цеха и подвалы, чтобы превратить их в тайные штабы, используя найденный мусор и ржавые балки. Он стремился к свободе и масштабу, но это стремление всегда сопровождалось шумом, пылью и нарушением правил.

Однажды, в тринадцать лет, он украл у отца старые карты карьера «ГранитТеха», но не для изучения геологии, а чтобы нарисовать поверх них футуристический город, полный парящих мостов и асимметричных зданий. Он вручил их Ержану Каировичу с гордостью, уверенный, что это доказательство его видения.

Тогда и прозвучала фраза, которую Александр запомнил на всю жизнь, как личное клеймо:

— Ты выбрал песочницу, пока твой брат готовится управлять заводом. Нам нужны фундаменты, Шура, а не воздушные замки.

Ержан Каирович видел в Данииле своё прямое, безопасное продолжение, зеркальное отражение собственных амбиций. В Александре же он видел непредсказуемый и дорогостоящий риск, который мог подорвать всю конструкцию. Одобрение Даниил всегда получал за непоколебимую логику, за каждый рассчитанный шаг; Александр получал критику за опрометчивые порывы и идеи, слишком оторванные от земли.

Настоящий, болезненный разрыв произошел после университета. Ержан Каирович не терпел полумер — он требовал МГИМО или горнодобывающей инженерии, пути, ведущие прямиком к креслу руководителя. Александр же, по молодости мало размышляя о последствии своих поступков, самостоятельно задействовав некоторые отцовские связи в столице, поступил в Московский архитектурный институт едва ли ни чисто забавы ради. Кажется, как он теперь понимает, именно после этого его решения, Ержан Каирович окончательно махнул рукой на его жизнь.

Но судьба рассудила семью со зловещим юмором спустя почти десятилетия упреков, скандалов и ругани. Даниил действительно был очень умным и развитым молодым человеком, но его ни капли не интересовало то самое заветное директорское кресло за столом совета управления «ГранитТеха». Он отучился на горнодобывающей инженерии всего два года. Учился до тех пор, пока от навязанной отцом профессии, к которой он прикладывал столько сил, его не начало откровенно тошнить, а потом втайне от семьи и по первости даже Александра, оформил перевод на юридический. В этом году получил красный диплом и хотел наконец открыть всю правду отцу, но не успел…

Александр же, за десять лет измотанный, но также и наученный тяжбами взросления без благословения покровилеля в виде Ержана Каировича, прошёл огромный путь от предоставленного самому себе творческого, смекалистого, но по большому счёту бестолкового в серьезных вопросах сосунка до мужчины, способного обеспечивать свою семью в Москве, успешно поборовшего тяжёлые стадии алкоголизма и впервые за шесть лет сорвавшегося только сейчас, когда на него внезапно навалилось всё разом: смерть отца, у пятилетней дочки обнаружили врожденный порок сердца, а жена снова заикнулась о разводе.

Достаточно ли уважительными были причины Александра спустя столько лет снова притронуться к бутылке - не ясно. Да и, как говориться: «А судьи кто?». Уж точно не люди, собравшиеся сегодня здесь, на сороковине Ержана Каировича. Александр точно знал — у половины у самих рыльце в пушку, но некая кусающаяся сущность, родившаяся в душе Александра десяток лет назад, которую он пока не решил, как назвать — совесть или ответственность — грызла его болезненней осуждающих взглядов гостей мероприятия.

На массивном диване, на котором давеча сидела Светлана Борисовна, по обе стороны от пустого места расположились брат Даниил, пара местных, малознакомых ему подруг матери. О них она иногда рассказывала по телефону: Ольга Кишинёва, генеральша, — тощая, как струна, с прядями седых волос; рядом с ней — Галина Ольхова, жена городского прокурора, дама старше, полная и в круглых очках. Обе женщины поздоровались с Александром, сказали слова соболезнования, которые он за сегодня слышал уже не менее трёх десятков раз, одни и те же, как под копирку.

— Такая трагедия, мне так жаль тебя, мальчик! — разохалась Кишинёва. — Сил и добра тебе, здоровья…

— Да-да, Ержан наверняка смотрит на нас с небес и очень счастлив, что вы снова собрались под одной крышей, все его близкие люди, хотя и по такому ужасному поводу… — Подхватила подругу Ольхова.

— Ой, да, девочки, да! — расчувствовалась мать. — Ой боже-боже, как бы пережить день, — на выдохе сетовала она, — ой как бы пережить!

Снова череда бессмысленных обменов фраз о скорби и любви к ближним осталась позади. Женщины ушли, решив оставить семью в уединении.

Но, конечно, какая это семья Тагаевых без Альбины Григорьевны Болонской — негласная дочери этого дома и, судя по всему, отцовской замены непутевому старшему сыну. Они с Александром встречались всего пару раз, в те редкие поездки Александра в Злотовежий на день рождения Елены Борисовны — женщина чаще ездила в Москву сама, чтобы не провоцировать семейный конфликт пуще прежнего — но никогда долго не разговаривали. Меж Альбиной с Александром вечно скользила какая-то пассивная агрессия с оттенком глупой, детской ревности.

Брат Даниил лично встретил Александра, его жену и дочь из аэропорта прошлой ночью. Они уже успели провести долгий разговор, обсудив всё, что произошло за эти сорок дней: острую боль потери отца, организацию похорон и поминок, неопределённое будущее «ГранитТеха» и, самое главное, истинную причину, по которой Александр так задержался.