- -
- 100%
- +
Помимо матери, младший брат был его единственным, безусловным союзником в этом доме. Он, конечно, считался любимчиком отца — тем самым прилежным, образованным и многообещающим сыном, полной противоположностью Александру. Но Даниил никогда, ни единым словом не осуждал старшего брата. Он искренне любил его и понимал, что проблем в жизни Александра хватало и без его порицания. Помимо слов Светланы Борисовны приветствие Даниила было самым приятным, самым искренним моментом за этот сложный день.
Но хорошего понемножку.
— Шунечка, ты помнишь Альбиночку? — вдруг мягко, но громко спросила мать, чем помешала Александру и дальше успешно игнорировать её присутствие в комнате.
Как не помнить Альбиночку? Он, к сожалению, помнил: не просто «Альбинчку», а Альбину Григорьевну Болонскую — девочку, которую в их жинь привёл отец, изуродованную и онемевшую, но которую он затем принялся воспитывать в циничную главу «ГранитТеха». Однако, как показали годы, «воспитание» — не сильная сторона Болонки — так молодую женщину прозвали коллеги и конкуренты.
Внезапно Альбина перестала быть частью безликого, осуждающего фона. Она стала единственным, идеально видимым центром неприязни Александра. До того она сидела на диване, облокотившись на глянцевую кожаную спинку, неподвижно, будто высеченная из камня. Её поза выражала полное отсутствие тревоги. На ней был глубокого угольного цвета шерстяной костюм-тройка с аккуратно торчащим из декоративного кармашка платком узора красных цветов — крошечный жест демонстрации высокого положения даже в столь трудный для всех час. Темные сапоги на толстом каблуке придавали деловому образу Альбины утонченной женственности, а галстук, бережно повязанный поверх черной рубашки наоборот — изюминка маскулинности. Темные каштановые волосы туго скручены в узел на затылке, в ушах мерцали бриллиантовые серьги, а на запястье переливался мириадом огней браслет из того же набора. Зарубцованные белёсые полосы на левой щеке, брови и кончике верхней губы резко обрывались, как следы старых ударов хлыста. Матовая, молочная вуаль слепого глаза не была прикрыта, а наоборот, словно бы демонстрировалась на показ, как уродство и боль, которые она приняла с высоко поднятой головой, с изощрённой честью.
Единственным зрячим глазом Альбина буравила Александра с самого его появления на пороге дома. Взгляд был проникающим, но абсолютно мертвым, словно она смотрела сквозь него, как на маленькую, ничтожную золотую рыбку в комнатном аквариуме. Что у неё на уме, нельзя было угадать по её безупречно ровному выражению лица, но все её оскалённые намерения, как неосязаемые иглы, всего отлично прослеживались в интонации голоса и ядовитых речах. Это Александр ясно помнил с их последней встречи…
Он с сожалением понял, что молчать больше не получится. Снова натянул в меру приветливую улыбку:
— Альбина Григорьевна, здравствуйте. — медленно проговоривая это, он вспоминал, как Даниил вчера вечером уронил пару слов о том, что Альбина злится на Александра за, цитата, «неумение прибрать свою жалкую немощность в руки хотя бы раз в шестьдесят девять лет, на похороны отца»...
Альбина чуть наклонила голову — движение, которое могло означать что угодно: смиренное признание или высокомерие.
— Шунечка, да сядь же! — прошептала Светлана Борисовна, привлекая внимание к освободившемуся от её подруг месту.
Альбина, не меняя позы и не отводя от него своего пустого взгляда, сказала, чуть улыбнувшись:
— Конечно, Александр Ержанович, присаживайтесь. Не утруждайтесь стоять. Вы и так, должно быть, очень устали после такой продолжительной рабочей командировки.
В этой фразе, произнесенной ласковым, почти сочувствующим тоном, не было ни грамма доброты. Каждое слово — «устали», «продолжительной», «командировки» — ощущалось ударом поддых. То был прозрачный, публичный кивок на слухи о его пьянстве, замаскированный под деловую вежливость.
Александр почувствовал, как к лицу приливает жар, и это было хуже, чем стыд перед чиновниками. На него смотрели его брат и мать. Александр сглотнул, цепляясь за единственную доступную линию обороны: агрессивную вежливость.
— Благодарю, Альбина Григорьевна. А вы, я вижу, по-прежнему в строю. Ни дня отдыха, да? Наверное, сейчас на заводе даже спокойнее, чем здесь, в зале?
Губы Альбины еле заметно, на миллиметр, изогнулись в сторону.
— На заводе всё стабильно, Александр Ержанович. Мы просто продолжаем дело Ержана Каировича. Вы же понимаете, «ГранитТех» нельзя бросить или отложить на сорок дней. — Она сделала паузу, чтобы этот удар набрал максимальную силу. — К счастью, завод держится не только на эмоциях и отсрочках.
Светлана Борисовна, по всей видимости, заподозрила, как Александр закипает, поспешила сменить тему. Даниил опустил глаза, не желая встревать между «старшими».
— Что-то мы ни с того начали. Давайте не будем о работе… И вообще, мы только что встретились! Саша, как у тебя дела в общем? Хорошо себя чувствуешь? Наверное, мёрзните с Миланочкой и Катюшкой. Здесь-то холода совсем другие, ваши курточки из Москвы, наверное, как летние сорочки. Приезжайте к нам с семьёй, проведем время вместе! А то, наверное, уедете скоро, у тебя же там салон твой машинный простаивает.
Не получилось в прошлый раз, Александр попробовал достойно зайти в беседу снова.
— Да есть такое, мам, Катя с Миланой скоро уедут, их жизнь — в Москве. А я вот планирую задержаться…
— Ты об этом не говорил вчера… — удивился Даниил. — Мама права, у тебя там салон. Не страшно оставлять его так надолго… — прервался парень, но Альбина любезно закончила фразу за него.
— Снова.
— Снова? — Александр изобразил глубокое раздумье. Глядя на Даниила, ответил Альбине. — Это вряд ли. Я уверен, наши управляющие в Москве достаточно компетентны, чтобы продержаться и сорок дней, и несколько месяцев, если будет угодно, без моего личного контроля. Не то, что некоторые.
— О, я польщена таким сравнением, Александр Ержанович, — откликнулась Альбина с фальшивой любезностью. — Компетентность в управлении, знаете ли, сейчас особенно ценна. У вас с этим как? Порядок?
— Да уж с меня не убудет. — коротко бросил ей Александр.
— Да что ты в самом деле, Альбина! — воодушевлённо залепетала Светлана Борисовна, хлопнув в ладоши. — Это же просто чудесно! Столько лет вас двоих, мальчиков, не было в городе вот так, чтоб на подольше, а не только на пару дней или один Данилка на каникулах. Но почему? Что-то случилось? Или просто устал? Всё равно дело хорошее, давно надо было приезжать!
Альбина промолчала, но насмешливо вздёрнула бровями.
Александр понял, что момент настал. Попытки матери снова сменить тему только укрепили в нём веру в правильности его намерений.
— Устал? Нет, скорее созрел и осознанно принял решение.
Альбина мгновенно опустила брови, и ее лицо стало похоже на туго натянутый жгут. Не явно, но забеспокоилась, с упоением подметил Александр.
— Я не уверена, что понимаю, на что вы намекаете, Александр Ержанович. Я, как законная глава совета директоров, могу заверить вас...
— Вы можете заверить кого угодно, Альбина Григорьевна, — резво перебил Александр, наслаждаясь тишиной, которая повисла над их «семейным» диванчиком. Он больше не защищался от нападок, ничего не доказывал, а просто произносил факты. — Но я говорю не о вашей работе, а о моей. До сих пор я думал, что «ГранитТех» — это достояние отца, его главное детище, которого мне никогда не суждено было коснуться. Однако, за последние пять лет многое изменилось, слишком многое. Я достаточно подумал над всем, что сейчас происходит: такой ответственный человек, как отец — и не оставил завещания, когда все его коллеги понаписали бумаг ещё лет десять-пятнадцать назад? Удивительно, не правда ли? Значит, он не рассчитывал вручить капитал акций в руки своих дорогих коллег. — Александр многозначительно посмотрел в глаза Альбине, которая, кажется, перестала моргать вовсе, а лишь презрительно вглядывалась в его мрачное лицо. — Извини, брат, я слышал, как вы с ним говорите о заводе. Только глухой не понял бы, что ты с первого его слова о предприятие пытаешься повесить трубку.
— М-да, отец глухим не был… А я думал, я самый умный! - вполголоса горько усмехнулся Даниил, прикрыв лицо рукой. Светлана Борисовна обняла его за плечи.
— Ближе к делу, пожалуйста. — попросила Альбина. — У вас, кажется, к нам какое-то неутешительное заявление.
Александр нарочно тянул время, чтобы эта змея заёрзала на месте.
— Пока не к вам, Альбина Григорьевна, а к моей семье. Вы здесь случайно оказались.
— Вы здесь, — Альбина быстро обвела взглядом комнату с гостями, — тоже.
Александр неспешно осмотрел обстановку вокруг, останавливаясь на ошеломленном лице матери.
— И всё же, с тем, что я скажу дальше, вы поспорить не в силах, сколько бы яда из вас, Альбина Григорьевна, ни просочилось. — Александр почувствовал, как мать легонько пихнула его локтем, но не повел и бровью. — Я задержусь. И не просто как гость.
Александр выдержал паузу, глядя прямо в мертвую вуаль левого глаза Болонской.
— Как старший наследник, я инициирую процедуру вступления в права владения. Пока нотариус формирует наследственную массу, я намерен принять на себя доверительное управление долями матери и брата. В совокупности это — тридцать пять процентов акций. Блокирующий пакет, Альбина Григорьевна. И я воспользуюсь правом этого пакета, чтобы занять место отца в Совете директоров. Это моё последнее слово.
Глава 2. Альбина
Сороковина миновала, оставив после себя лишь горький привкус ритуального ладана и тяжесть невысказанных обид. Гнетущий саван траура, окутывавший «ГранитТех», наконец начал истончаться, обнажая под собой жесткий каркас насущных проблем.
Альбина вошла в свой кабинет в понедельник утром, неся на плечах непривычную легкость после короткого побега. Выходные, проведенные в загородной тишине на пару с её близким другом, стали для неё своего рода декомпрессией — единственным способом не дать напряжению разорвать её изнутри.
С утра Альбина успела разобрать малую долю документов, оставленных её личной секретаршей Марией на её столе. Бумаг накопилось за два дня так много, будто Альбины не было на месте целую неделю, а всё потому, что большую часть обязанностей покойного Ержана Каировича, до поиска хорошей ему замены, она пока что взяла на себя.
Альбина первой же папкой закрыла вопрос о задержке тридцати вагонов-хопперов на узловой станции. Пришлось лично звонить в управление железных дорог, используя тот самый «металлический» тон, который заставлял диспетчеров работать в два раза быстрее.
Вторая папка с маркировкой «Север-4» лежала, придавленная степлером. Альбина нехотя открывала её, заранее зная, что ждёт внутри. Там всё, как она и предполагала — сухие сводки сейсмологов и официальное предписание: «Приостановить проведение взрывных работ до выяснения причин повышенной вибрационной нагрузки на жилой сектор».
Этот сектор, горизонт «Север-4», был главной артерией «ГранитТеха». Именно оттуда шла самая богатая руда, питавшая дробильный комплекс.
— Бюрократические крысы, — процедила она сквозь зубы, вчитываясь в графики.
Проблема была старой, как сам карьер. Жилой поселок Ледодевичий разросся слишком близко к промышленной зоне вопреки предупреждениям юридического отдела завода. Каждый раз, когда на «Севере-4» закладывали мощный заряд, в сервантах жителей Ледодевичего звенела посуда, а в местную администрацию летели пачки жалоб на «землетрясения». Теперь же, воспользовавшись смертью Ержана Каировича, надзорные органы решили показать зубы, заморозив лицензию на детонацию.
Анализируя документы, Альбина стремительно грелась. Если не произвести обрушение породы сегодня, через трое суток дробильные установки встанут на сухой паек. Завод замрет, а этого нельзя допустить даже в самом страшном кошмаре, с собаками или без них.
Альбина ещё раз перепроверила все данные, а затем набрала телефон заместителя главного инженера Филатова.
— Семен Петрович, я смотрю отчет по «Северу-4». Видела, что процесс замер…
— Альбина Григорьевна, так предписание же... — голос инженера в трубке звучал замучено. — Сейсмика зашкаливает. Если рванем по старой схеме — в поселке окна вылетят. Нас под суд отдадут.
— Мы не будем рвать по старой схеме. Переходите на метод короткозамедленного взрывания. Уменьшайте массу единичного заряда в два раза, увеличивайте количество скважин. Да, это втрое больше буровых работ и дороже по детонаторам, но амплитуда волны упадет ниже критической отметки. Пусть эти надзорные органы хоть волосы на себе рвут — по их требованиям мы чисты.
— Но, Альбина Григорьевна, это же сумасшедшие расходы на подготовку!
— Риск остановки производства — это сто процентов убытка. Риск жалоб от Ледодевичего при новой схеме — пять процентов. Я выбираю пять. Я знаю, Ержан Каирович тоже подобное проворачивал, так что не такое уж и новшество — это наше решение. — Она взяла ручку и размашисто подписала распоряжение о закупке дополнительных партий электронных детонаторов. — Под мою ответственность, естественно. Разметка закладки должна быть у меня к утру. И распорядитесь, чтобы в Ледодевичий отправили машину с бесплатным щебнем — якобы для ремонта дорог. Пусть это будет «подарком» от завода перед вечерним шумом.
Альбина положила трубку. Она только что выкупила для завода еще неделю жизни, заплатив за это огромными расходами. А это ведь только начало понедельника…
После разбирательств с «Севером-4» наконец настала долгожданная передышка. Огромное пространство кабинета, когда-то обставленное её отцом, Григорием Сергеевичем Болонским, с купеческим размахом, Альбина сразу после получения статуса мажоритария, методично перекроила под себя. Массивный стол для совещаний из темного дуба в форме буквы “Т” остался на месте, но всё остальное теперь дышало исправленным на современным манер сталинским ампиром. Высокие, пятиметровые потолки подавляли любого входящего. Тяжелая лепнина по периметру, когда-то вычурная, теперь была выкрашена в матовый цвет мокрого графита, что лишало её излишней парадности, превращая в строгий геометрический узор. Стены были облицованы широкими панелями из карельского березового шпона, тонированного в холодный серо-коричневый оттенок. В простенках между окнами высились пилястры из полированного темного лабрадорита, в глубине которого вспыхивали редкие синие искры, похожие на всполохи сварки в цеху. Из панорамных окон открывался вид на индустриальное чрево завода: скопища разношерстных промышленных зданий, дымящие трубы, снующие погрузчики и бесконечные эшелоны с рудой.
В воздухе витал едва уловимый аромат горького кофе и свежей типографской краски. На идеально чистой поверхности стола нет ни одной случайной бумаги — только два монитора компьютера для более оперативной работы, исписанный черный ежедневник и стакан ледяной воды к чашке эспрессо. Здесь не было места фотографиям в рамках или памятным безделушкам. Единственным украшением служили дизайнерские низко подвешенные лампы и несколько напольных растений по периметру — их всегда поливает только Мария.
Альбина, может быть, и забыла бы поесть, если бы обед ей не принесли младшая сестрёнка Василиса вместе с Алёной Жуковой - женой старшего брата Альбины, которая по совместительству является её личным юристом.
Алёна Владимировна Жукова была той редкой женщиной, которой удавалось превращать свою красоту в инструмент, а не в украшение. Несмотря на родство с Болонскими и более чем щедрый семейный достаток, она наотрез отказалась от роли свободной домохозяйки. Жизнь в тени успешного мужа и его властной сестры казалась ей медленным самоубийством, поэтому из профессии Алёна не ушла, а наоборот, даже преуспела в ней.
За пять лет совместной работы в «ГранитТехе» они с Альбиной прошли путь от вынужденного родственного союза до крепкой, проверенной кризисами дружбы. Альбина с первого дня оценила хищную хватку Алёны — она не просто знала законы — она чувствовала их слабые места. Там, где другие юристы видели тупик, Алёна видела возможности. Она собаку съела на лавировании между дырами в местной судебной системе, умея так изящно трактовать параграфы и статьи, что закон неизменно оказывался на стороне «ГранитТеха». Эти чудесные способности делали её важной частьюкланаБолонских.
Младшая сестра, Василиса, напротив, была соткана совсем из другого полотна. Альбина растила её с малых лет, стараясь заменить мать, но ни суровость воспитания, ни жесткий климат Златовежего не оставили на девочке своего отпечатка. Кроткий нрав, мягкость в каждом движении и какая-то почти детская, хрупкая пугливость достались Василисе в наследство от матери — из тех времен, когда та ещё помнила, как заботиться о своих детях.
Она казалась существом, случайно забредшим в этот грубый мир из доброй сказки. Невысокая, тоненькая, как молодая ива, с копной русых волос — подарок от дедушки — и россыпью золотистых веснушек, которые не исчезали даже зимой. В свои девятнадцать Василиса сохранила ту чистоту взгляда, которую обычно теряют еще в подростковом возрасте. Она только что окончила школу с отличием и поступила на первый курс дизайнерского факультета в Златовежский университет искусств.
Голос Василисы — тихий, певучий — всегда сопровождался кроткой улыбкой. Стоило ей войти в комнату, и в душе, огрубевшей от сибирских морозов и бесконечных производственных войн, вдруг начинало расцветать яркое, безоблачное лето. Альбина была готова поклясться: то, что её сестрёнка выросла такой — светлой, нежной и ни капли не похожей на своих братьев или саму Альбину, — было ни чем иным, как Божьим промыслом. Словно судьба решила оставить в их семье хотя бы одно воистину чистое сердце.
Девушки принесли на обед стряпню Алёны — Василиса как раз несколько дней гостила в их доме, пока Альбина уезжала за город. К женской компании присоединилась и Мария. Альбина с контейнером в руках уселась на край своего стола, а остальная троица по человечески устроилась на единственном в кабинете сером диванчике.
— Неплохо. — изрекла Альбина, прожевав последний кусок курицы на фарфоровой тарелке из подарочного набора. Он хранился в коробке в нижнем шкафчике деревянной застекленной стенки. Ержан Каирович прежде приходил к Альбине обедать, принося с собой еду Светланы Борисовны и всегда ругался, когда она доставала эту посуду, предназначенную по древней традиции «для праздников». Альбина никогда не понимала его позицию. Они же страшно богатые, какие к черту тарелки на праздники? Стекло и в новый год стекло. Наверное, это от того, что в молодости старший Тагаев начинал карьеру на «ГранитТехе» рядовым рабочим. Вспомнив его сейчас, Альбина пожала плечами своим мыслям — девяностые не для всех сулили одну лишь разруху.
— Неплохо?! — ошеломленно повторила Алёна. — Да ты с этим своим Глебом последние дни питалась водкой да фруктами. А как было бы лучше? С активированным углём?
Мария не обращала на них внимания, а Василиса лишь тихо посмеялась.
— Не теряй мысль про уголь, — бросила Альбина, запивая обед ледяной водой. — Со всем этим дерьмом в последнее время впору переходить на что-то покрепче, но боюсь, вакансия главного алкаша в совете директоров скоро будет занята настоящим «профессионалом».
Она сделала паузу, криво усмехнувшись своим мыслям об Александре, и продолжила уже мягче:
— С Глебом мы пили позавчера. Он вытащил меня на рыбалку, к проруби на озере, и шесть часов кряду травил байки про свою работу. Каждый раз поражаюсь очарованию его клиентуры! А вчера мы просто отмокали дома, занимались какой-то бытовой чепухой. Я... я впервые в жизни сама чистила рыбу.
Альбина поджала нижнюю губу, глядя куда-то в лакированную поверхность стола.
— Всё было настолько плохо? — осторожно поинтересовалась Мария, убирая светлые пряди за спину.
— Глеб сказал, что нужно отрезать осетру голову и через это... отверстие доставать всё остальное рукой. Чтобы «сохранить целостность текстуры для равномерной жарки».
В кабинете воцарилась тишина. Мария медленно отложила вилку, словно визуализировала действия с рыбой у себя в голове. Алёна первая озвучила вопрос, который застыл в воздухе:
— Ты дура, Аль? Ты хоть раз видела, как разделывают рыбу? Ну, хотя бы в рекламе?
— Да я сказала ему! — Альбина всплеснула руками, едва не задев стопку документов по «Северу-4». — Мол, Глеб, за кого ты меня держишь, я видела по телевизору, что там просто режут брюхо! Но он посмотрел на меня так серьезно, с этим своим шаманским авторитетом, и уверил, что это какой-то древний метод северных народов. Наплел про «гидродинамику внутренностей» и техническую составляющую... И я, как последняя идиотка, полезла рыбе в горло. Ой, лять, как же он ржал…
Василиса засмеялась тоже, её смех подобен россыпи серебра. Она до последнего старалась внимательно слушать сестру.
— Аля, я тебе говорила, чтобы ты чаще готовила с нами. Хотя бы на Новый год попробуй, осталось два с половиной месяца. Попробуй, может, тебе понравится. А то в следующий раз снова попадешься на пранк от Глеба.
— На что попадусь? — Прищурилась Альбина. — А впрочем, не важно. Знаешь, что, золотце, чтобы у вас на столе и дальше появлялась дорогущая браконьерская рыбка хотя бы раз в год, я, пожалуй, оставлю готовку людям, сведущим в этих делах. Ты то мне на что? Будешь учиться в универе и разделывать рыбу, если наша кухарка заболеет, договорились?
Василиса наигранно нахмурилась и скептически фыркнула.
— Как будто ты бываешь дома…
— Васенька, в последнее время у нас и правда большой загруз. — Алёна легонько погладила её по русой макушке. Василиса была уже взрослой, но Алёна, как и вся их семья, до сих пор испытывала к девушке трогательные материнские чувства. — Тебе Алька делегировала рыбу, а вот горящие задачи завода теперь передать особо некому. Ничего, скоро всё наладится.
Василиса промолчала. В этой тишине не было ни капли обиды на то, что Альбина вечно пропадает в офисе. Напротив, в её взгляде читалась тихая благодарность, которую невозможно облечь в слова.
Василиса слишком хорошо помнила — или знала из рассказов — ту черту, которую Альбина перешагнула много лет назад. Ведь сестра не была обязана в свои едва исполнившиеся восемнадцать становиться врагом для собственной матери, выбивать в судах лишение той родительских прав и брать на себя ответственность, которая раздавила бы любого другого. В том возрасте, когда девушки выбирали платья для свиданий, Альбина выбирала адвокатов и сражалась за право стать для маленькой Васеньки единственным полноправным опекуном. Она пожертвовала своими нервами, своей юношеской легкостью и тем самым бесценным правом «пожить для себя», чтобы хотя бы эта девочка Болонская никогда не увидела тех ужасов, которые пришлось пережить старшим детям их семьи.
Раньше, в подростковом возрасте, Василиса часто винила себя в каждом седом волоске, мелькавшем в темных прядях сестры, и в каждой её неудаче, хотя Альбина ни разу не давала ей для этого повода.
Но теперь, четырнадцать лет спустя, глядя на Альбину сквозь призму взрослого понимания, Василиса осознала важную вещь: она никогда не являлась тяжкой ношей для старшей сестры, а наоборот, может быть, всегда была её путеводной звездой.
— Правда, Альбина Григорьевна, я тоже так думаю. — вклинилась Мария. — Вы всё злитесь на этого преемника Тагаева, а вдруг так окажется, что он нормальный человек? Ержан Каирович тоже был с ним строг, но, так-то, в портрете безответственного дурочка-пьяницы, каким вы его рисуете, обычно конкурентоспособного автосалона в столице, — она сделала краткую паузу перед последним словом, — не предполагается.
— Факт. — поддержала женщину Алёна, — Ержан Каирович от него по десять раз за год отказывался, помните? «Всё, он мне больше не сын!» — начала она пародировать громовой бас покойного Тагаева, нарочито ставя ударения на последние гласные. — «Пускай теперь свои бетонные коробки строит, пускай на шалашовках женится, пускай то, это». Он никогда особо ему не помогал после того, как узнал про архитектурный. Это у нас тут все «свои» и живется попроще, а в столице без бабок нужно крутиться.
Василиса прикрыла рот рукой, словно ей в голову пришла внезапная и очень важная деталь. Она негромко произнесла:
— А я вспомнила... Помните, когда Светлана Борисовна заходила к нам на чай в прошлом году под Рождество? Она тогда всё вздыхала и жаловалась, как Саше тяжело дается каждая копейка. Говорила, что в этой их Москве люди «едят друг друга», и он там в своем салоне буквально живет, чтобы просто остаться на плаву. — сестрёнка мимолетно улыбнулась, — Прям как ты, Альбина. — аккуратно бросила она провокационную фразу, а потом продолжила основной рассказ. — Светлана Борисовна так плакала, мол, Ержан Каирович даже слышать о нем не хочет, а парень там спину гнет, чтобы доказать, что он чего-то стоит без отцовских денег и одобрения.