Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену
- -
- 100%
- +
Посвящается Лауре
Andrea Di Michele
TRA DUE DIVISE
traduzione russa a cura di Michail Talalay
San Pietroburgo
ALETEJJA
2022
Перевод и научная редакция
Михаил Талалай
На обложке: австрийские солдаты в г. Бриксен (ит.: Брессаноне), Южный Тироль, 1915 г.; надпись по-итальянски: «На память о военном годе 1914-15», фотоархив Лаборатории истории Роверето
@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ
© Андреа Ди Микеле, текст, подбор иллюстраций, 2022
© М. Г. Талалай, перевод на русский язык, научная редакция, статья, 2022
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022
Российским читателям
Мне необыкновенно приятно, что я могу предложить эту свою книгу российским читателям, поскольку Россия присутствует в ней очень широко.
В начале Первой мировой войны тысячи италоязычных австро-венгерских солдат были отправлены воевать в Галицию, и многие из них попали в плен к русским. Россия немедленно предложила Италии передать ей этих военнопленных в попытке заставить ее выступить против Центральных держав.
Моя книга реконструирует отношения между русским и итальянским правительствами в плане этих пленников, но прежде всего она фокусируется на их длительном пребывании в России.
Многие из них объехали всю страну вдоль и поперек, от лагерей для военнопленных в европейской части России до менее гостеприимных мест в Сибири или Туркестане, от самых важных городов до самых отдаленных селений. Многие пленные работали за пределами лагерей как крестьяне, ремесленники, лесорубы, шахтеры, зачастую продолжая свои довоенные профессиональные занятия. Многие оказались вовлечены в революционные события, приняв в них активное участие, причем с обеих враждующих сторон. Среди тех, кто выбрал большевиков, мы встречаем несколько людей, активно участвовавших после возвращения на родину в создании секций Итальянской коммунистической партии.
Возвращение было поэтапным. Царское правительство, в сотрудничестве с Итальянской военной миссией успело отправить в Италию морским путем через Архангельск в 1916 г. лишь один большой корпус солдат, сменивших мундир. После падения монархии в 1918 г. вторую большую группу отправили по Транссибирской магистрали на восток, однако домой им удалось добраться не скоро. В некоторых случаях возвращение состоялось даже спустя много лет после окончания войны, вместе с русскими женами и детьми, а в других – так и не состоялось. Были также случаи, когда бывшие пленники даже в 1930-е гг., в условиях всё более сложной политической и экономической ситуации в СССР, пытались вернуться в Италию одни или с семьей, которую они создали в России (и иногда им это удавалось).
Полагаю, что эта книга представляет интерес не только для тех, кто увлечен историей Первой мировой войны или же историей Италии и Австро-Венгерского империи. Уверен, что она дает много новых сведений о собственно России, о ее роли в той войне, об ее отношении к проблеме пленных, о Русской революции и Гражданской войне.
Искренне благодарю переводчика моей книги историка Михаила Талалая, который в течение многих лет играет ценную роль посланника русской культуры в Италии и наоборот. Без его заинтересованности и тщательной работы это русское издание никогда бы не состоялось.
Мне также хотелось бы поблагодарить администрацию региона Трентино – Альто-Адидже за финансовую помощь в осуществлении перевода на русский язык.
Андреа Ди Микеле,
Больцано,
декабрь 2021 г.
Вступление
Солдаты, которые говорили на том же языке, что и враг… Ими стали более ста тыс. италоязычных подданных Австро-Венгрии, происходивших преимущественно из Трентино и Австрийского Приморья[1] и рекрутированных в армию империи во время Первой мировой войны. Италоговорящие солдаты из Трентино, Венеции-Джулии, Фриули, Истрии и Далмации были отправлены воевать на различные фронты, но, в первую очередь, против Русской армии в Галицию, самый восточный регион Габсбургской империи. Для них война началась уже в июле 1914 г., почти за год до вступления в войну Итальянского королевства, и с того момента, с 1915 г. австрийские военные учреждения стали считать их еще менее надежными, чем прежде.
Тысячи из них (возможно, 30 тыс. и больше) оказались в плену в России, где они переживали самый разнообразный, но всегда драматический опыт и откуда возвращались самыми разными маршрутами[2]. Большинство вернулось по суше после выхода России из войны, подписания сепаратного мира в Брест-Литов-ске и последующих соглашений с Австрией об обмене военнопленными. Но у другой, весьма значительной части оказалась совершенно иная судьба. Еще во время войны около 4 тыс. из этих италоговорящих пленных было взято особой Итальянской военной миссией, которая, отобрав контингент и частично «перевоспитав», посадила его на три парохода в Архангельске (прибыли в Италию в октябре-ноябре 1916 г.). Около 2600 человек, собранных итальянской военной миссией ради пересылки в Италию, застала большевистская революция: в итоге они предприняли авантюрное путешествие через всю Россию в итальянскую военную концессию Тяньцзинь, недалеко от Пекина. Часть из них, самые пожилые и больные, вернулась, совершив буквально кругосветное путешествие, с пересадками: с апреля по июнь 1918 г. они плыли в Сан-Франциско, затем пересекли Соединенные Штаты, и затем, наконец, отправились с западного американского побережья в Европу. Другие, более молодые и здоровые, были объединены в Итальянский экспедиционный корпус на Дальнем Востоке (Corpo di spedizione italiano in Estremo oriente), отправленный в Сибирь для борьбы с большевиками. Эти итальянцы, вместе с сотнями других итальянцев из Австрии, которые были распределены новой итальянской миссией в различные лагеря, разбросанные на обширной русской земле, вернулись на Родину только в начале 1920-х гг., после долгого путешествия по Индийскому океану, через Суэцкий канал. Третьи, группами или по одиночке, находили путь домой в последующие годы, несколько – даже в 1930-е гг.
Даже не принимая во внимание почти фантастические приключения, пережитые в течение долгих военных лет, плен и сложные маршруты возвращения, италоязычные солдаты австро-венгерской армии историографически представляют собой интересную тему. Их превратности относятся прежде всего к сложному национальному вопросу в дуалистической Габсбургской монархии, ко всё более противоречивым отношениям между различными языковыми сообществами, особенно с конца XIX в. Эта динамика перешла в Первую мировую войну, которая в качестве катализатора значительно ее ускорила. Изучение судеб солдат, принадлежавших к одному из самых узких национальных меньшинств империи, предлагает нам подумать о том, как они воспринимались австрийскими военными и гражданскими властями, и о причинах постоянного недоверия к ним, даже до вступления Италии в войну против Австрии. Это также побуждает нас исследовать чувства, с которыми они уходили на фронт, их культурную, национальную, региональную идентичность и то, как эта идентичность менялась или подтверждалась, согласно результатам военных действий, а кроме того – понять их мотивы при выборе в пользу Австрии или же Италии. И именно Италия выступает тут третьим «актером» на сцене. Ведь Рим мотивировал свое вступление в войну необходимостью воссоединения «ирреденты»[3], но в отношении самих этих жителей проявлял подозрения в их национальной ненадежности и предубеждения, не слишком отличающиеся от тех, что были развиты у австрийской стороны.
В нашей книге мы стремились рассмотреть феномен в целом с обеих сторон, как со стороны государственных органов, так и со стороны солдат, пытаясь создать «диалог» источников разной природы. Сознательно приоритет нами был уделен государственным фондам, так как они наименее изучены предыдущими исследователями. В Тренто и Триесте существует прочная традиция изучения опыта войны италоязычных солдат в австро-венгерской армии, и соответствующие многочисленные публикации, представляющие неоспоримую ценность (речь идет о работах, которые преднамеренно поместили в центр повествования военные записи, дневники и воспоминания солдат)[4]. Гораздо менее использовались источники, созданные политическими и военными администрациями, помогающие, тем не менее, полнее восстановить точки зрения и конкретные действия правительств и армий Австро-Венгрии и Италии. Мы намеревались прежде всего преодолеть региональную, краеведческую перспективу предыдущих исследований, анализируя воедино судьбы солдат из Тренто и Триеста. Затем наше исследование продолжалось с учетом научной литературы как на итальянском, так и на немецком языках, а также с углубленным анализом архивной документации, хранящейся в Риме и Вене.
Для начала следует пояснить, что мы имеем в виду, когда говорим об итальянских солдатах. Мы не определяем их на основе их собственного истинного или предполагаемого чувства идентификации с итальянской нацией, а скорее, исходя из той общей классификации, которой они подвергались со стороны австрийских и итальянских властей. Для последних итальянцы были теми, кто говорил по-итальянски, что делало их в глазах итальянского правительства потенциальным дезорганизующим фактором для Габсбургской империи или же элементом, предположительно симпатизирующим политическому ирредентизму. Обратив свой испытующий взгляд на этих солдат, государственные органы обеих стран маниакально искали четкую и однозначную национальную идентификацию, но, как мы увидим, применяли категории, которые не всегда были значимы для новобранцев: часто для этого приписывался слишком большой вес факторам «второго уровня», таким, как место рождения. Поэтому в нашей книге итальянцы – это те, кто таковыми считался властями, даже независимо от собственных чувств, а иногда и языка, учитывая, что среди выходцев из провинций Адриатики многие были многоязычными и демонстрировали культурную гибридность, плохо подходившую под схематические государственные классификации. Война привела к упрощению реалий, которые в начале были сложными и многогранными, а в последующие десятилетия претерпели дальнейшие, обедняющие процессы унификации.
Книга разделена на четыре главы. Первая предлагает синтез исторического развития и характеристик мультиэтнической Австро-Венгерской империи в течение десятилетий, предшествовавших началу Первой мировой войны. В ее центре – сложная динамика многих региональных и национальных компонентов, прежде всего, итальянских, очень значительных до перехода Ломбардии и Венето в Итальянское королевство, после чего численный, политический и экономический вес итальянцев в Австрии резко сократился. Накануне войны итальянцев в империи оставалось мало, и они распределялись по двум разным регионам, с чрезвычайно разными этнолингвистическими характеристиками, несмотря на ирредентистскую риторику, изображающую их как италийских братьев-близнецов за пределами национальных границ. Трентино и Австрийское Приморье были двумя совершенно разными реалиями, в рамках которых национальный конфликт развивался по-разному и ни в коем случае не имел принципиального и четкого противопоставления между «проитальянским» и «проавстрийским» курсом.
Во второй главе мы переходим к началу мировой войны, двигаясь от предварительного описания структуры австро-венгерской армии, которая отражала противоречия и линии стыков между различными национальностями империи. В рамках описания всеобщей мобилизации в июле 1914 г. реконструируется призыв в армию итальянцев и их настрой, первый военный опыт в Галиции, недоверие, которое им сразу же было продемонстрировано австрийским командованием, и ухудшение их положения после «предательства» бывшего союзника – Италии – и ее вступления в войну в мае 1915 г. на стороне Антанты.
Для тысяч солдат опыт войны был отмечен долгим и тяжелым пленом. Такова и судьба многочисленных итальянцев из Австрии. Этот сюжет рассматривается в третьей главе, где описываются превратности их судеб в широкой панораме национальной политики, проводимой Россией в целях причинить вред Габсбургам. Италоязычные пленные стали служить пешками в игре между Россией и Италией еще до того, как последняя вступила в войну. Пленные были предложены итальянскому правительству, у которого, однако, возникло замешательство, связанное с перспективой прибытия тысяч людей, сражавшихся в мундирах противника. В Риме между политическими и военными верхами образовалась конфронтация, приведшая к отправке в Россию особой Итальянской военной миссии для отбора «достойных» репатриации. Сопоставление документации итальянских и австрийских государственных органов с мемуарами солдат дает нам общую картину разного рода ожиданий и тщательного перекрестного контроля со стороны обеих стран над пленными, обуреваемыми, прежде всего, желанием вернуться домой, к своим близким.
Четвертая и последняя глава начинается с сюжета о возвращении Итальянской военной миссией в России около 4 тыс. пленных осенью 1916 г. в Италию, где им пришлось иметь дело с общим и глубоко укоренившимся недоверием не только со стороны государственных органов, но и гражданского населения. Тем временем тысячи других италоязычных пленных, застигнутых большевистской революцией, были поспешно перемещены на восток России: здесь их частично использовали в рамках антибольшевистской военной интервенции Антанты. Сопоставление между мемуаристикой солдат и документацией итальянских военно-политических властей выявляет конфликт между стремлениями тех, кто после нескольких лет плена в России просто хотел положить конец печальному солдатскому опыту, и целями государства, которое продолжало использовать этих людей для военных и пропагандистских нужд. Наше повествование заканчивается темой участия италоязычных солдат в событиях большевистской революции и реконструкцией различных маршрутов их возвращения домой, где теперь с подозрением смотрели на всех, кто побывал в революционной России.
* * *Искренне благодарю друзей и коллег, которые в Италии и Австрии предоставили мне ценные библиографические и архивные сведения: это Квинто Антонелли, Маттиас Эггер, Никола Фонтана, Паоло Формикони, Андреас Готцманн, Ричард Лейн, Рауль Пупо, Мирко Сальтори, Фабио Тодеро, Освальд Юберэггер, Стефан Ведрак.
Глава 1
Империя, народы, итальянцы
1. Историческая парабола империи
Австро-Венгрия присоединилась к мировой войне, имея сложную территориальную и институциональную конфигурацию, сложившуюся в результате многовековых событий, которые привели к разнообразной мозаике регионов, очень различных по политическим, социально-экономическим, культурным, языковым, религиозным устоям. Империя беспорядочно создавалась в результате серии захватов, победоносных войн и брачных соглашений. К первоначальным территориям семьи Габсбургов были добавлены в XIV в. Каринтия, Крайна (ныне занимающая большую часть территории Словении), Тироль, Триест и Истрия. В 1438 г. Габсбургам досталась корона Священной Римской империи, которую они почти без перерывов сохраняли до 1804 г., после того, как их титул императора мог относиться исключительно к их непосредственным владениям. В 1526–1527 гг., благодаря успешным брачным комбинациям, Габсбурги унаследовали короны Богемии и Венгрии, подчинив себе также Моравию, Силезию, Хорватию, Славонию.
Эти приобретения стали решающим и поворотным моментом в эволюции Габсбургской монархии. Если сначала ее территории несли по существу германский отпечаток, то с того момента их очертания стали чрезвычайно сложными и смешанными[5]. На новых землях говорили на иных языках, тут существовали иные формы правления и национальные культуры.
Габсбурги – перед лицом турецкой угрозы – собрали короны Венгрии, Хорватии и Чехии, географически смежных территорий с культурной и религиозной близостью, но с весьма разными судьбами, языками и социальными структурами. Вена установила крепкую власть на восточных территориях относительно поздно, после консолидации политической системы, определившейся через королевства, герцогства, маркграфства, с четкими границами[6]. Новые правители признали ранее существовавшие тут институты, придавшие форму пестрому государственному устройству, которому суждено было следовать по пути, отличному от путей наций-государств, в тот же период утверждавшихся в Западной Европе.
В начале XVIII в., в финале войны за испанское наследство, Габсбургская монархия также приобрела Миланское и Мантуанское герцогства и испанские Нидерланды, еще более обогатив разнообразие своих краев, к которым будут присоединены в 1770-е гг. Галиция и Буковина. В конце того же века, в противоположность тому, что происходило в Западной Европе, лингвистический и религиозный плюрализм империи стал еще более заметным. Мария-Терезия сначала, а затем, с еще большей силой, ее сын Иосиф II пытались придать значение централизованной административной власти, усилив бюрократический аппарат. Наиболее весомые мероприятия, направленные на модернизацию государства и на его компактную унификацию, были связаны с Иосифом II. Действия монарха, однако, вызвали сильное сопротивление со стороны элит различных территорий, что помешало централизованным усилиям Вены и вызвало блокировку почти всех реформаторских указов[7].
В попытках унифицировать державу Иосиф II придавал особое значение языку. Эффективная бюрократическая машина не могла функционировать, используя десятки языков империи, и поэтому немецкий язык был поднят до уровня официального, став универсальным средством коммуникации между администрациями центра и периферией. Это решение было вызвано насущной потребностью преодоления анахронистических ситуаций, например, в Венгрии, где латынь по-прежнему использовалась в качестве официального языка парламентской работы и для связи с венской администрацией[8]. На обвинения в намерении «германизировать» районы, где говорили на других языках, Иосиф II отвечал, что немецкий является единственным достаточно знакомым языком для правящих кругов и образованных классов населения, а также языком самой важной части его владений[9]. Фактически в его цели не входила «германизация» собственно империи, но «только» ее сложного государственного аппарата. Однако на территориях, более или менее отдаленных от Вены, где господствовали другие языки, введение в обиход немецкого, хоть и ограниченного использованием исключительно в учреждениях, неизбежно звучало как попытка центра притеснить окраины. Протесты, вызванные «лингвистическим» указом, приобрели характер национальной и культурной защиты, образовав сложный комплекс претензий, выдвигаемых отдельными общинами в противопоставление немецкому господству.
Эти аргументы стали оружием, которое применяла, в первую очередь, многоязычная и космополитическая аристократия, беспокоившаяся из-за вмешательства центра, ставившего под угрозу ее контроль над государственными службами, где еще порой действовала система наследования должностей. Обязательность знания немецкого языка для всех государственных служащих представляло для них неприемлемое вторжение в местные прерогативы. Сформировалась энергичная консервативная оппозиция, воодушевленная дворянско-феодальной элитой, носительницей локальных интересов, противящейся любой форме централизма. Поднимая вопрос о лингвистической проблеме и о более-менее укорененных местных отличиях, эта оппозиция оказалась способной объединить разные социальные слои и интересы под одним своим национальным знаменем, распространяя протест за пределы узких границ привилегированных классов и придавая значимость территориальным реалиям, которые часто имели старинные и хорошо сохранившиеся общественные механизмы. Это было преддверием следующего столетия, когда язык стал самой мощной подпиткой национального сознания[10].
Французская революция и наполеоновское землетрясение, бурление идей либерализма и национализма сильно повлияли на многоэтническую монархию. Империя Габсбургов вышла победительницей из военного столкновения и возросшей территориально благодаря приобретению после Венского конгресса земель, которые прежде составляли Венецианскую республику, а теперь стали частью нового Ломбардо-Венецианского королевства. Однако на самом деле с того момента империя должна была противостоять всё более нарастающей угрозе национальных притязаний, с одной стороны, и конституционных требований – с другой, что ставило вообще под вопрос абсолютную монархию. К этому добавлялись международные угрозы, прежде всего – Пруссии, претендовавшей на роль гегемона в обширном немецкоязычном пространстве. Революция 1848 г. серьезно пошатнула основание Габсбургского государства. Два главных очага революции вспыхнули в Венгрии и в итальянских владениях Австрии, но потрясена была вся империя, от Милана до Праги, от Будапешта до Венеции: баррикады доходили также до Вены. Национальные устремления переплетались с либеральными претензиями, наследием французского революционного духа.
Армия сыграла существенную роль в восстановлении порядка, усилив свою функцию в качестве опоры традиционного строя. Вокруг объединяющей фигуры императора, лояльность к которому должен был демонстрировать каждый подданный, сплотились армия, бюрократия и Церковь – центростремительные силы всё еще могли уравновесить альтернативные движения, связанные с энергичным развитием национального сознания. В течение следующих десятилетий ставка империи была именно на способность консервативных сил противодействовать дезинтегрирующему действию местных и региональных компонентов. Но это была попытка, ведущая к краху, поскольку она не могла разрешить национальные и политические проблемы, раздиравшие монархию. Эти проблемы внешне казались схожими, но на самом деле они отличались от одного региона к другому. Существовали народы, находившиеся под воздействием притяжения суверенных соседей (итальянцы, румыны), другие, которые жили полностью в границах империи, стремясь устроить свое собственное государство (чехи, словенцы), а также те, кто мечтал о национально-государственном объединении с единоплеменными подданными других держав (поляки, рутены[11], украинцы).
В 1866 г. Австрия потерпела острое и неожиданное поражение от Пруссии, которое определило окончательное превосходство Берлина над фрагментированными, но обширными германскими землями. Австрия вступила в военный конфликт, уверенная в собственном превосходстве и укрепленная союзами с рядом государств центральной и южной Германии, прежде всего с Саксонией и Баварией. Война закончилась всего через три недели, с поражением при Садове (Кёниггреце) в Богемии, которая горько рассеяла уверенность Вены и санкционировала явное военное господство Пруссии, коснувшееся в 1870 г. также Франции Наполеона III. Последующий Пражский мир привел к роспуску старого Германского союза и созданию нового Северогерманского союза-конфедерации, где доминировала Пруссия и куда Австрия не входила, теперь лишенная какого-либо влияния на центральную и северную Европу. Исключение из германского мира сопровождалось для Австрийской империи потерей итальянских территорий (Венето и провинция Мантуи), несмотря на ее военные победы над Италией, воспользовавшейся союзом с мощным прусским государством. Результатом стало глубокое изменение этнического профиля Австрии и ее геополитических перспектив. Она окончательно проиграла роль гегемона для германского и итальянского миров, которая ей определялась Венским конгрессом 1815 г., и была вынуждена перенести центр тяжести своих стратегических интересов в дунайско-балканский район.
Престиж и международный вес Габсбургской монархии были теперь значительно ослаблены военным поражением, которое высветило отсталость ее государственной машины. Возник образ Австрийской империи как «европейского Китая», т. е. страны, слишком обширной и страдавшей от неисправимого раздробления, с не жизнеспособной экономикой, с засильем аристократии над более динамичной буржуазией, с вездесущим и неэффективными бюрократами, подобными восточным мандаринам[12]. Внутри монархии росло понимание необходимости быстрого вмешательства в структуру управления ради усиления внутренней сплоченности и разрядки национальных разногласий. Только вступив на этот путь, можно было мечтать о реванше. Но с исключением из Германского союза Австрия перестала, даже формально, являться германским государством и оказалось вынужденной переопределить себя как многонациональную структуру с немецким компонентом, который должен был бы приспособиться к жизни в качестве одной из многих национальностей. Немцы, продолжая быть более сильными в экономическом и социальном плане, теперь соотносили себя с другими национальными группами, очевидными даже в численном выражении. Так, славян было в два раза больше, чем немцев, а их самих теперь было не больше чем, венгров. Реформа государства не могла состояться без уступок для славян или же для венгров[13].