- -
- 100%
- +
глава 1
Аромат свежего хлеба и утреннего кофе смешивается в солнечной столовой. Мои пальцы привычно обхватывают тяжёлый серебряный кувшинчик, и я аккуратно подливаю Люцию в чашку густые, душистые сливки, именно такие, как он любит. Пять лет брака вписали этот жест в мою привычку, сделали его частью утра, знаком чего-то незыблемого, постоянного.
Люций, не отрываясь от своих бесконечных бумаг, протягивает руку не глядя. Его движения всегда точны, лишены суеты. Такой он и есть — человек из железа и расчёта. Я когда-то думала, что ему не хватает мягкости и нежности, но потом приняла его и таким, это его сильная сторона, нельзя от такого отказываться.
— Погода сегодня обещает быть ясной, — тихо говорю я, просто чтобы сказать что-то, чтобы заполнить тишину, которую он так любит. — Может, съездим на прогулку к озеру, покормим лебедей?
Он отпивает глоток кофе, ставит фарфоровую чашку на блюдце, и это звяканье кажется неестественно громким. Мой любимый, вечно суровый и не позволяющий себе ни капли нежности муж откладывает бумаги в сторону, и его взгляд, тяжёлый и холодный, наконец-то останавливается на мне.
— Фаина, наш брак расторгнут. С сегодняшнего дня.
Тишина обрушивается на мою голову и густым холодным ощущением растекается по телу. Не просто отсутствие звука, а нечто плотное, звенящее, заполняющее уши ватой. Я застываю, и кувшин со сливками замирает в моей руке, будто врос в ладонь. Мой мозг отказывается собирать эти слова в осмысленную фразу. Они прозвучали так же буднично, как «к обеду подадут ростбиф».
— Что ты сказал? — это единственное, что я могу произнести.
Рот открывается сам по себе, а в горле застревает ком: горячий, колючий ком из возмущения, ужаса и полного непонимания. Я просто не могу в это поверить.
— Ты слышала меня, — его голос даже не дрогнул, в нём только звенящая сталь. — Ты за пять лет брака не смогла родить мне сына. Наследника. Посему ты мне больше не нужна.
Каждое слово как удар хлыстом по лицу.
«Не смогла».
«Не нужна».
Я смотрю на это знакомое, некогда любимое лицо и вижу маску абсолютно чужого, жестокого человека. Все эти годы он ждал от меня одного… а я ведь старалась, пила горькие микстуры, слушала советы знахарок и шептала молитвы. А теперь на мне крест, как на сломанной игрушке.
— Люций… но мы… можно ведь попробовать ещё… — бессмысленно лепечу я, и тут же чувствую, как по щекам ползут предательские горячие слёзы, ненавижу себя за эту слабость.
— Нет. Я уже всё решил. Бумаги оформлены, свиток, освобождающий тебя от супружеских обязанностей, привезёт посыльный. Пока просто можешь верить моему слову. Чего замерла? — он резко обрывает, и в его глазах вспыхивает раздражение, Люций видит мою растерянность, боль, и, кажется, это доставляет ему удовольствие, укрепляя в своей правоте. — Иди вещи собирай. У тебя есть два часа.
И в этот момент в столовую, словно сойдя с обложки модного журнала, входит она. Алисия. Дочь купца первой гильдии, юная, румяная, в дорогом парчовом платье, которое обтягивает её уже заметно округлившийся живот. Она улыбается, и взглядом скользит по мне, по моему побледневшему лицу, с лёгким, почти незаметным презрением, прежде чем устремиться к Люцию.
— Люций, дорогой, я не помешала? — её голосок, сладкий и звонкий, режет слух, она подходит к нему, обвивает его руку своими и нежно прижимается щекой к его плечу. — Малыш сегодня так сильно пинается, будто торопится увидеть своего могучего папеньку.
И Люций… Люций, который никогда не позволял себе при слугах и при мне подобных нежностей, снисходительно улыбается и кладёт свою широкую ладонь поверх её руки на округлом животе.
— Нисколько не помешала, любовь моя. Я всегда рад тебя видеть.
Стою, словно вкопанная в пол и смотрю на эту картину: мой муж, чужая беременная девушка, моё публичное унижение… Все пазлы с торжественным грохотом складываются в единую, чудовищную картину. Он не просто выгоняет меня. Он заранее нашёл мне замену. Плодовитая, молодая, с богатым приданым. Идеальный вариант.
Возмущение, наконец, прорывается сквозь шок, но выливается не в крик, а в ледяной, тихий вопрос, который я едва узнаю как свой собственный:
— И куда же я должна уехать?
Люций, не отрывая взгляда от сияющей Алисии, кивает головой в сторону окна.
— В ту лачугу, что тебе от тётки осталась. На краю королевства. Там и осядешь. Ключ у управляющего.
«Лебединая Гавань».
Заброшенная усадьба, о которой все давно забыли. Моё единственное имущество, которое он по какой-то причине не удосужился присвоить. Моя тюрьма. И теперь моя ссылка.
Алисия улыбается мне, и в этой улыбке столько ядовитого торжества, что меня передёргивает.
— Не переживай, Фаина, я позабочусь о твоих розах в саду. И о Люции, конечно. Если хочешь, мы даже приедем к тебе в гости, как только родится наш первенец, — она звонко смеётся, чётко и однозначно намекая на то, что я здесь больше никому не нужна.
— Даже не думай об этом, — злобно шепчу я.
Больше не слышу ни её сладкий голос, ни его тяжёлое молчание. Я медленно поворачиваюсь и выхожу из столовой. Моя спина неестественно прямая, а внутри всё дрожит и рушится, словно карточный домик.
Пять лет жизни. Пять лет любви, заботы и глупых надежд оказались пылью, которую просто смахнули со стола, освобождая место для новой, настоящей хозяйки.
Я поднимаюсь по лестнице в свою, уже бывшую, опочивальню. Дверь закрывается за мной с тихим, но окончательным щелчком, отрезая меня от того мира, который я знала. И только сейчас я позволяю себе опуститься на колени перед супружеским ложем, схватить в охапку бордовое бархатное покрывало и, прижав его к лицу, беззвучно зарыдать от обиды, злости и непередаваемого чувства ярости, что поселяется в моём сердце.
Сколько я так плачу, я не знаю. Я не ощущаю времени. Из состояния оторванности от мира меня выдёргивает громкий окрик Люция с лестницы:
— Фаина, извозчик уже ждёт тебя. Тащи свои чемоданы и убирайся туда, где ты никому не будешь мешать своей бесполезностью.
глава 2
Его слова подстёгивают, как удар кнута. Я действую на автомате, почти не глядя. Выгребаю платья, тёплую шерстяную шаль, которую вязала долгими зимними вечерами, добротные сапоги. Рука сама тянется к нескольким книгам в потрёпанных переплётах: старому сборнику стихов и трактату о садоводстве. Последняя связь с миром знаний, с миром, где я была не просто инкубатором, от которого ждали потомства, а перспективной ученицей академии.
На самом дне сундука, в углу, за катушками ниток, мои пальцы нащупывают маленький, твёрдый сверток. Я достаю его. Это простой льняной кошелёчек, туго набитый. Развязываю шнурок. Внутри пара десятков золотых монет. Моя «тайная» заначка. Я откладывала их понемногу все эти годы, на «всякий случай». Смешная, детская предосторожность. Теперь это — всё моё состояние. Всё, что у меня есть в этом мире.
Я закидываю кошелёк с монетами в самый низ сумки, сверху книги. На книги шаль и подтыкаю с краёв, чтобы ничего не выпало.
Сундук пуст. Моя жизнь с Люцием уместилась в одну дорожную сумку и два чемодана. Я спускаюсь по лестнице одна, волоча свою ношу. Никто не предлагает помощи. Слуги прячут глаза, увидев меня. Они уже знают, кто в доме хозяин.
Во дворе, у ворот, дожидается старая, видавшая виды телега, запряжённая одной тощей клячей. Извозчик, угрюмый бородач, нехотя слезает с облучка и помогает вскинуть чемоданы на деревянный кузов. Они глухо стучат о дно.
Я закидываю свою сумку и собираюсь забраться вслед за ними, подтягиваясь на руках, чувствуя, как непослушные юбки мешают. И в этот момент из парадной двери выходят они.
Люций и Алисия. Рука об руку. Она сияет, прижимаясь к его плечу, а его лицо непроницаемо. Они вышли проводить меня. Насладиться зрелищем моего окончательного унижения.
Останавливаюсь, всё ещё стоя одной ногой на подножке. Сжимаю руку на шершавом дереве борта так, что суставы белеют.
Люций подходит чуть ближе. Его взгляд скользит по моим скромным пожиткам, по моему лицу, и в его глазах я читаю не ненависть, а холодное раздражение.
— Надеюсь, ты не посмеешь сюда вернуться, — говорит он сурово, тихо, но так, чтобы я услышала каждое слово.
Этой фразы, полной презрительной уверенности, что мне больше некуда деться, хватает, чтобы высушить последние слёзы. Внутри всё замерзает.
Я не смотрю на него. Не смотрю на самодовольную улыбку Алисии. Я с силой отталкиваюсь от подножки, вскарабкиваюсь на телегу и опускаюсь на жёсткую доску рядом со своими чемоданами. Спина к ним. Прямая.
— Трогайте, — говорю я извозчику, и мой голос, к моему удивлению, звучит ровно и холодно.
Извозчик что-то кричит лошади, телега со скрипом и толчком срывается с места. Я не оборачиваюсь. Я смотрю вперёд, на пыльную дорогу, убегающую из города. Я не вижу, как уменьшается вдали особняк, который был моим домом, но я чувствую на своей спине их взгляды: тяжёлый, холодный взгляд Люция и торжествующий, колючий — Алисии.
Они остаются там, в своей сытой, благополучной жизни. А я еду. В никуда. В своё «богом забытое место». И этот стук колёс по булыжнику отбивает в висках один-единственный вопрос: что же ждёт меня в конце этой дороги?
И тут ледяная дрожь пробегает по спине противными мурашками, в ушах отчетливо звучит незнакомый низкий голос: «Наконец-то, хозяйка. Мы ждали тебя так долго».
глава 3
Встряхиваю головой, словно пытаясь выбросить из ушей навязчивый шёпот. Бред. Привидится же такое, но ледяные мурашки ещё долго бегут по спине. Голос звучал так явственно, так… настояще.
Телега подпрыгивает на очередной колдобине, и каждый толчок отдаётся в моём измождённом теле тупой болью, будто вытряхивая из памяти последние осколки того, что я когда-то называла жизнью. Дорога тянется бесконечно, уводя всё дальше от позора и боли. Пейзаж тоже меняется: на смену ухоженным поместьям приходят редкие, бедные деревеньки, а потом и вовсе начинаются бескрайние поля, сменяющиеся густыми, тёмными лесами.
И в этом однообразном ритме стука колёс ум наконец-то отпускает оцепенение и начинает работать. По кусочкам, как страшную мозаику, я складываю картину наших с Люцием отношений.
Было спокойно? Да. Но это было спокойствие чиновничьей конторы, где всё расписано по расписанию и нет места живому дыханию.
Предсказуемо? Тоже да. Мы жили, как два механизма в исправно тикающих часах, где моей ролью было красиво украшать циферблат и… заводить следующий виток. Наследника.
И сейчас, когда боль расставания с прежней жизнью медленно отступает, давая место трезвому, пусть и горькому, взгляду, я с ужасом осознаю: за все пять лет совместной жизни у нас не было ни единого разговора по душам. Ни одной сумасшедшей, спонтанной прогулки под дождём. Ни одного момента, когда бы он посмотрел на меня не как на функциональную часть своего домохозяйства, а как на женщину, чью душу можно захотеть узнать.
В наших отношениях не было любви. Я сама её себе придумала, но по факту мы всё время жили чужими людьми.
Зачем я так долго терпела? — этот вопрос обжигает меня изнутри внезапной яростью. Но ответ приходит сразу же, горький и неоспоримый. А куда бы я ушла? В нашем мире развод — клеймо позора, и почти всегда по инициативе мужчины. Женщина, посмевшая уйти от супруга, сама становилась изгоем. Я терпела, потому что надеялась. Потому что верила, что однажды лёд в его глазах растает. Потому что боялась всеобщего осуждения и пустоты за спиной.
А ещё… я хотела ребёнка. Не просто наследника для Люция, а сына или дочку для себя. Маленькое, тёплое чудо, которое я бы любила безмерно, чьи шаги наполнили бы наш огромный, холодный дом радостью. Но боги оказались глухи к моим мольбам. Они не послали мне этого утешения.
К вечеру дорога окончательно вытрясает из меня все силы. Каждый сустав ноет от тряски на этой твёрдой деревянной лавке. Когда телега наконец останавливается, я почти не чувствовала ног, физически ощущая, как из меня выжали все соки — не только физические, но и душевные.
— Приехали, — сипло бросает извозчик, останавливая повозку.
Я поднимаю голову. И замираю.
Передо мной не лачуга, как я ожидала, а… руины былого величия. Сквозь буйные заросли колючей ежевики и бурьяна в рост человека проглядывают очертания некогда прекрасного двухэтажного дома с резными ставнями, теперь покосившимися и почерневшими от времени. Крыша кое-где провалилась, а по стенам ползёт плющ, цепкий и безразличный. Воздух густой, пахнет сырой землёй, прелыми листьями и тишиной. Гробовой тишиной.
Моё сердце сжимается в комок. Становится очень страшно. Я рассчитывала на маленький домик, который уберу, обустрою и буду там коротать свои оставшиеся дни. Но маленький домик оказался настоящей усадьбой, и навести порядок в таком помещении будет гораздо сложнее и энергозатратнее. Ну что ж...
Извозчик, не глядя на меня, сгружает мои чемоданы прямо на мокрую от росы землю.
— Обратно не повезу, — хрипит он. — Лошадь не вывезет. Удачи, госпожа.
Он разворачивает телегу и быстро уезжает, оставляя меня одну перед этим молчаливым, поглощённым природой особняком. Я стою посреди забытой богом дороги, и меня накрывает волна такого одиночества, от которой перехватывает дыхание. Я действительно никому не нужна. Здесь, на краю света, я могу сгнить, и никто даже не заметит.
Из зарослей смородины доносится шорох. Я вздрагиваю. Сквозь резные зелёные листья на меня смотрит пара умных, тёмных глаз. Затем показывается мордочка маленькой, невероятно белой козочки. Она стоит, не боится, и внимательно, с безмолвным вопросом, изучает меня.
«Хоть одна живая душа», — думаю я, и в горле снова встаёт ком. Но на этот раз не от слёз. Это щемящее чувство чего-то родного, одинокого и цепляющегося за жизнь.
Козочка делает шаг вперёд и тихо, блея, тыкается тёплым носом в мою ладонь. Её шерсть колючая и мягкая одновременно. И в этом простом жесте, в этом доверии чужого существа, во мне что-то переворачивается.
Я поднимаю голову и снова смотрю на усадьбу. Да, это руины. Да, это заброшенность. Но это — моё. Мои руины. Моя заброшенность. Никто не придёт сюда, чтобы унизить меня. Никто не будет стоять за спиной и требовать наследника.
Я глубже закутываюсь в свою старую шаль, подхватываю чемоданы и делаю первый шаг вперёд, продираясь сквозь колючие ветви навстречу своему новому дому. Белая козочка бежит рядом, как верный провожатый.
Пусть это «богом забытое место». Теперь я здесь живу, и я не позволю ему, и себе, окончательно сгинуть.
Протягиваю руку, чтобы отодвинуть очередную колючую ветвь, и мои пальцы касаются прохладной, шершавой поверхности старого камня фундамента. И в этот миг сквозь усталость и отчаяние в моём сознании, ясно и неоспоримо, вновь возникает тот самый низкий голос, но на этот раз в нём звучит не ожидание, а тихая, вселяющая силу уверенность:
«Дом чувствует тебя, Хозяйка. Пора просыпаться».
глава 4
Я подхожу к крыльцу. Дверь передо мной массивная, из тёмного, почти чёрного дуба, вся в паутине и трещинах. Приглядываюсь — ни навесного замка, ни засова. Ничего, что мешало бы ей открыться.
— Ну что же, — вздыхаю я и берусь за старую железную ручку.
Тяну на себя. Дверь не поддаётся. Пытаюсь толкнуть. Никакого результата. Дерево будто намертво срослось с косяком.
— Видимо, перекосило от старости и сырости, — говорю я белой козочке, которая терпеливо наблюдает за моими бесплодными попытками, с безнадёгой пинаю дверь мыском уже порядком потрёпанной дорожной туфли. Больно. Глупо.
Ставлю чемоданы на крыльцо и опускаюсь на ступеньку. Что же делать? Силы на исходе, ночь приближается, а внутри, наверное, холодно и сыро, как в склепе. Отчаяние снова подбирается к горлу.
В этот момент козочка подходит и тыкается тёплой, бархатистой мордочкой мне в руки. Я на автомате начинаю её гладить по твёрдой головке между рожками. Она ждёт минуту, затем отходит на шаг и снова тыкается, настойчиво, будто пытается отвлечь меня от грустных мыслей.
Поднимаю на неё взгляд. Животное смотрит на меня своими умными, почти человеческими глазами, а потом поворачивает голову к двери, словно указывая.
— Что? — спрашиваю я вслух. — Ты хочешь, чтобы я снова попробовала? Это же бесполезно.
Но козочка упрямо смотрит то на меня, то на дверь. В её поведении столько осмысленности, что во мне просыпается любопытство, и я отгоняя усталость снова встаю на ноги.
— Ладно, ладно. Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Подхожу к двери вплотную, как она. Ощупываю шершавое, состаренное временем полотно, провожу пальцами по косякам. Ищу скрытый засов, кнопку, хоть что-то. Но дерево гладкое, без единой щели или выступа. Ничего.
Коза стоит рядом и смотрит на дверь с таким видом, будто ждёт, когда же я, наконец, соображу, что делать. Она просто уставилась на неё, не двигаясь.
— Брать пример с тебя, что ли? — бормочу я и тоже упираюсь взглядом в тёмную древесину.
Смотрю прямо перед собой, концентрируюсь, пытаюсь силой мысли сдвинуть эту дубовую громадину. Чувствую себя полной дурой, которая гипнотизирует кусок дерева, но нужно же хоть что-то делать.
Так проходит пара минут. В ушах шумит от напряжения и тишины. Я уже готова сдаться, как вдруг...
Всё моё существо пронизывает не звук, а ощущение. Чёткий, беззвучный, но ясный до боли вопрос, рождающийся не снаружи, а изнутри, прямо в сознании:
«КТО?»
Он вибрирует в каменных стенах, в застывшем воздухе, в самом сердце старого дома. Это не голос извне. Это сам дом спрашивает. И ждёт от меня ответа.
Я отскакиваю от двери, как ошпаренная, сердце выпрыгивает из груди и грохочет где-то в горле. По спине бегут ледяные мурашки. Я дико оглядываюсь по сторонам, вглядываюсь в сумеречные заросли — ни души. Только ветер шелестит сухими стеблями бурьяна.
Но моя белая спутница даже не шелохнулась. Она стоит у порога, словно вкопанная, её умные глаза спокойно смотрят на меня. В её позе нет ни капли страха, только терпение и… ожидание.
«Значит… значит, нужно продолжать?» — мысль пробивается сквозь панику.
Судорожно выдыхаю, обнимаю себя за плечи, тру немеющие пальцы рук, пытаясь унять дрожь, и снова делаю шаг вперёд. Дом должен узнать меня. Или… я должна узнать себя.
Я снова упираюсь взглядом в тёмное дерево, вгрызаюсь в него глазами, заставляя себя ждать. И снова, сквозь шум крови в ушах, возникает тот же беззвучный, всепроникающий вопрос:
«КТО?»
— Я… Фаина Бэлл, — выдыхаю я вслух, голос срывается на шёпот.
Ничего. Абсолютно ничего не происходит. Тишина становится насмешкой.
Я в растерянности смотрю на козочку.
— Что я должна сказать? Что не так? — вырывается из меня вопрос, но, естественно, ответа я не получаю.
Делаю глубокий вдох, длинный выдох, снова вдох, снова взгляд, снова вопрос.
— Я Фаина, — говорю я твёрже, — племянница бывшей хозяйки этой усадьбы.
Снова тишина. Козочка беспокойно переступает с ноги на ногу и тихо блеет, будто упрекая меня в непонятливости. Я чувствую, как во мне закипает странное упрямство. Оно сильнее страха, сильнее усталости. Оно вытесняет всё.
Я в ярости упираюсь ладонями в шершавую, холодную древесину.
«Спроси ещё раз, — мысленно бросаю я вызов этому невидимому стражу. — Спроси!»
И он спрашивает.
«КТО?»
И в этот миг во мне всё выстраивается в одну чёткую, неоспоримую линию. Прошлое, Люций, унижение, дорога, эта дверь… Всё это привело меня сюда. Не как гостью, не как родственницу. Я больше не «никто». Я — это она.
Я расправляю плечи, поднимаю голову и отвечаю так громко и уверенно, что эхо разносится по заросшему саду:
— Я хозяйка этого дома!
Воздух застывает. И тогда, следом за моими словами, в сознании рождается бархатный, полный безмерной силы и тепла голос:
«Добро пожаловать домой, Хозяйка. Дом ждал тебя».
Вслед за этими словами раздаётся оглушительный скрежет ржавых петель. Массивная дверь, не тронутая моей рукой, с глухим стоном отходит на несколько сантиметров, замирая, словно приглашая меня войти внутрь.
глава 5
Дверь с тихим скрипом поддаётся моему лёгкому толчку. Я переступаю порог, и воздух ударяет мне в лицо: густой, спёртый, пахнущий пылью, забвением и старой древесиной. Я останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку.
Прямо передо мной — просторный холл с высоким, тёмным от времени потолком, от которого спускается массивная, вся в паутине, люстра. По обе стороны от входа две широкие лестницы с резными перилами ведут на второй этаж. Ступени покрыты когда-то богатыми ковровыми дорожками, но теперь их узор почти неразличим под толстым серым слоем пыли. Сколько комнат наверху, я с ходу не могу разобрать.
На первом этаже слева зияет дверным проёмом столовая. За ней угадывается что-то похожее на кухню. Справа уходит вглубь дома коридор с несколькими закрытыми дверями.
«Интересно, что здесь было...» — тихо думаю я, медленно поворачиваясь на месте. Если столько комнат, значит, тётя явно была не бедной. Я почти её не помню — лишь смутный образ строгой женщины в тёмном платье, приезжала она к нам редко, а к себе в гости не звала. Это наследство досталось мне лишь потому, что тётя была бездетной, а её сестра, моя мама, давно умерла. Если верить памяти и этому слою пыли на всех поверхностях, здесь лет пять точно никого не было.
Так, с чего начать? Сначала лучше поискать воду. Без неё всё бессмысленно.
Я осторожно иду в сторону кухни, стараясь не поднимать пыльных вихрей. Прохожу мимо столовой с огромным овальным столом, бывшим когда-то белоснежным, вокруг стола застыли, как призраки, высокие стулья с бархатной обивкой бардового цвета. На стенах висят картины в рамах, но сюжеты скрыты под серыми саванами всё той же вездесущей пыли. Портьеры у окон тяжёлые, бархатные, и трогать их сейчас даже не хочется, потом всё это нужно будет снимать и выбивать на улице.
За столовой, как я и предполагала, находится кухня. Она большая, с массивной плитой и множеством рабочих поверхностей. В буфетах за мутными стёклами белеет посуда, на нижних полках я различаю очертания чугунных кастрюль и медных ковшиков.
Белая козочка неотступно следует за мной, её копытца тихо цокают по каменным плиткам пола. И вдруг она обходит меня и направляется к небольшому, неприметному шкафчику в дальнем углу кухни. Она останавливается перед ним, тычет мордочкой в деревянную дверцу и принимается блеять — настойчиво, почти требовательно.
— Что там? — подхожу я ближе.
Протягиваю руку и осторожно открываю дверцу шкафчика. Внутри не полки, а... странная конструкция. Медная труба с краном, а под ним — глубокий каменный слив, вделанный прямо в стену.
Сердце замирает от догадки. Я с силой проворачиваю заржавевший маховик крана. Он издаёт пронзительный скрип, из трубы вырывается ржавый воздух, и вдруг... с бульканьем и шипением хлещет чистейшая, ледяная вода.
От радости у меня перехватывает дыхание. Вода! Вообще, никуда идти не нужно! Я снова открываю кран, подставляю ладони под ледяные струи и с наслаждением умываюсь, смывая с лица дорожную пыль и следы слёз. Набрав ещё немного в сложенные лодочкой ладони, осторожно пробую. Вода чистейшая, с едва уловимым привкусом родниковой прохлады.
— Спасибо тебе, — искренне говорю я козочке, которая, кажется, довольна и доверчиво подставляет мне свой лоб для поглаживаний.
Энтузиазм подпитывает меня. Я закрываю кран и продолжаю осмотр. В углу обнаруживаю массивный каменный ящик с тяжёлой крышкой. С трудом открываю её. Внутри прохладный, пахнущий сыростью, временем и чем-то явно испорченным воздух. Это похоже старинный холодильник. На его дне лежит что-то тёмное и сморщенное. Присматриваюсь и с содроганием отшатываюсь — это испорченная временем тушка маленькой птички, возможно, перепёлки. Да, придётся вычищать в первую очередь.